Взывая к Хладной Гавани

      Вампир покидает клан в тиши и тьме, не говорит никому и слова, не ставит в известность. Пускай эти тени растворяются на полотне времён, у него свой путь. Пока зыбкий, туманный, лишь намёком показавшийся, но — он есть. Вампир чувствует себя слепцом, в вечной тьме узревшим очертания, глухим, различившим едва уловимый звук. Топь одиночества вокруг всё еще смыкает объятия, но теперь он знает, как из неё выплыть.       Потому он идёт прочь, скитается по просторам Скайрима и ищет. Выходит к другим порождениям ночи и говорит. Они снисходительны — не видят угрозы в бесклановом бродяге, а цель его поиска во многих отдаётся пониманием.       Спустя сотни тысяч шагов и бесчисленные вопросы он находит того, кто указывает конкретный путь и даёт чёткие инструкции.       Так вампир приходит в пропитанный кровью и жестокостью город на краю Скайрима.       Зимний Маркарт нагоняет тоску. Холодный камень канувших в неизвестность двемеров и равнодушный блеск их металла словно кричат: ты лишний здесь, живой, это царство камней и металла, всё прочее лишь паразиты, плесень!       Быть может жители Маркарта чувствуют крик руин на уровне инстинктов, оттого и ходят мрачными и равнодушными, как камень вокруг. А пока они корчат мрачные лица, возле стен города и внутри них льётся кровь. Порой кажется, что здесь нет незамаранных рук.       Более подходящего города для святилища Отца вампиров не сыскать.       Двадцатого Вечерней Звезды вампир ступает в заброшенный с виду дом и углубляется в извилистые тоннели под ним. Плечи оттягивает шкура саблезуба, чьи когти чуть не порвали самого вампира в клочья. Подношение, без которого к Принцу не советуют приходить.       Он находит Его в самом конце тоннелей. Изваяние черно, словно поглощает свет вокруг, а перед ним столь же чёрная плита — алтарь, едва возвышающийся над полом.       Вампир смотрит на хищный лик, на зубы-лезвия и острые рога. Кажется, о них можно пораниться, просто проведя рукой рядом. Всё в святилище Молага Бала призвано неустанно напоминать о жестокой и опасной природе даэдра.       На мгновение неутолимая бездна голода внутри оборачивается шипастым шаром кистеня и колет беспокойством.       Страхом.       Рука машинальным жестом тянется к пустующей без амулета груди, а в голове бьётся предательская мысль: не слишком ли далеко он пытается зайти?       Но удушающее одиночество тяжелее мимолётного волнения, и вампир кладёт шкуру на низкий алтарь, бормочет слова воззвания. Застывшее сердце тяжелеет камнем, исходит страхом, но не от того, что вампир взывает к одному из самых злых и жестоких даэдра.       Больше всего он боится услышать молчание.       Снова.       Вдруг в момент становится не до страха, все мысли вылетают из головы. Святилище затапливает чужое присутствие столь подавляющее, что невозможно думать о чём-то другом.       Крики замученных душ.       Стоны закованных в цепи рабов.       Им несть числа.       Жестокость всего мира падает на плечи, порабощающий взор прибивает кольями, под ним чувствуешь себя жалким червём, который не должен показываться из своей грязи. Ноги подгибаются, вампир сам не замечает, как опускается на колени. Его глаза распахнуты, не смеют мигать, смотрят на чёрный лик Принца Даэдра.       Присутствие Молага Бала подавляет и ужасает, и то всего лишь крохотная искра его могущества, сверкнувшая из бескрайней тьмы Обливиона.       Ужас вампира равняется дикому безудержному счастью — он не проигнорирован! Бог смотрит на него, и для того не требуется даже вытворять с алтарём непотребства!       Хотя Молаг Бал их скорее одобрит.       — Что это? Очередной вампир приполз искать милости своего создателя? Неужели ты думаешь, что Лорд Порабощения так просто одарит тебя ей?       Экстаз, чистый восторг. Янтарь глаз сияет факелами, губы тянутся в улыбке безумца, вампиру кажется, что он сходит с ума, но до чего он счастлив!       — Нет, мой Принц. Я жажду служить, укажи мне путь.       С ним говорит бог. Грубо, высокомерно, словно прикидывая, не размазать ли букашку по полу, но говорит так, как никогда не говорили боги света — напрямую! Вампир готов слушать любые слова Молага Бала, сколь жестоки и пренебрежительны они ни будут, главное ведь, что они адресованы ему!       Топь его одиночества начинает высыхать.       Рычащий звук — то хмыканье даэдра. Смирение пришлось ему по душе, теперь он смотрит, изучает, оценивает.       Звон цепей и вой душ звучат в его присутствии. Далёкие глаза зрят через святилище и холодными огнями бурят коленопреклонную фигуру насквозь.       — Знай, вампир, что я ценю смерть и страдания, и ты дашь мне их — свои собственные. Не в том смысле, в каком ты подумал, твоя физическая смерть меня не развлечёт. Нет, вампир, ты собственными руками убьёшь и вручишь мне свою душу, которая недавно купалась в свете аэдра. Их след на тебе почти истаял, но я всё равно его чувствую, и мне он отвратителен!       Лязгающий цепями и криками голос громыхает по тоннелям, вызывает инстинктивный порыв вжать голову в плечи, скорчиться эмбрионом, но вампир умудряется его подавить. Если он так сделает, покажет себя жалким и ничтожным. Молаг Бал любит, когда перед ним преклоняются, но презирает слабых.       Он пожирает их и выплёвывает кости в забвение.       — Ты веровал в них всей душой, не так ли? Молился им и бегал в храмы, чтобы бросить к алтарям жалкие монеты и цветы, — голос теперь не гремит, он стелет вкрадчивыми шагами саблезуба, что подбирается к жертве и готовится сомкнуть на её шее пасть. — Такая праведная и чистая душа, но стоило один раз стать пищей, и ты узрел цену своей веры: ничего. Это так? Отвечай!       Только правда. За виляние или ложь последует кара — то вампир чувствует нутром. Но он и не видит смысла лгать, раз для даэдра является открытой книгой.       — Да. Они бросили меня и не ответили на мои просьбы о помощи.       — А ты отчаялся и приполз ко мне. Жалкое зрелище. Но, быть может, ты сможешь развлечь меня и показать, что достоин мне служить.       Смех Молага Бала издевательский, надменный, он бьёт плетью по плоти и заставляет душу сжиматься в испуге. Чувствует вампир нутром, что к нему подкрадывается нечто страшное и неумолимое. Как холодная гибельная пурга, в которой он родился заново. Но он продолжает стоять на коленях и ждать.       Он не отступит.       — Ты продолжаешь отчаянно цепляться за остатки праведности в своей душе. Я чувствую, как ты терзаешь себя пустыми сомнениями, ты колеблешься там, где нужно вонзить клинок и выкрутить до воплей. Убей в себе последний свет! Покажи мне жестокость и осквернение! Найти чистую невинную душу, приведи сюда и уничтожь. Наполни моё святилище слезами и криками, пытай её, пока не умрёт, и чем дольше, тем лучше. Когда ты это сделаешь, тогда я решу, стоил ты моего внимания или нет. Не смей меня разочаровать. Теперь иди.       Присутствие Принца Даэдра пропадает. Цепи не звенят, но сжимаются до трещащих костей напоминанием о взгляде бога.       Вампир подчиняется. Он медленно встаёт с колен и бредёт по тоннелю прочь, сжимает пустоту вместо амулета на груди. Неужели в нём есть ещё что-то от света прошлого хорошего человека? Он думал, всё подчистую смыла река нескончаемого холода и чужой крови, но… наверное, резон в словах даэдра всё же есть.       Иначе бы не случился тот краткий миг сомнения перед призывом.       Но последние осколки света Молаг Бал приказывает растереть в пыль, и жертва эта много больше, чем может показаться.       Король Порчи приказывает вампиру принести в жертву себя самого.       Тот выходит в ночной Маркарт с мрачной решимостью: сделает. Осколки его всё равно битое стекло, их не склеить обратно, не вернуть прежнюю жизнь, так пусть развеиваются пылью по ветру.       Или Молаг Бал тоже замолчит.       Тогда участью одинокого вампира будет лишь раствориться бессмысленной тенью на полотне времён.