Взывая к Хладной Гавани

      Вампир таится во мраке и скользит в тенях, подобно призраку ночи. Он ищет свою жертву.       Полный живых людей город ему мучение и испытание: кровь и биение сердец неустанно бередят инстинкты, хоть вампир старается держаться. Он находит одинокую вдову, которую делает трэллом, и теперь у него есть и еда, и укрытие. Чем хороши дома Маркарта, так это отсутствием окон, ночному хищнику безопасно, как в пещере.       Но он не сидит в укрытии безвылазно, выходит с последним лучом солнца и смотрит, слушает, ищет. Он серьёзно относится к поручению Молага Бала, но теряется: насколько невинную душу нужно брать? А если выберет, так ли она будет чиста? Одно знает: если Королю Насилия что-то не понравится, расплата будет страшной.       А потом вампир встречает Его.       Юноша молодой, едва вышедший из детского возраста, он прекрасен, словно его рождение благословила сама Дибелла. И он чтит её в ответ, приходит в храм почти каждый день, чтобы выйти сияющим, как волшебные светляки магов.       Вампир с первого взгляда понимает: вот, кого он ищет. Но всё равно желает проверить, убедиться, что юноша достаточно чист, чтобы его боль и кровь удовлетворили Отца Мучений. Вампир кутается в сумерки и следует по пятам, слушает дружелюбные открытые речи, ловит искренние улыбки. Он окунается в ночь и проникает в дом, минует незамеченным родителей юноши, находит его комнату по запаху.       И дух его замирает.       Воистину дитя благословлено Дибеллой, что отметила не только его лицо, но и руки. Талант художника, искусник, творец. Комната парня заставлена картинами, что дышат жизнью и… солнцем. Тем самым солнцем, чей свет в далёких снежных пустошах навеки отверг одного из сынов.       Невольно вампир касается пейзажа Друадахских гор в разгар лета. Они не серые и суровые, они такие светлые, что кажется будто солнечное тепло вот-вот прольётся с холста в мир реальный к своему повязанному с ночью зрителю.       Согреет мёртвую плоть, прогонит вечный мороз в груди.       Скайрим ценит воинственную суровость и сталь клинков, а не мягкие кисти искусства. Юноше бы родиться в Сиродиле, там его бы талант оценили по достоинству, позволили бы расти быстрее и выше.       Тогда его бы не было в равнодушном каменном городе, которого коснулась воля Принца Даэдра.       Сердце сжимает хладная рука сомнения. Столь талантливые искусники рождаются раз в сто лет, они должны жить и творить, а не захлёбываться кровью на алтаре под землёй.       Смотря на тёплые солнечные холсты, вампир отчаянно не желает останавливать творящую их руку. Пусть напишет побольше картин, пусть согреет мёртвую душу хотя бы ими.       Но на другой чаше весов вечное одиночество вампирской твари, бессмысленная участь раствориться тенью на полотне времён.       Одна жизнь или пустая вечность?       — Дибелла любит тебя. Она смотрит и говорит. Быть может без слов, но она ведёт твою руку, — шелестит вампир, отнимая руку от Друадахских гор. — Она с тобой. А на меня Стендарр даже не обернулся.       Ненавидь, презирай, завидуй — но не жалей, не сочувствуй. Чужая кровь тебе единственное тепло, всё прочее лишь морок, ложь, подделка.       Боги оставили тебя, так почему кто-то иной смеет купаться в их милости, о которой ты молил на брюхе?       Когда смолчали светлые боги, Молаг Бал ответил. И неважно, что он насмехался, главное, что не игнорировал. Поэтому вампир отдаст ему себя до кончиков пальцев. Во имя собственного смысла. Во имя смерти для молчания.       Вампир уходит прочь тихой тенью, не оглядывается и изо всех сил гонит образ лживого тепла холстов.       Следующим вечером он выходит к жертве.       Юноша идет домой после рынка, как перед ним падает измождённый человек. Лицо его бледно мертвецки, под глазами тени, бескровные губы кривятся от боли.       — Помоги дойти до… до дома, добрый человек… Не могу… В груди болит…       И добросердечный юноша подставляет плечо без раздумий. Лишь уточняет, не лучше ли в храм, на что незнакомец вертит головой и говорит, что дом ближе и ниже.       — Я думал, этот дом заброшен, — удивляется юноша, когда они приходят к одной двемеритовых дверей.       — Уже нет… поможешь… до кровати?..       Незнакомец низко свешивает голову, чтобы скрыть кривую ухмылку. Юноша не чует подвоха даже когда за ним закрывается входная дверь. Он так наивен, что даже вредить ему стыдно.       Однако в спальне незнакомец резко выздоравливает, чтобы схватить юношу и уволочь в тоннели. Жертва начинает кричать и вырываться, но тщетно. Камень Маркарта глух к чужим бедам, криков никто не услышит. Никто не поможет.       Вампир бросает парня на низкий алтарь. Лязгает металл — похожие на когти колья смыкаются вокруг жертвы клетью. А перед даэдрической пастью святилища восстаёт из металла пугающая булава, что щерится по все стороны шипами и скалится ликом Молага Бала.       Жестокий взор Принца Даэдра пронзает тьмой далёкого Обливиона, но Молаг Бал не говорит ни слова.       Ни к чему. Что делать дальше и дитя поймёт.       Тяжесть булавы в руке, дрожащее дыхание пленника в клети. Вампир смотрит на это прекрасное дитя, но перед взором его тёплый свет Друадахских гор, как глаза ни закрывай.       Нет, ложь, это тепло — обман! Истинное отныне лишь в чужой крови!       Вампир запрещает себе колебаться в святилище своего повелителя, хватает руку художника, вытягивает из клети, вопреки сопротивлению, прижимает к полу. Надо только сделать первый удар, дальше дело пойдёт проще. Так говорил капитан когда-то, наставлявший рекрутов на путь меча и крови.       Он был прав.       Булава опускается на тонкие изящные пальцы.       Хруст.       Истошный вопль. Но не просто боль звучит в нём, а самое настоящее отчаяние.       — Ты больше не породишь лживое тепло этими руками, — шипит вампир, а ноздри трепещут от запаха свежей крови совсем рядом.       Но вместо клыков на руку жертвы вновь падает булава.       Крик.       Удар и крик.       Кошмарный хруст и хлюпанье.       Удар и крик.       Шипастая булава отрывает два пальца, оставшиеся болтаются на сухожилиях.       Ночь пожирает Друадахские горы.       Юноша в клети корчится, воет, рыдает. Вампир смотрит на изувеченную кисть, что теперь похожа на не поддающиеся опознанию останки какого-нибудь мелкого животного, которое вдоль и поперёк десятки раз переехала гружёная телега. Булава оттягивает руку и от неё исходит такой же потусторонний холод, что живёт в груди ночного охотника.       Исходит и ползёт, вбивая клинья в душу с каждым ударом, словно гвоздями заколачивает гроб последнего света.       И вампир уже не понимает, от чего же колебался ранее. Ведь это так просто — взять и ударить. Сильный пожинает слабого, такова вечная истина мира, как её ни прячь. Так уж вышло, что юноша-художник оказывается слаб. Слаб до отвращения, что хочется покарать его сильнее.       Желанию вампир не противится, он хватает вторую руку художника и бьёт. Слушает чавканье кровоточащей плоти, облизывается от вскидывающейся жажды, упивается криками и хрустом костей.       Булава забивает последние гвозди в гроб света.       Молаг Бал сжимает когти на душе вампира и впрыскивает в неё Обливион.       А вампир уже не удивляется своим минувшим колебаниям, он выбрасывает память о них и смеётся, упивается болью и плачем своей жертвы. Струны лучшей лютни Тамриэля ничто по сравнению с мелодией агонии и отчаяния!       Он хочет ещё.       — З-за-а-а что-о-о?.. — скулит кусок мяса в чёрной клетке.       О, у вампира есть ответ! Ради себя! Во имя Молага Бала! Однако не эти цели слетают с его губ, вовсе нет. Он скалит клыки в злом веселье и говорит причину во имя издёвки:       — Просто так.       Просто так в далёких снегах сломали жизнь ему. Но в сердце его больше нет сожалений, лишь торжество, смысл и желание искупаться в чужих страданиях ещё немного.       Вампир хватает юношу за волосы и подтаскивает голову поближе к кольям. Прекрасное лицо, благословлённое Дибеллой, больше не выглядит таковым. Губы искусаны в кровь, сопли льются из носа, щёки блестят от слёз, а глаза красны, как воспалённые края раны. Однако, высохни влага и омой лицо вода, оно вновь станет прекрасным ликом.       Нет, больше никогда.       Острые грани булавы рассекают щёку алыми рытвинами. Потом ещё. И ещё.       Потом вторую.       Нос.       Лоб.       Проходят поперёк глаза — он вытекает белёсой субстанцией, мешается с кровью.       Раздирают в клочья губы, обнажая вымазанные в крови зубы.       У мяса уже нет сил выть, оно лишь стонет и еле дёргается ответом на новую рану. Оно должно было пасть в забытие от боли ещё на руках, но не под взором Молага Бала, не на его алтаре. Мучитель Людей ведёт руки своего порождения и упивается агонией слабого. Цепи его безжалостной воли оплетают душу и сознание, не позволяют им покинуть тело.       Запрещают прерывать его веселье.       Вампир чувствует довольство своего Повелителя и улыбается счастливо, осматривает своё творение. Руки художника что кроваво-костяные веники, лицо мясная маска, и тот ещё дышит, чувствует, стонет.       — Дибелла благословила тебя. Она подарила тебе прекрасное лицо и руки творца, а я их забрал, — шепчет вампир прямо в ухо мясу. — Ты знаешь, что таким ты ей не нужен? Боги не помогают, они выкидывают как мусор тех, кто перестал им подходить. Я хочу чтобы ты тоже это понял… Чтобы познал отчаяние и одиночество, как познал я, когда меня бросили боги… Страдай, ненужное дитя Дибеллы!       Вместо милосердия смерти мясо познаёт клыки вампира. Горячая-горячая кровь, такая вкусная и тёплая, она греет нутро лучше каких-то там картин, как он мог думать иначе? Как же он был глуп и наивен, пока не нанёс первый удар!       Вампир отрывается от шеи, слушает слабое дыхание и оттягивает веко уцелевшего глаза мяса. Цвет его — весеннее небо. Но вскоре голубизну поглотит янтарь тлеющего во тьме ночи факела. Вампир то знает.       Ведь Молагу Балу тоже нравится свершённый им выбор.       — Неплохо, вампир. Своей жестокой выходкой ты убил сразу две души — свою и чужую, как я тебе и приказал. Так и быть, за то, что ты меня позабавил, я достойно награжу тебя.       Голос даэдра шелестит подобно ветру в тоннелях, но пробирает глубже костей — до самой души, осквернённой и извращённой безвозвратно. Вампир склоняет голову в почтении и обращается в слух.       — Вот тебе моё благословение, с ним ты будешь разносить мою волю везде, где ступит твоя нога, как ты того хотел. Забудь о том, что у тебя когда-то были личность и душа, теперь в твоей оболочке живёт лишь завет моей Хладной Гавани! И ещё одно. Верни булаву на место, тебе она больше не понадобится.       Пускай. У вампира есть дар более ценный.       Он откидывает голову и счастливо смеётся. Он — вестник воли Молага Бала. Глашатай насилия и жестокости. Вот его цель, которая поведёт его сквозь ночь и вечность, и большего ему не надо!       Света больше нет.       Лишь мёртвая тьма Хладной Гавани.