Если ты меня увидишь — не верь мне

Люцифер приехал на этот раз не в полдень, а ранним утром — в шесть тридцать, когда небо только начинало светлеть, а в отеле спали все, кроме Хаска, который никогда не ложился до рассвета, и Аластора, который почти не спал вообще. Аластор услышал звук мотора из открытого окна кабинета. Старый синий седан, паркующийся у тротуара. Щелчок выключенного зажигания. Тишина. Он не пошёл встречать. Наблюдал из окна, как Люцифер выходит из машины, потягиваясь — движение было небрежным, почти грациозным, но Аластор заметил, как блондин коснулся поясницы, будто что-то болело. Как огляделся по сторонам — быстрым, профессиональным взглядом, оценивая обстановку. Как поправил воротник куртки и направился к чёрному входу, которым пользовались только сотрудники. Не хочет никого будить, — понял Аластор. — Или не хочет, чтобы его видели. Он спустился на первый этаж через чёрную лестницу и встретил Люцифера в коридоре у подсобки. — Ранний визит, — заметил Аластор. Люцифер не вздрогнул. Даже бровью не повёл, хотя Аластор специально ступал бесшумно — проверял реакцию. — Не люблю спать дольше пяти, — ответил блондин, проходя мимо. — Кофе будете? — Я не пью кофе после шести утра. — Ваше право. Я сделаю себе. Он зашёл в подсобку, и через минуту оттуда потянулся аромат свежесваренного эспрессо — тёмный, терпкий, с нотами шоколада и вишни. Аластор, сам того не желая, втянул носом воздух. — Вы всё же хотите, — сказал Люцифер, не оборачиваясь. — С чего вы взяли? — Потому что стоите в дверях и нюхаете. Как пёс, который учуял мясо. Аластор рассмеялся — негромко, но искренне. — Вы всегда так говорите с теми, кто выше вас на голову? — Я всегда говорю правду с теми, кто всё равно её не услышит, — Люцифер повернулся, протягивая ему чашку. — Пейте. Выглядите так, будто не спали всю ночь. — А вы? — Я всегда так выгляжу. Они стояли в узком пространстве подсобки, разделённые только парящим кофе и тишиной утра. Аластор смотрел на Люцифера — на мешки под глазами, на бледную кожу, на слишком острые ключицы, выглядывающие из-под ворота свитера. — Вам нужно есть больше, — сказал Аластор. — Вам нужно не лезть не в своё дело, — ответил Люцифер. — А если я хочу лезть? — Тогда я уйду. — Вы не уйдёте. Чарли будет расстроена. Люцифер сделал глоток кофе, не отводя взгляда. В полумраке подсобки его глаза казались почти белыми — прозрачными, как вода в горном ручье. — Что вам от меня нужно, Аластор? — спросил он тихо. — Правда. Без улыбок и без игры. Аластор задумался. Не притворяясь — действительно задумался, потому что вопрос застал его врасплох. Что ему нужно? Он не знал. Или знал, но не хотел себе признаваться. — Я хочу понять, — сказал он наконец. — Почему вы врёте. — Все врут. — Вы вруте даже себе. Говорите, что у вас всё нормально. Что вы справляетесь. Что вам не нужна помощь. — Мне не нужна помощь. — Вы врёте, — повторил Аластор. Люцифер поставил чашку на стол. Его пальцы — тонкие, длинные, с идеально ухоженными ногтями — слегка дрожали. Не от страха. От напряжения. — Да, — сказал он наконец. — Вру. И что дальше? Вы станете моим спасителем? Придёте с белым флагом и предложите выплакаться в жилетку? — Нет. — Тогда что? Аластор сделал шаг вперёд. Люцифер не отступил. Теперь они стояли почти вплотную — Аластору пришлось слегка наклонить голову, чтобы смотреть в глаза собеседнику. — Я хочу знать, — сказал Аластор, понизив голос до шёпота, — что делает человека настолько сломленным, что он перестаёт просить о помощи. Даже когда умирает внутри. Люцифер смотрел на него долгую секунду. — А вы? — спросил он. — Что делает человека настолько пустым, что он перестаёт чувствовать что-либо, кроме интереса к чужой боли? Аластор замер. Никто — никто — не задавал ему этого вопроса. Никто не смотрел так пристально, так глубоко, будто видел не маску, а то, что под ней. То, что Аластор сам старался не замечать. — Вы меня боитесь? — спросил он вместо ответа. — Нет, — сказал Люцифер. — Я вас понимаю. И это страшнее. Он обошёл Аластора по дуге — шире, чем требовалось, оставляя между ними расстояние. Вышел из подсобки и направился в гостиную, где уже начинал заниматься серый утренний свет. Аластор остался стоять с чашкой в руке. Кофе остыл.

***

Следующие три дня Аластор не скрывал своего интереса. Это было заметно всем. Хаск начал коситься с подозрением. Энджел делал двусмысленные замечания. Даже Ниффти, которая обычно была погружена в свои мысли, спросила у Аластора прямо за завтраком: — Ты влюбился, папа? — Нет, — ответил Аластор спокойно. — А чего тогда глазеешь? — Я наблюдаю. — Это называется «глазеешь», — авторитетно заявила Ниффти и ушла мыть полы. Люцифер делал вид, что не замечает. Он общался с Чарли, помогал Вэгги с бумагами, готовил кофе для постояльцев, даже пару раз улыбнулся — своей вежливой, ничего не значащей улыбкой. Но Аластор видел, как напрягаются его плечи, когда он чувствует на себе чужой взгляд. Как он избегает оставаться с управляющим наедине. Как он врёт, что всё в порядке. На третий день Чарли уехала по делам, забрав с собой Вэгги. Энджел заперся в своей комнате с головной болью. Хаск вышел курить. Ниффти убиралась в дальнем крыле. В отеле остались только Аластор и Люцифер. Это не было случайностью. Аластор проследил, чтобы так вышло. Не приказывал — просто... подстроил. Он нашёл Люцифера в библиотеке — маленькой, пыльной комнате на втором этаже, куда почти никто не заходил. Блондин сидел на подоконнике с книгой в руках, поджав ноги под себя. В полосе утреннего света он выглядел почти нереально — слишком бледный, слишком тонкий, слишком тихий. — Вы знали, что я здесь, — сказал Люцифер, не поднимая головы. — Знал. — И пришли. — Пришёл. Люцифер закрыл книгу. Аластор заметил название — сборник стихов. Старый, потрёпанный, с загнутыми уголками страниц. — Вы читаете поэзию? — спросил Аластор. — А вы убиваете людей, — ответил Люцифер. Тишина. Аластор не дрогнул. Не изменил выражения лица. Но внутри — глубоко, там, где он обычно ничего не чувствовал — что-то дёрнулось. — Откуда вы знаете? — спросил он ровно. — Чарли рассказывала. Не подробности. Просто... — Люцифер наконец поднял на него взгляд. — Она сказала, что вы опасны. Что с вами лучше не связываться. Что вы носите улыбку как оружие. — И вы всё равно приехали. — Я приехал не к вам. Я приехал к сестре. — И остались. Хотя знаете, кто я. Люцифер пожал плечами. — В этом мире все кого-то убивают. Одни — тела. Другие — души. Вы хотя бы честны в своей чудовищности. — Вы считаете меня чудовищем? — А вы себя — нет? Аластор медленно улыбнулся. Настоящей улыбкой — той, от которой у Хаска немели пальцы. — Иногда, — сказал он. — Но обычно я считаю себя просто... эффективным. Люцифер усмехнулся. Коротко, беззвучно. — Эффективный монстр, — повторил он. — Звучит как название плохого фильма. — А вы? Кем вы себя считаете? Вопрос повис в воздухе. Люцифер посмотрел в окно. За стеклом медленно плыли облака, отбрасывая тени на двор отеля. — Выжившим, — сказал он наконец. — И это всё, чем я хочу быть. — Вы врёте. — Сегодня — нет. Аластор сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он двигался медленно, давая Люциферу время отступить или сказать «нет». Блондин не двинулся. — Покажите мне, — тихо попросил Аластор, останавливаясь в шаге от подоконника. — Что? — Шрамы. Люцифер побледнел. Не сильнее — бледнее уже некуда, — но его лицо как-то заострилось, будто кости проступили сквозь кожу. — Откуда вы... — Я внимательный, — сказал Аластор. — Вы носите рубашки с длинными рукавами даже в жару. Вы не раздеваетесь при посторонних. Вы дёргаетесь от прикосновений. Вы не смотрите на своё отражение в стеклянных дверях. — Он наклонил голову. — Это не потому, что вы стесняетесь своего тела, Люцифер. Это потому, что вы боитесь, что кто-то увидит то, что вы прячете. Люцифер смотрел на него. Глаза его стали огромными — два ледяных озера в обрамлении тёмных ресниц. — Вы больной человек, Аластор, — сказал он тихо. — Да, — согласился Аластор. — Но я прав. Они смотрели друг на друга. Секунды тянулись как часы. А потом Люцифер медленно, очень медленно, закатал левый рукав свитера. Кожа на внутренней стороне предплечья была испещрена шрамами. Не старыми, не новыми — средними. Белые полосы, пересекающиеся, накладывающиеся друг на друга, образующие сложный узор, который можно было прочесть как карту боли. — Не всё, — сказал Люцифер, не глядя на свою руку. — Но достаточно, чтобы вы поняли. Аластор смотрел на шрамы. На линии, которые кто-то — он сам, только он сам — провёл по своей коже, чтобы заглушить другую боль. — Когда вы остановились? — спросил Аластор. — Полгода назад. — Почему? Люцифер опустил рукав. — Потому что Чарли заплакала. Увидела кровь на моей рубашке. Сказала, что не хочет хоронить ещё одного члена семьи. — И вы послушались. — Я всегда слушаюсь Чарли. Это единственный человек, ради которого я готов жить. — А ради себя? Люцифер не ответил. Аластор вдруг понял, что стоит слишком близко. Что его пальцы — когда он успел их поднять? — замерли в дюйме от лица блондина, почти касаясь щеки. Он убрал руку. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что показали. — Я показал не вам, — Люцифер спрыгнул с подоконника и направился к двери. — Я показал монстру в зеркале. Чтобы он знал — я не боюсь его. Он вышел. Аластор остался в библиотеке, глядя на пустой подоконник, на котором ещё сохранилось тепло чужого тела. Шрамы, — думал он. — Он резал себя. Не потому, что хотел умереть. А потому, что хотел чувствовать что-то, кроме боли. Я знаю это чувство. Аластор закрыл глаза и сделал глубокий вдох. В груди горело. Не больно. Скорее... горячо. Как после хорошего виски. Как перед тем, как сделать то, что изменит всё. — Люцифер, — прошептал он в пустоту. Имя обожгло губы.

***

Вечером Хаск отозвал Аластора в сторону. — Ты роешь слишком глубоко, — сказал бармен, понизив голос. — Я видел, как ты на него смотришь. — И как я смотрю? — Как голодный пёс на кусок мяса. — Хаск помолчал. — Он не кусок мяса, Аластор. Он сломанный человек. И если ты сделаешь ему больно, Чарли тебя никогда не простит. — Я не собираюсь делать ему больно. — А что ты собираешься? Аластор улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти нежной — и от этого особенно жуткой. — Я собираюсь понять, — сказал он. — А потом... посмотрим. Хаск покачал головой и отошёл к бару, бормоча под нос проклятия. Аластор остался стоять у лестницы, глядя на дверь комнаты, где временно поселился Люцифер. Завтра Чарли вернётся. Завтра всё снова станет как прежде. Но сегодня — сегодня у него была ещё одна ночь. И он собирался использовать её с умом.