Если ты меня увидишь — не верь мне

Ночь в отеле «Хазбин» никогда не была тихой. Всегда кто-то ходил, кто-то говорил, кто-то плакал или смеялся во сне. Но в эту ночь тишина стояла особенная — тяжёлая, густая, как патока. Аластор ждал до двух часов. Он слышал, как Хаск поднялся к себе в комнату на третьем этаже. Как затихли шаги Энджела, который обычно метался до полуночи. Как Ниффти что-то бормотала во сне за стеной. И как Люцифер не спал. Аластор знал это по дыханию — едва уловимому шороху за дверью комнаты для гостей. Блондин лежал без движения, но его дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым для сна. Он не спал. Он ждал. Чего? — подумал Аластор. — Меня? Он не стал стучать. Просто повернул ручку — незаперто, конечно незаперто, Люцифер был слишком умён, чтобы запираться там, откуда не было другого выхода, — и вошёл. Комната была маленькой, рассчитанной на одного человека. Окно выходило во внутренний двор, занавески задёрнуты. На тумбочке горела ночная лампа — тусклый жёлтый свет, который не резал глаза, но позволял видеть. Люцифер сидел на кровати, привалившись спиной к изголовью. Колени подтянуты к груди, одеяло наброшено на ноги. В одной руке — телефон, но экран погашен. Другая лежала поверх одеяла, сжатая в кулак. Он не выглядел испуганным. Он выглядел так, будто всю жизнь готовился к этому моменту. — Я знал, что вы придёте, — сказал Люцифер. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Знали, — согласился Аластор, закрывая за собой дверь. — И не ушли. — Куда? Это ваш отель. Если вы хотите меня найти, вы найдёте. — Вы не боитесь? Люцифер поднял на него глаза. В полумраке они казались тёмными — серыми, как зимнее небо. — Я боюсь не вас, — сказал он. — Я боюсь того, что вы во мне увидите. Аластор медленно обошёл кровать, встал так, чтобы между ними не было преград. Люцифер следил за ним взглядом, но не отводил глаз. — Вы сказали днём, что я больной, — тихо начал Аластор. — Это правда. Я болен. Но не в том смысле, в котором вы думаете. — И в каком же? Аластор помолчал. Потом, не говоря ни слова, начал расстёгивать пуговицы рубашки. Люцифер не дёрнулся. Только сжал пальцы на одеяле сильнее. Рубашка упала на пол. Аластор повернулся к нему спиной, подставив свет лампы. Шрам начинался на левой лопатке и тянулся вниз по позвоночнику, пересекая поясницу и уходя за ремень брюк. Он был старым — давно зажившим, но заметным: неровная, рваная линия, которую не могла скрыть никакая пластика. И поверх шрама — татуировка. Чёрная змея с блестящей чешуёй, обвивающая позвоночник, раскрывающая пасть там, где шрам был самым глубоким. Змея, которая будто выползала из раны. Люцифер смотрел молча. Долго. — Кто? — спросил он наконец. — Не кто. Что, — Аластор повернулся к нему лицом. — Осколок стекла. Мне было восемь. — Восемь лет? — Отец бил мать. Однажды она упала на стеклянный столик. Я поднял её, осколок попал мне в спину. Я даже не заметил сразу — было не до того. — Она выжила? — Нет. Он убил её в следующий раз. А я убил его. Спустя много лет. Но убил. Слова падали в тишину, тяжёлые, как камни. Люцифер смотрел на шрам. На змею. На лицо Аластора, на котором не было привычной улыбки. — Вы не чудовище, — сказал он вдруг. — Нет? — Чудовища не помнят боли других. А вы помните. Вы просто... спрятали её туда, где она не мешает. Аластор наклонил голову. — А вы? Где вы прячете свою боль? Люцифер закрыл глаза. На секунду — на одну короткую секунду — его лицо стало уязвимым. Беззащитным. Таким, каким оно было, наверное, в детстве, до того как... — Я не прячу, — сказал он. — Я перекраиваю. В кожу. В шрамы. В тишину. Он откинул одеяло. На нём были свободные домашние штаны — лёгкие, почти пижамные. Люцифер не встал. Не сделал лишнего движения. Просто раздвинул ноги — медленно, будто преодолевая себя на каждом сантиметре, — и взялся за край штанины. — Вы хотели увидеть, — сказал он, глядя прямо на Аластора. — Смотрите. Он закатил штанину до самого паха. Бёдра были испещрены шрамами. Не так, как руки. Не аккуратные белые линии, а что-то гораздо более страшное. Тонкие, частые порезы, идущие параллельными рядами, как нотный стан. Некоторые старые, побелевшие до прозрачности. Другие — розовые, ещё не до конца зажившие. Третьи — совсем свежие, но такие тонкие, что Аластор понял: это не лезвие. Это что-то другое. Осколок. Стекло. — Чтобы не было видно, даже когда я в плавках, — тихо сказал Люцифер, не глядя на свои ноги. — Чарли не знает. Никто не знает. Только я и теперь вы. Аластор смотрел. Не отворачивался. Не делал вид, что не видит. Смотрел — на каждый шрам, на каждую линию, на карту боли, которую этот человек начертил на собственном теле. — Вы делали это не потому, что хотели умереть, — сказал он. Голос его был хриплым, чужим. — Нет. — Чтобы заглушить что-то. — Да. — Что? Люцифер поднял голову. В его глазах стояли слёзы — но ни одна не упала. Он не позволял им упасть. — Прикосновения, — сказал он. — Когда боль причиняет кто-то другой, она невыносима. Но когда ты причиняешь её себе сам — ты контролируешь её. Ты знаешь, когда она придёт. Как сильно. Где. — Он помолчал. — Это единственный способ оставаться хозяином собственного тела. Аластор опустился на край кровати. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. — Ваш отец, — сказал он. Это был не вопрос. — Да, — Люцифер не отрицал. — Он не пил, когда мама была жива. А после её смерти... он видел в Чарли её убийцу. А во мне — её. Я был похож на неё. Те же волосы. Тот же цвет глаз. И когда он напивался... — Не продолжайте, — перебил Аластор. — Почему? Вы хотели знать. — Я хотел знать правду. Но не так. Не когда вы смотрите на меня так, будто я тот, кто будет использовать эту правду против вас. Люцифер моргнул. Слёзы всё-таки упали — одна, вторая. Он вытер их тыльной стороной ладони, резко, почти сердито. — А вы не будете? — спросил он. — Нет. — Почему я должен вам верить? — Потому что я показал вам свой шрам. — Аластор коснулся своей груди, там, где змея обвивала ключицу. — Я никому его не показывал. Даже Чарли. Даже Ниффти, которую считаю дочерью. Только вы. — Это не ответ. — Это всё, что у меня есть. Они сидели в полумраке, два сломанных человека, разделённые шрамом длиною в жизнь. Люцифер опустил штанину, пряча бёдра. Аластор накинул рубашку на плечи, не застёгивая. — Что теперь? — спросил Люцифер. — Не знаю, — честно ответил Аластор. — Я привык контролировать всё. Но вы... вы не поддаётесь контролю. — Это комплимент? — Это констатация факта. Люцифер почти улыбнулся. Почти. — Вы не закончили, — сказал он. — Вы пришли не только за этим. — Я пришёл сказать, что понимаю. Не жалею — вы не вынесете жалости. Понимаю. Потому что сам убил человека. Потому что сам ношу шрамы. Потому что сам улыбаюсь, когда хочется выть. — И что дальше? Аластор посмотрел на него долгим взглядом. Впервые за много лет он не знал, что сказать. Не потому, что врал. А потому, что правда была слишком большой. — Я хочу, чтобы вы остались, — сказал он наконец. — Не в этом отеле. В моей жизни. Люцифер замер. — Зачем? — Потому что вы первый человек за двадцать лет, который посмотрел на меня и не испугался. Который не попытался меня переделать. Который просто... принял. — Я не принимаю, — возразил Люцифер. — Я наблюдаю. Как и вы. — Тогда будем наблюдать вместе. Тишина. Где-то в коридоре скрипнула половица — возможно, Хаск пошёл на кухню за водой. Но здесь, в этой маленькой комнате, время остановилось. — Хорошо, — сказал Люцифер. — Но без обещаний. Без клятв. Я не умею в них верить. — Договорились. Аластор протянул руку. Не для пожатия — просто ладонью вверх, как предложение. Люцифер смотрел на эту ладонь — широкую, тёмную, с длинными пальцами, которые, он знал, могли убить. Медленно, очень медленно, он вложил в неё свою — холодную, тонкую, дрожащую. — Вы боитесь, — сказал Аластор. — Да, — ответил Люцифер. — Впервые за долгое время. Не боли. Не прошлого. Вас. — Меня? — Того, что вы станете причиной, по которой я захочу жить. Аластор сжал его пальцы — осторожно, как хрупкую птицу. — А это плохо? — Это самое страшное, что может случиться с человеком, который научился выживать, но не научился жить. Они сидели так до рассвета — держась за руки, слушая дыхание друг друга. Не говорили. Не двигались. Просто были. А когда за окном начало светлеть, Люцифер убрал руку. — Мне нужно готовить кофе, — сказал он. — Утром Чарли проснётся. — Я помогу, — сказал Аластор. — Вы не умеете готовить кофе. — Научусь. Люцифер посмотрел на него. В сером утреннем свете его глаза казались живыми — впервые за всё время. — Ладно, — сказал он. — Идёмте. Они вышли в коридор вместе. Руки не касались, но шли плечом к плечу — так близко, как только могли два человека, которые боялись прикосновений. В подсобке, пока закипала вода, Люцифер вдруг сказал: — Вы не спросили, почему я перестал резать себя. — Вы сказали — из-за Чарли. — Это часть. Но не вся. Аластор ждал. — Я встретил человека, — сказал Люцифер, глядя в стену. — Не вживую. По голосу. Он вёл ночную программу на радио. Говорил о разных вещах — о книгах, о музыке, о том, что значит быть живым. И у него был голос... такой голос, под который хотелось не умирать. А просыпаться. Аластор замер. — Как называлась программа? — спросил он, хотя уже знал ответ. — «Радиоволна», — сказал Люцифер. — Её вёл человек, который называл себя Аластор. Но это, наверное, просто совпадение. Он повернулся. Аластор стоял неподвижно, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Вы слушали меня, — сказал он. — Вы слушали моё радио. — Каждую ночь, — тихо сказал Люцифер. — Два года. Это единственная причина, по которой я согласился приехать, когда Чарли позвала. Я хотел увидеть голос, который заставил меня отложить лезвие. Вода в чайнике закипела. Пар поднимался к потолку, заволакивая пространство между ними. — Люцифер, — сказал Аластор. Его голос дрожал — впервые за двадцать девять лет. — Не надо, — перебил Люцифер. — Не говорите ничего. Просто... сделайте кофе. Мы оба знаем, что это ничего не меняет. Я всё ещё сломан. Вы всё ещё опасны. Но теперь мы знаем друг о друге то, чего не знает никто. — И это делает нас... — Сообщниками, — закончил Люцифер. — В преступлении под названием жизнь. Аластор улыбнулся. Впервые — не маской, не оружием, а просто улыбкой человека, который вдруг понял, что не один. — Кофе так кофе, — сказал он. И они стояли рядом в маленькой подсобке, пока за окном вставало солнце, и в этом молчании было больше смысла, чем в тысяче слов.