На дистанции

      Как только тяжёлая дверь за Даней захлопнулась, меня будто током прошибло. Начался лютый шкуроход: я метался по хате, выворачивая полки в поисках аптечки. В башке пульсировало — нужны были хоть какие-то обезболы, чтобы просто не сдохнуть от этой навязчивой мысли. Я в этой теме понимаю, не раз приходилось жрать колёса горстями, когда на отходах кости выворачивало или когда на диком стрессе накрывало так, что зубы крошились.        До сих пор в голове не укладывается: я, нормальный вроде пацан, сам ходил и раскидывал эту дрянь по кустам. Аж передёргивает, сука, до тошноты. Мерзость же голимая.        На кухне, в нижнем ящике, наткнулся на обычный пластиковый контейнер. Рывком открыл — пахнуло больничкой, старым йодом и какими-то порошками. Руки тряслись, пока я разгребал этот хлам. Блистер наполовину пустой, но мне хватит. Выдавил сразу три таблетки, закинул в топку и присосался к крану с холодной водой. Глотал жадно, обжигая горло ледяной струёй.        Сгрёб всё обратно, задвинул ящик. Вроде как успокаивал себя: мол, ну а чё такого? Работа как работа, зато теперь «крыша» бетонная — менты прикормленные, да Даня с волыной за поясом. Но внутри всё равно колышматило, как при лихорадке. Совесть — она ведь не фраер, её просто так не забакланишь.       Прошло часа два. За окном уже небо начало седеть, предрассветная муть заливала город, а сон ни в одном глазу. И тут — щелчок замка. Даня вернулся. Дверь захлопнулась коротко, по-хозяйски. Я замер на диване, глядя в коридор, откуда вынырнула рыжая макушка. Вид у него был бодрый, что меня ещё больше выбесило.       — Чё не спим, боец? — голос у него был резкий, как удар хлыстом по тишине. — Ты в таком состоянии как работать собрался? На ходу выключаться будешь?       — Обычно, — буркнул я, отворачиваясь к стене. Сил на длинные базары не было.       — Опять зубы скалишь? — Даня привалился к косяку, скрестив свои татуированные ручищи на груди. Глаза недобрые, холодные.       — Отъебись уже, а, — прошипел я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает злоба.       Даня подорвался с места быстрее, чем я успел моргнуть. В два шага оказался рядом, мёртвой хваткой вцепился мне в грудки и тут же, без предупреждения, в скулу прилетел тяжёлый кулак. В голове будто граната взорвалась — вспышки, звон, темнота на секунду. Я мешком свалился на диван, пытаясь проморгаться.       — Я, кажется, русским языком просил: со мной фильтруй базар, — прошипел он сверху, и я почувствовал запах его сигарет и адреналина.       — Не нравится — вези меня к Дэну, — я оскалился, размазывая кровь по лицу и вжимаясь в обивку.        — Ты мне ещё, сука, условия ставить будешь? — он наклонился ниже, заглядывая мне прямо в зрачки. В его взгляде не было ярости — только холодная уверенность хозяина.       Я из последних сил толкнул его тяжёлую тушу в грудь. Он качнулся, но с места не сдвинулся, только глаза сузил ещё сильнее.       — Я готов впахивать, — выплюнул я ему в лицо. — Но в этой клетке с тобой сидеть больше не могу.        — Я, кажется, тебя не спрашивал, чё ты там можешь, а чё нет, — Даня окончательно сорвался с нарезки.        В глазах у него полыхнуло чем-то совсем диким, первобытным. Он рывком подался вперед, и его пальцы, сухие и жёсткие, как стальные клещи, сомкнулись на моём горле. Сдавил так, что кадык хрустнул.        — Здесь не ты рамсы путаешь и условия ставишь, а я. Слышишь меня, мясо? Я здесь закон! Это, сука, понятно?! — заорал он мне прямо в лицо, обдавая запахом адреналина и злости.       Мир вокруг поплыл. Воздух застрял где-то в районе груди, лёгкие начало жечь, будто я уксуса хлебнул. Я судорожно вцепился в его запястья, пытаясь отодрать эти чёртовы пальцы, ноги сами собой начали сучить по ковру, выбивая дробь. В голове зашумело, как в неисправном радио, а перед глазами посыпались искры — яркие, белые, предвещающие скорую отключку. Я пытался что-то выдавить, но из горла летел только жалкий, свистящий хрип.        — Я переспрашиваю, животное... Это понятно, сука?! — он тряхнул меня, как паршивого кота, и в этот раз в его голосе было столько бешеного давления, что сопротивляться просто не осталось воли.       Я быстро, насколько позволяла хватка, закивал. Сил не было даже на то, чтобы просто смотреть ему в глаза. Тут же Даня разжал пальцы. Прилив кислорода ударил по мозгам так больно, что я чуть не выключился. Он буквально отшвырнул меня обратно на диван, как надоевшую игрушку, и замер надо мной, закрывая собой тусклый свет из окна. Огромный, бесчувственный, как бетонная плита.       — Чтоб я больше этой гнили от тебя не слышал, — ледяным тоном бросил он, поправляя куртку. — В час дня будь как штык. Отработаешь — будешь жить. Нет — закопаю под тем же кустом, где закладку оставишь.        Он развернулся на пятках и скрылся в своей спальне, захлопнув дверь с таким грохотом, что на кухне что-то звякнуло.        Я остался сидеть в полумраке, прижимая ладонь к горящему горлу. Каждая клеточка тела вибрировала от унижения. Мразь сумасшедшая. Реально, чёрт сорвавшийся. Я смотрел на свои руки и понимал: вот она, цена моей «безопасности». Ты хотел крышу? Получай. Теперь ты не человек, ты — функция. Ты — длинные ноги, которые должны быстро бегать, и руки, которые должны тихо прятать дурь. А твоё «я», твои принципы и твое «не могу» — это теперь просто мусор, который Даня будет вытряхивать из тебя кулаками каждый раз, когда ему покажется, что ты слишком много о себе возомнил.

***

      Ровно в час мы уже стартанули в «штаб». Всю дорогу в салоне висела такая тишина, что слышно было, как кровь в висках пульсирует. Даня сидел за рулём неподвижно, как гранитный памятник собственной важности, а я вжимался в сиденье, стараясь даже не дышать в его сторону.        Приехали. Он молча довёл меня до «рабочей» зоны, а сам свалил к Давиду перетирать за дела серьёзные.        Я зашёл внутрь. Дэн уже вовсю кипел в работе: сидел сгорбившись над столом, на котором весы, зиплоки и куча белого дерьма. Фасовал эту дрянь по пакетикам, сосредоточенный такой, будто не смерть по граммам раскладывает, а ювелиркой занимается. Глядеть на это — чистый макабр, реально. Аж в желудке всё переворачивается от осознания, скольких людей эта «пыльца» в могилу сведёт. Друг поднял на меня глаза и выдавил подобие улыбки, но в ней жизни было меньше, чем в его весах.       — С этим уродом рыжим находиться — это просто край, нереально, — выплюнул я, едва дверь за Даней захлопнулась.       Дэн замер, не донеся ложку до пакета.       — Ты про Даню, что ли?       Я только кивнул, чувствуя, как шея под воротником до сих пор ноет. Дэн криво усмехнулся, глядя в стол.       — Ну а чё ты хотел... Ты это, попробуй с ним побазарить, пусть он тебя ко мне закинет. Или хоть в такую же конуру, как у меня, но отдельно от этого отморозка.       — Да я просил, блять! — сорвался я на шёпот, который больше на хрип походил. — Я вчера только рот открыл, так он меня чуть не придушил на месте. В натуре, за кадык схватил и до искр в глазах сдавил.       Дэн поджал губы, и я заметил, как у него руки ходят ходуном. Трясучка у него была знатная, да и вообще вид — будто его неделю в подвале не кормили. Глаза запали, кожа серая, как бетонная пыль.       Я полез в карман, нащупал тот самый блистер, который у Дани подрезал, и протянул ему.       — На. У Дани из аптечки выцепил. Обезбол это, — я пожал плечами, стараясь не смотреть ему в глаза. — Пригодится, когда совсем кукуха ехать будет или когда ломать начнёт... Мне помогло вчера, хоть немного отпустило.       Дэн трясущейся рукой взял таблетки, спрятал их куда-то под стол, и в комнате снова повисла тяжёлая, липкая тишина.       Руки уже на автомате фасуют этот яд по зипам, а в голове — сплошной туман. Стараюсь вообще в облака улететь, не думать, чё за дрянь через пальцы проходит. Тяжело, сука, как будто в липкой грязи копошишься. Глянул на Дэна — тот совсем серый, глаза в одну точку, челюсть ходит, слюни глотает. Вижу же, как его корёжит, как внутри всё зудит.       — Срываться надо отсюда, Дэн, — вырывается у меня. Голос хриплый, чужой какой-то.       Дэн замер. Медленно так поднял на меня свои пустые гляделки, будто я на китайском заговорил.       — Руслан… — тянет он, голос мягкий, как вата. — Зачем, Рус? Куда?       — Чё зачем? — я аж завёлся, зубы сцепил. — Тебе реально в кайф за спасибо тут горбатиться? Мы под статьёй ходим, Дэн. Свобода — она там, за дверью, а мы тут как крысы в подвале. Рискуем всем ради чего? Чтобы Даня жировал?       Дэн прокашлялся, звук такой, будто наждачкой по горлу.       — Мы на свободе сдохнем, Рус, — выдал он и посмотрел на меня так, будто я мелкий пацан, который жизни не видел. — Ты чё, забыл, как оно там? Здесь у нас хоть варик есть не сторчаться окончательно. Попробуешь понюхать — и всё, Давид или Даня сразу в расход пустят. Не мотивация тебе, а? Смерть под боком — лучший лекарь, — он криво так ухмыльнулся, типа пошутил, но в глазах ни капли смеха.       — Да пошёл ты, — я сквозь зубы сплюнул на пол. — Не хочу я тут гнить. И у Дани этого отбитого жить не хочу. Я просто сижу в его хате и втыкаю в потолок, как дебил. Мы с ним даже не базарим нормально — либо тишина мёртвая, либо орём друг на друга, искры летят. Меня уже трясёт от его рожи.       Денис пожал плечами, как будто я на погоду жалуюсь, и снова принялся за весы. Движения ленивые, но точные.       — Попробуй с ним по-ровному тереть, Руслан. Зная твой характер, ты же сам на рожон лезешь. Может, сам кипиш и начинаешь?       Я откинулся на спинку стула, старое дерево скрипнуло под весом. В груди всё сдавило от этой безнадёги.       — Не хочу я ничего с ним тереть, Денис, — выдохнул я в потолок, где одинокая лампочка мигала, как моё терпение. — Работать здесь не хочу, жить с этим ублюдком под одной крышей не хочу, как лох последний без мобилы ходить не хочу. Это не жизнь, Дэн. Это, сука, ебаная клетка, просто прутья золотой пылью присыпаны. Мы уже не люди, мы — механизмы для фасовки.        В комнате стало тихо, только шуршание пакетов и наше тяжёлое дыхание. Я смотрел на свои руки и видел под ногтями белый налёт. Весь этот «шанс на спасение», о котором говорил Дэн, казался мне просто долгой казнью. Нас не спасали — нас просто использовали, пока мы не сломаемся окончательно. И самое поганое, что в этом гадюшнике Даня был моим личным надзирателем, который наслаждался каждым моим вздохом.        Я понимал одно: если я сейчас что-то не поменяю, эта система сожрёт меня и выплюнет где-нибудь в канаве.

***

      Снова эта ночная романтика, будь она проклята. Давид за рулём, морда кирпичом, везёт нас с Денисом «на район». За окном — сплошная чёрная хмарь, только редкие фонари выхватывают из темноты облупленные пятиэтажки. Высаживаемся на этот раз подальше, в паре кварталов от вчерашнего места, чтоб не примелькаться. Конспирация, мать её.       Давид даёт по газам и растворяется в темноте, а мы с Дэном синхронно натягиваем капюшоны на самые брови. Работаем на автомате, как роботы ебаные. Нагнулся, положил, щёлкнул вспышкой, отравил Давиду в мессенджер. Положил, щёлкнул, отправил. Каждый шорох в кустах, каждый свет фар вдалеке — и по спине холодный пот. Паранойя лупит так, что зубы подворачиваются. Постоянно оглядываюсь, жду, что сейчас из тени вылетят «принялы» и закатают нас в асфальт до конца жизни.       Когда последний зип ушёл в землю, из темноты вынырнул «мерин» Давида. Сначала закинули Дэна в штаб — он вышел, даже не обернувшись, просто растворился в дверном проёме. А потом погнали к Дане.       Давид рулит молча, одной рукой придерживает баранку, другой в мобиле чё-то решает. В салоне пахнет дорогим парфюмом и кожей, а от меня — страхом и дешёвым адреналином. Я вжался в угол, пялюсь в окно на мелькающие тени.       — Ну чё, Рус, как тебе под одной крышей с Кашиным? — вдруг подаёт голос Давид. Спросил резко, в лоб, даже на меня не глянул.       Я только плечами передёрнул, не отрываясь от стекла.       — Сам-то как думаешь? — буркнул,  поворачивая голову. Заметил, как на его губах промелькнула едва уловимая, ехидная такая ухмылка.        — Ты это, пацан, лучше общий язык с ним ищи, — Давид наконец глянул на меня в зеркало. — Не быкуй лишний раз. Я это не к тому, что он те щи на раз-два развалит — это и так понятно. А к тому, что он может тебя в нормальные темы подтянуть, работу поинтереснее подогнать. Я ж вижу, ты пацан вроде ровный, не дурак. Просто торчок, — он хмыкнул, будто диагноз поставил.       Я аж в кресло вжался, глаза закатил. «Нормальные темы», ага. Стать таким же псом на привязи, как этот Кашин? Больно надо. Искать подход к ублюдку, который меня чуть не придушил? Идите вы лесом со своими советами.       Остаток пути ехали в гробовой тишине. Подкатили к дому, поднялись. Стучимся. Даня открывает — хмурый, как туча, глаза красные. Захожу, скидываю кроссовки и, не глядя ни на кого, валю в ванную. Слышу за спиной, как Даня с Давидом начинают о чём-то вполголоса перетирать, какие-то цифры, адреса... Но мне уже похеру.       Заперся, включил воду на полную. Руки трясутся. Намыливаю их раз за разом, тру до красноты, пытаюсь смыть этот въедливый запах химии и дешёвого пластика. Кажется, что этот порошок уже в саму кожу впитался, в кровь залез. Мерзко так, что выть хочется. Смотрю на себя в мутное зеркало: зрачки — в пол-лица, вид — как у побитой собаки. Тошнота подкатывает к самому горлу.        В голове только одна мысль: это не жизнь. Это просто медленное гниение в красивой обёртке «шанса на спасение». И самое страшное, что смыть это дерьмо с рук получается, а вот изнутри — ни хрена. Пытаюсь отдышаться, а перед глазами — только вспышка камеры и холодный зиплок в траве. Плохо мне, сука. Реально плохо.       Слышу, как замок щёлкнул и дверь входная глухо хлопнула — всё, Давид свалил. В хате повисла эта тяжёлая, давящая тишина, от которой уши закладывает. А я так и стою в ванной, выйти не решаюсь, будто за порогом меня сразу на куски порвут. Пялюсь в раковину, как заворожённый. Вода тонкой струйкой бежит, в воронку закручивается, а в башке мысль одна крутится: вот так и жизнь моя, сука, в трубу сливается, литр за литром, в какую-то гнилую канализацию.       И тут меня накрыло. Резко так, снизу поддало, будто желудок решил наизнанку вывернуться. Едва успел крышку унитаза откинуть — и понеслось. Блевал долго, мучительно, какой-то горькой жёлтой жижей. Аж искры из глаз посыпались. В горле жжёт, а в груди спазмы.        Сквозь шум воды и собственный хрип слышу осторожный стук в дверь. Голос Дани приглушённый, какой-то непривычно ровный, без стёба:       — Пацан, ты там живой? Всё нормально?       Я даже ответить не смог. Очередной приступ скрутил так, что я только захлебнулся этой желчью, выплёвывая остатки своей гордости вместе с содержимым желудка. Ужастик, бля, наяву. Колени на холодном кафеле дрожат, руки не держат. Кое-как поднялся, нажал на смыв — и этот звук показался мне самым честным во всей этой истории. Смыл всё дерьмо, хотя бы внешне.       Включил ледяную воду, сунул голову прямо под кран. Ошпарило холодом, мозги чуть на место встали. Вытираюсь краем полотенца, поднимаю глаза на зеркало и… замираю. На меня оттуда смотрит какой-то левый тип. Рожа серая, как асфальт, щёки ввалились, глаза — две пустые шахты, в которых свет уже давно погас. Облезлый, задроченный торчок. Внутри всё закипело от ненависти. Хотелось со всей дури зарядить по этому отражению, чтоб осколки в мясо, чтоб не видеть этого позора. Но сил даже на замах не хватило.       Медленно, на ватных ногах, выхожу из ванной. Слышу с кухни:       — Руслан, завязывай там призрака косплеить. Дуй сюда.       Захожу на кухню. Даня сидит у окна, сигарету крутит, а на столе уже стакан воды стоит. Он кивает на него, серьёзный такой:       — На, пей. И давай без фокусов, пей много. Тебе сейчас промыться надо, а то копыта откинешь раньше времени.       Беру стакан, руки ходуном ходят, зубы о край стучат. Пью жадно, но после второго стакана чувствую — всё, предел. Вода стоит в горле, а внутри всё равно сухо и горько.        Смотрю на Даню, а в голове вопрос: мы реально из этого выберемся или просто ждём, когда нас, как тот мусор в раковине, окончательно в бездну утянет? Даня молчит, смотрит в окно на ночной город, и я вижу, что у него в глазах такая же пустота. Мы оба здесь — в клетке, просто роли разные.       Замечаю, что рыжего конкретно так подтаскивает. Нога ходуном ходит, по паркету чечётку бьёт, а сигарета в пальцах — того и гляди выскользнет. Он её зажимает так, будто это последний шанс за жизнь зацепиться. Обычно он из себя скалу строит, а тут — видать, прижало.       — Чё ты на измене такой? — спрашиваю тихо, вполголоса, чтоб лишний раз не провоцировать.       Он не сразу отдуплил, что я вообще здесь. Поднял на меня свои глаза — холодные, пустые, как два дула обрезов — и замер. Взгляд такой, что кажется, он меня насквозь видит, вместе со всеми моими потрохами.       — Потому что выживать приходится, Русик, — он плечами передёрнул и выдавил из себя такую усмешку, что лучше бы просто промолчал. Горькая усмешка, с привкусом пепла.       — Чё, реально всё так туго? Что-то серьёзное?       — Не, ну ты реально баран или прикидываешься? — он затянулся так, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым. — Я тебе русским языком толкую: выживать. Это когда каждый день как последний, и за каждым углом может быть финиш.       — Из-за бабок всё? — не унимаюсь я.       — Из-за жизни, Руслан. Бабки — это фантики, сегодня есть, завтра — в расход пошёл. Жизнь на кону.       Я хмыкнул, отводя взгляд. В голове сразу мыслишка такая гнилая проскочила: «Да и хрен бы с тобой. Лишь бы тебя кто прикопал по-тихому, и побыстрее. Тогда мы с Дэном хоть выдохнем, свободными станем». Звучит паршиво, но в нашем мире жалость — это непозволительная роскошь.       Даня выдохнул облако густого дыма и перевёл тему, видать, не хотел в дебри лезть.       — Я тебе там, кстати, шмоток подогнал, — бросил он, кивнув в сторону комнаты. — Сходи, переоденься. А то я на твои эти джинсы коцаные смотреть уже не могу. Глаза мозолят.       — А чё с ними не так-то? — я вниз глянул, осмотрел свои колени. — Джинсы как джинсы, нормальный прикид, чё ты начинаешь.       — Да как пидор, честное слово, — Даня заржал, но беззлобно так, по-старчески. — Для кого ты там ноги открыл? Вентиляцию для яиц устроил? У нас на районе за такие дырки быстро пояснят, кто ты и что ты.       — Чё, бля? — я уставился на него, как на ископаемое. — Ты реально просто старый, за моду вообще не шаришь. Это стиль такой.       — Я? Старый? — он прямо-таки расцвёл в этой своей издевательской улыбке. — Пацан, я тебя всего на восемь лет старше.       — Тебе чё, двадцать семь? — я реально припух. Смотрю на него и пытаюсь в уме прикинуть. — Ну... выглядишь, конечно, моложе.       — Двадцать семь, Русик. И поверь, в этой теме каждый год за три идёт. Так что я уже почти пенсионер по местным меркам, — он медленно кивнул, и в этом кивке было столько усталости, что мне на секунду даже стало не по себе. — Иди, переодевайся. Не позорь меня.       Я развернулся и пошёл в комнату, думая о том, что двадцать семь — это дохрена. В этом бизнесе до такого возраста доживают либо самые везучие, либо самые суки. И глядя на Даню, я никак не мог понять, к какой категории он относится.       Заваливаюсь в гостиную, а там на диване, как на витрине, разложен подгон. Джинсы чёрные, широкие, кондовые такие — без всяких там дырок на коленях и лишних понтов. И худак серый, плотный, капюшон здоровый, чтоб рожу если что спрятать можно было. Ну, чё сказать... Новьё. Даже бирки не срезаны. Пахнут не затхлостью подвальной, а магазином, цивилизацией какой-то далёкой.       Но я их пока трогать не стал. Чё-то внутри переклинило — не хотелось сразу в это «новое» прыгать, будто если надену, то всё, окончательно Дане продался, стал его ручным зверьком в свежей обёртке.        Переоделся в домашнее, а те, новые шмотки, что он купил, аккуратно так, по швам сложил на спинку дивана. Сам не знаю, нахера я так старался, чтоб ни одной складочки.       Даня вроде как заботу проявляет, типа «старший брат», а на деле — просто отмывает инструмент, чтоб работал исправно и не скрипел. В этой игре бескорыстных нет, каждый за свой интерес трёт.        В груди до сих пор всё сжимало после той рвоты, а в голове стучало одно: валить надо. Пока окончательно не присосало к этой хате, к этим разговорам за жизнь, к этой фальшивой безопасности.       Я подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. Сверху город кажется таким красивым, в огнях весь, суетится кто-то, живёт... А мы тут как пауки в банке. Если сейчас не дёрну — завтра может и не наступить. Или наступит такое завтра, что я сам себе в зеркало плюнуть захочу.       Сложил руки на груди, зарываясь в чужую футболку, которая ещё хранила слабый запах даниного одеколона и табака. Чувствую себя как в коконе, который вот-вот раздавит. Пора рвать когти, пока этот «старший» не решил, что я его собственность навсегда.       — Ты чё там, уснул на ходу? — послышался голос Дани с коридора. — Шмотки подошли?       Я вздрогнул. Голос у него был уже спокойнее, но это спокойствие пугало больше, чем любой кипиш.        — Нормально всё, — отозвался я, стараясь, чтоб голос не дрожал. — Ща, дух переведу и выйду.       Выруливаю обратно в коридор. Даня уже успел дошлёпать до своей спальни, даже не обернувшись. Я зашёл следом, тихо так, на мягких лапах. Гляжу — он уже на кровати развалился, поверх покрывала, руки за голову закинул. А я стою в дверях, как приблудный пёс, которого в хату пустили, а куда приткнуться — не сказали. Неприкаянный, в этой его огромной футболке, чувствую себя каким-то недоразумением.       Даня зыркнул на меня исподлобья. Одна его светлая бровь поползла вверх — знак недобрый, типа «борзометр зашкаливает».       — Сказать чё-то ещё хочешь? Или так и будешь столбом стоять, карму мне портить? — голос ровный, но в нём холодок такой, что аж по хребту поползло.       — Не, — я плечами передёрнул, стараясь на кислых щах не палиться. — Просто одному скучно. Тишина эта давит, как бетонная плита.       И тут я, сам от себя не ожидая такой наглости, прохожу вглубь и усаживаюсь прямо у него в ногах, на край матраса. Пружины под моим весом еле пискнули. Даня даже не шелохнулся, только взгляд его стал ещё тяжелее, как будто он меня сейчас через микроскоп разглядывает.       — Я тебя веселить не подписывался, — спокойно так отрезал рыжий, переводя взгляд на телефон. — У меня дел выше крыши, и твоё «скучно» в мой график никак не вписывается. Понял, нет?       — Да понимаю я всё, — выдохнул я, и в этом вздохе вся моя тоска по нормальной жизни вылетела. — Ты бы хоть телик какой купил сюда, а? Я бы в него часами залипал, хоть какой-то фон, чтоб мысли дурные в башку не лезли.       Даня медленно отвёл телефон от лица. Посмотрел на меня так, будто я у него не телик попросил, а ключи от сейфа, где деньги лежат. В глазах мелькнуло что-то среднее между насмешкой и реальным раздражением.       — Пососать не завернуть? — выплюнул он, даже не пытаясь скрыть стёб. — Ты тут на птичьих правах, Русик. Радуйся, что вообще не в подвале сидишь на цепи. Телик ему подавай... Ахуеть запросы у молодёжи пошли.       Ни слова не говоря, я подорвался с кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Развернулся и просто вышел из комнаты, едва дверью не хлопнул. Заебал он меня, честное слово. Одно и то же: пытаешься хоть какую-то ниточку нащупать, а он её ножом режет, ещё и по пальцам сверху бьёт.        Зашёл на кухню, сел на табуретку и уставился в окно. Темнота там такая же, как у него в душе — ни огонька, ни надежды. И шмотки эти новые, что на диване лежат, теперь казались не подарком, а просто очередной подачкой, чтоб я рот не открывал лишний раз. Выживать он собрался... Да с таким подходом он уже давно сдох, просто забыл об этом.

***

      Часа два тянулись, как дешёвая резина. Очередная бессонная ночь, когда в башке роятся мысли, как мухи над помойкой. Я лежал на диване, вслушиваясь в каждый шорох, пока в квартире не воцарилась та самая «звенящая» тишина, когда кажется, что даже стены дышат. Пора.       Выползаю в коридор на мягких лапах, как тень. Начал потихоньку шмонать вешалки, по карманам курток пробежался — пусто. Заглянул под обувницу, за зеркало — ни черта. Даня — тёртый калач, такие ключи на виду не бросают, он их, видать, под подушкой держит или типа того.        Внутри всё сжималось от стрёма, но отступать поздно. Либо я сейчас найду этот «билет на волю», либо так и буду тут сидеть, как комнатный шпиц на поводке. Принимаю решение: пан или пропал. Двинул в сторону его спальни. Сердце уже начало выстукивать какой-то бешеный ритм, аж в ушах отдавало.       Дёргаю за ручку — плавно пошла, не заперто. Слава Богу, не параноик он, видать, верит в свой авторитет непоколебимый. Захожу внутрь. В комнате темень, хоть глаз выколи, только тусклый свет от фонарей с улицы через щёлку в шторах падает. Гляжу: Даня дрыхнет, зарылся в одеяло почти с головой, только макушка рыжая торчит. Сопит ровно, спокойно так, будто и нет у него никаких грехов за душой.       Я замер, затаил дыхание, боясь даже скрипнуть половицей. Надо проверить тумбочку. Подхожу к первой, рука дрожит, но пальцы действуют чётко. Тяну на себя ящик — медленно, по миллиметру. В полумраке блеснуло что-то металлическое. Связка.        Холодный металл обжёг ладонь, когда я их выуживал. Сердце в этот момент просто в пятки ушло, казалось, Даня сейчас подскочит и за горло меня прихватит. Но он только перевернулся на другой бок, что-то буркнув во сне.        Я так же аккуратно, затаив дыхание, задвинул ящик обратно. Каждый шорох казался громом среди ясного неба. На цыпочках, стараясь не дышать, выскользнул из комнаты и прикрыл дверь.        Всё, ключи у меня. В кулаке зажата свобода, холодная и тяжёлая. Но теперь самый главный вопрос: хватит ли мне духу открыть эту дверь и выйти в ночь, где меня никто не ждёт, или я так и останусь стоять в этом тёмном коридоре? Ведь выйти-то легко, а вот куда идти, когда за спиной только пепел, а впереди — туман?       Тихо, почти не дыша, я вставил ключ в замочную скважину. Металл лязгнул так громко, что мне показалось — весь дом сейчас подскочит. Повернул раз, другой. Замок щёлкнул, открывая путь в промозглую ночную сырость.        Я замер. Посмотрел на ключи. Бросить их в карман и сделать ноги? Нет, это будет крысятничество. Я не вор(закладки не считается). Я просто ухожу. Положил связку на полку у зеркала, прямо на видное место. Пусть видит, что я его «милостью» не воспользовался больше, чем нужно было для рывка.       Выскользнул за дверь, прикрыл её до щелчка. Свобода.       На улице было зябко. Ночной город дышал холодом, асфальт блестел после дождя, а фонари горели как-то тускло, будто выдохлись. Я побрёл куда глаза глядят, спрятав руки в карманы его же куртки. Ирония, бля: убегаю от него в его же шмотках. Но выбора не было — в своей ветровке я бы до рассвета не дотянул, околел бы к чертям.       Шёл долго. Мимо закрытых ларьков, мимо пустых парковок. Башка была пустая, как выпитая бутылка пива. Куда я иду? К кому? Но тогда мне казалось, что это лучший выбор в моей жизни.        Я свернул в какой-то двор-колодец, чтобы срезать путь к трассе. И тут же понял: приплыли.       Из тени, прямо у мусорных баков, отделились три фигуры. Крепкие такие ребята, в тёмных адиках, лица суровые, как приговор. У одного в зубах дымилась сигарета. Я хотел было боком мимо проскочить, глаза в пол, типа «я просто мимо проходил», но не тут-то было.       — Слышь, пацан, тормози лапти, — пробасил один, тот, что пошире в плечах.        Я замер. Сердце ёкнуло.        — Чего надо? — постарался я выдать максимально дерзко, хотя голос предательски дрогнул.       Тот, что с сигаретой, подошёл ближе, щурясь от дыма. Оглядел меня с ног до головы, и взгляд его зацепился за мою куртку. Глаза у него расширились, а на губах появилась нехорошая такая ухмылка.       — Опачки... А шмотки-то знакомые. Рыжего прикид, — он сплюнул на асфальт. — Ты чё, из Даниных будешь? Шестёрка его новая или просто заблудился, фраерок?       Я почувствовал, как внутри всё обвалилось. Вот тебе и свобода. Сбежал от одного волка, чтобы прыгнуть прямо в пасть к стае, которая этого волка мечтает на лоскуты порезать.       — Я сам по себе, — буркнул, делая шаг назад.       — Сам по себе ты только в штаны наложишь, — осклабился широкий. — А раз на тебе его косуха, значит, ты знаешь, где эта рыжая падла прячется. Мы его третьи сутки ищем. Ну чё, по-хорошему скажешь, или нам из тебя информацию по кусочкам вытряхивать?       Они начали обходить меня полукругом, отрезая путь к выходу из двора. Я понял: сейчас будет очень больно. И самое паскудное, что Даня сейчас дрыхнет в своей тёплой кровати, а я тут огребаю за его косяки, просто потому что надел не ту куртку не в то время.