На дистанции

      Я глаза продрал, как будто меня кувалдой по башке огрели. Солнце, сука, уже полнеба залило, а я дрыхну, как студент после сессии. Рывком соскочил с кровати — режим, блять, надо держать. Быстро в душ, ополоснуться ледяной водой, чтобы остатки сна сбить. Адреналин уже по венам гонял, привычка.       Вылетаю из ванной, на ходу вытираясь полотенцем, и сразу в гостиную, чтобы Руслана поднять. Но сегодня там пусто. Диван, на котором он вечно валялся, сиротливо голый.       — Руслан? — кинул я в пустоту, голос резанул тишину. Никто не отозвался. Ни шороха, ни скрипа, ни привычного его сопения, когда он притворялся спящим, чтобы я лишний раз не грузил.       Поворачиваю голову в коридор. Мой взгляд скользнул по вешалке, по обувнице, и зацепился за зеркало. А на полочке, прямо под ним, лежит связка ключей. Моих, блять, ключей. Аккуратненько так, демонстративно, сука. Будто не вор-домушник свинтил, а жена обиделась и на выход собралась, двери напоследок не хлопнув.       Сразу набираю Давида. Короткие гудки, потом его хриплый, прокуренный голос.       — Да? — доносится вопросительно. Он уже на ногах, это хорошо.       — Руслан сбежал, — констатирую я, смотря на эти чёртовы ключи, которые словно насмехались надо мной.       На том конце трубки секундная пауза. Непонимание, потом ехидство в голосе:       — В смысле?       — В прямом, блять! — рычу я, чувствуя, как кровь приливает к вискам. — Я пока спал, эта тварь, видимо, в комнату зашла и достала ключи. Аккуратно так, чтобы я не почувствовал, сучёныш!       Я врываюсь в спальню, дёргаю на себя ящик прикроватной тумбочки. Пистолет на месте. Глубоко вдохнул. Хоть тут не обосрался. Если бы он ещё и ствол прихватил, я бы ему не просто руки-ноги переломал, я бы ему, сука, жизнь превратил в персональный ад.       — Искать надо, — добавляет Давид, когда я возвращаюсь к телефону. Да ну, правда? А я-то думал, он просто в магазин за хлебом вышел.       — Гений, — фыркаю в трубку, чувствуя, как моя ярость постепенно уступает место холодному, расчётливому бешенству. — Давай, поднимай ребят. Пусть шерстят все ближайшие районы. Каждый закоулок, каждую дырку.        — Понял тебя. Сделаем.       Я скинул трубку, она с грохотом приземлилась на стол. Ещё раз судорожно осмотрел квартиру. Пусто. Абсолютно пусто. Его запах ещё витал в воздухе, но его самого не было.       «Убью его, как только увижу», — прошипел я сквозь зубы, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Нет. Сначала буду пытать. Медленно, с чувством, толком, расстановкой. Чтобы он взмолился о смерти. А потом убью. Чтобы знал, сука, каково это — предавать того, кто тебя пригрел. Он пожалеет, что вообще родился на свет.       Потому что свобода, которую он так жаждал, обернётся для него самым страшным кошмаром. И я позабочусь об этом лично. Это вопрос не просто принципа, это вопрос власти. Моей власти. А власть, как известно, не прощает слабости. Особенно такой, как у него.       Пулей вылетаю из квартиры, прыгаю в тачку, газ в пол. Доезжаю до бара "Засада", где Илья по утрам оседает, как грязь на дне стакана. Это его убежище, его кокон из цифр, дыма и чужих секретов. Место, где он, как паук, плетёт свои сети в интернете.       Сегодня он в своей привычной позе, будто прирос к этому заляпанному столу. Ноут распахнут, экраном светит, как фонарь в жопе, на его бледном лице блики играют. Рядом уже остывший, мать его, кофе — Илья пьёт его по двадцать кружек в день, и каждой новой чашке даёт остыть до состояния вчерашней мочи. Он будто специально растягивает этот ритуал, наслаждаясь каждым глотком, даже если он уже давно ледяной. На его носу — очки, тонкая оправа, за ними глаза, которые, кажется, видят дальше, чем любой сканер. Взгляд такой, что кажется, он читает не текст на экране, а твои самые грязные мысли, просчитывает каждый твой шаг за десять ходов вперёд.       Он меня видит, едва заметно дёргает уголком рта — вроде улыбка, но больше похоже на спазм. Мы жмём руки — коротко, без сантиментов, как положено. Заказываю себе виски. Начинаю выкладывать ему про Руслана, про эту сраную кожанку, про свои, блять, предчувствия. Каждое слово рвётся из меня, как пуля из ствола.       Илья слушает, кивает иногда, как китайский болванчик, но взгляд не отрывает от экрана, будто там скрыта вся правда мироздания. Только когда заканчиваю, он откидывается на спинку стула, отставляет свой холодный кофе, демонстративно отодвигая его подальше.       — Очень странно, — усмехается Коряков, а в этой усмешке — столько цинизма, столько скрытого "я же говорил", что аж зубы сводит. — Учитывая, что ему по факту идти и некуда. Он же, блять, без гроша, без друзей, без мозгов, чтоб куда-то там спланировать побег. Телефон-то его у тебя?       Я киваю, чувствуя, как в груди разгорается тупое раздражение. Он же знает, что я не идиот.       — И ключи от хаты тоже? — Опять кивок. А хули тут, я и так знаю, что Руслан был как голый в поле, один против целого мира. И даже если бы захотел, хуй бы у него что получилось.       Илья тяжело вздыхает, поправляя очки указательным пальцем. Его тонкие, почти прозрачные пальцы порхают над клавиатурой, как пауки, то и дело нажимая на какие-то кнопки.       — Рабочий телефон проверяли? На них ведь Давид трекер ставит всегда, — он шумно выдыхает, выпуская струйку дыма из ноздрей — курит он электронку, эту модную хуйню.       Меня как током прошибло. Блядство! Точно! Я этот момент, сука, совсем из башки вышиб! Эта проклятая куртка, Руслан в ней… голова была забита этим. Быстро достаю свой телефон, который ещё минуту назад казался бесполезной железякой, и набираю Давида.       — Дав, ты рабочий телефон проверил? Где трекер отсвечивал последний раз? — голос дрожит, сам не ожидал такой слабости. Кусаю губу, аж до крови, чувствуя солёный привкус.       На том конце провода сначала тишина, потом тяжёлый выдох.       — Проверил, Дань, сразу же, как ты мне позвонил. Телефон этот у тебя дома и высвечивает.       "Блядство!" — ору про себя. Холодный пот прошибает спину. Это уже не просто побег, это, сука, постановка.       — Блядство… Ладно, нашли что-нибудь?       — Пока нет, — выдыхает Давид. Слышу характерный щелчок — курит, по всей видимости, свою вонючую "Приму", которую покупает блоками.       — Понял. Связь.       Сбрасываю трубку, швыряю телефон на стол. Он проезжает по скользкой, липкой поверхности и почти падает на пол, но останавливается у самого края. Илья даже не моргает.       Докладываю услышанное Илье. Он молчит пару секунд, потом криво улыбается, в его глазах вспыхивает что-то хищное.       — Тогда остаётся просто ждать, — пожимает тот плечами, а в глазах его пляшут чёртики, словно он уже предвкушает развязку.       — Чего ждать? — мой голос уже почти рычит, я еле сдерживаюсь, чтобы не врезать ему по этой умной роже.       — Ну… — он делает паузу, явно наслаждаясь моментом, растягивая каждое слово, как жвачку. — Либо пока он сам вернётся к тебе, жопу свою приволочёт на блюдечке, моля о пощаде. Либо пока твои люди не найдут его труп. Без вариантов, Данила. Таких, как Руслан, быстро перемалывают. Он пыль, расходник. И даже если его взял кто-то, им он нужен как инструмент. Сломают, выкинут. И поверь, ему лучше быть мёртвым, чем живым у них в руках. Они не будут церемониться.       Илья слегка улыбается, и эта улыбка — как нож по рёбрам. Холодная, безжалостная, до тошноты правдивая. В целом, я с ним согласен. Но только в целом. В глубине души, там, где у меня ещё оставались какие-то, блять, принципы, понимание того, что Руслан — это моё дело, моя собственность, которую никто не смеет трогать, кипела дикая злость. Никто, сука, не будет решать судьбу моего человека, кроме меня.       Откидываюсь на скрипучем стуле, который жалобно стонет под моим весом, и тяжело выдыхаю, выталкивая из лёгких остатки спёртого воздуха. В баре воняет дешёвым табаком и каким-то прогорклым маслом, но сейчас это последнее, что меня колышет. В голове — каша из мыслей, и каждая вторая горчит.       — По нашим тёркам че? — вскидываю бровь, глядя на Илью.       — Фёдор Дмитриевич Игнатьев, — выдыхает Коряков, не поднимая головы, и смотрит на меня из-под очков так, будто я первоклассник, не выучивший таблицу умножения. Взгляд тяжёлый, как бетонная плита.       Я кривлю рожу, пытаясь выудить это имя из глубин своей дырявой памяти. Никаких ассоциаций, пустой звук.       — И?       — Так Букера этого по паспорту кличут, — поясняет он, и в голосе сквозит едва заметное презрение к моей забывчивости. — Это пока всё, чё нарыл. Ща потрошу списки тех, кто с ним в том гадюшнике-стрипушнике ошивался. Решил сначала самого Букера на запчасти разобрать.       Я молча киваю. Илья — мозг, он лишних движений не делает. Если зацепился за Букера, значит, там есть за что тянуть. В нашей теме всё просто: либо ты хищник, либо ты корм. А Букер явно не из тех, кто привык быть кормом.       Вдруг тишину бара разрезает звонок. Мой мобильник вибрирует на столе, как бешеный шмель. Беру его, смотрю на экран — номер какой-то дикий, цифр до хрена, и код явно не наш, не российский. Хмурюсь, чувствуя, как по загривку пробежал холодок. Снимаю трубку, прижимаю к уху.       — Слышь, алло, — раздаётся на том конце. Голос такой, знаешь, наждачный, прокуренный до самых печёнок. — Руслана ищешь, чепушила?       Меня будто током шибануло. Сердце разогналось, как движок у подержанной бэхи. Быстро тыкаю на громкую связь, чтобы Илья тоже всасывал базар.       — Ищу, — бросаю коротко, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Лишние слова сейчас — это слабость.       — Бабки готовь, — хрипит трубка. — Привезёшь на стройку возле моста, ту, что заморозили три года назад. Там и обменяемся. Живой он пока, но это ненадолго, если будешь вату катать.       — Сколько? — перебиваю я, чувствуя, как кулаки сами собой сжимаются.       — Три ляма. Зеленью, — отрезает мужик.       У меня аж глаза на лоб полезли. Три ляма за этого пацана? Да за такие деньги можно целый взвод таких Русланов купить и ещё на обмывку останется. Илья рядом едва заметно кивает — мол, не быкуй, соглашайся, а там разберёмся.       — Могу поинтересоваться, чё за дерзкий такой звонит? — усмехаюсь я, хотя внутри всё кипит. — Чьих будете?       — На месте и узнаешь, если не ссыканёшь, — голос в трубке звучит издевательски. — Времени в обрез.       — Понял, привезу. Когда?       — Завтра в десять вечера. Приезжай один. Будет хвост — пацан сразу в расход пойдёт, даже пикнуть не успеет.       — Хорошо, — бросаю я, и в трубке раздаются короткие гудки.       Звонок оборвался, а в ушах всё ещё стоит этот хрип. Илья усмехается, поправляя очки своим костлявым пальцем. В его глазах — холодный расчёт, никакой жалости, только голые факты.       — Слышь, Дань, — он откидывается на спинку, — цена за этого пацана такая, будто он сын олигарха, а не случайный пассажир. Значит, либо они блефуют, либо он реально что-то знает, о чём ты даже не догадываешься. А насчёт «приезжай один»... ты же не маленький.       — Да понимаю я всё... — тяжело вздыхаю, глядя на погасший экран телефона.       — Езжай туда прямо сейчас, — тон Ильи становится деловым, без лишней лирики. — Бери пацанов, Давида подтягивай. Прочешите там каждый угол. Смотрите, где можно сесть в засаду, где пути отхода. Один завтра даже не думай туда соваться — это верная путёвка на тот свет. Если за Руслана просят такие бабки, значит, там игра посерьёзнее, чем просто похищение.       Я встаю, чувствуя, как во мне просыпается старый, злой азарт. В этом мире ничего не даётся просто так. За каждый косяк, за каждую слабость приходится платить. И если кто-то решил, что может выставить мне такой счёт, пусть готовится к сдаче.       — Ладно, — бросаю я, направляясь к выходу.       Выхожу на улицу. Воздух бьёт в лицо, холодный и трезвый. Впереди — длинная ночь и ещё более длинный день. Смысл жизни в нашем деле прост: не дай себя сожрать сегодня, чтобы иметь шанс быть сожранным завтра. Но сегодня я явно не в меню.       Бью по кнопкам, набираю Давида. Голос у меня злой, прокуренный, как у пса, которого полдня на цепи держали. Быстро вкидываю ему расклад: стройка, три ляма, завтрашняя стрела. Давид не тупит, лишних вопросов не задаёт — знает, что если я сорвался с места, значит, дело пахнет керосином.       Через полчаса моя тачка уже визжит тормозами у старого моста. Мои пацаны уже на месте, кучкуются в тенях, как вороньё. Аккуратно притираю машину к обочине, выхожу, чувствуя, как ночной воздух липнет к лицу. Давид стоит у самого забора, в зубах — неизменная сигарета, огонёк которой в темноте кажется единственным живым местом. Он смотрит на это обшарпанное здание, на этот бетонный скелет, который так и не стал чьим-то домом, а теперь стоит, ощетинившись ржавой арматурой, как памятник чьим-то несбывшимся надеждам.       — Прочесать тут всё до последнего гвоздя, — бросаю я, едва поравнявшись с ним. Командую жёстко, без соплей. Парни кивают, отточенными движениями достают стволы — тусклый блеск металла в лунном свете всегда успокаивает лучше любого валерьяна. Они расходятся по сторонам, тихо, как тени, растворяясь в проёмах недостроя.        Давид не шевелится, только затяжку делает такую глубокую, что, кажется, сейчас лёгкие изнутри выжжет.       — Номер пробивали, с которого этот хмырь вещал? — спрашивает он, не оборачиваясь. Голос у него ровный, но я слышу в нём напряг.       — Бесполезняк, — сплёвываю на серый бетон. — Номер левый, виртуалка какая-то, через пять прокси пропущенная. Это и ежу понятно, зацепка для лохов. Те, кто за такие бабки базар ведут, на своих косяках не палятся.       — Три ляма… — Давид усмехается, и в этой усмешке больше горечи, чем юмора. — Дань, откуда такие цифры? Руслан — он же пыль под ногтями. За него и тридцать кусков деревянных жалко отдать, а тут — три лимона зеленью. Он чё, пока у тебя жил, секретные коды от ядерных шахт в подкладку куртки зашил?       Я молчу, тоже сжимаю фильтр сигареты зубами, чувствуя горький привкус табака. Поднимаю голову к небу. Там, высоко над этой грязью, над нашими тёрками и стволами, плывут облака. Небу плевать на наши три миллиона, на Руслана, на то, кто из нас завтра не вернётся домой. Для него мы все — муравьи в банке.       — Сам не догоняю, чё они за игру затеяли, — честно отвечаю я, пожимая плечами. — И главное — кто это. Букер? Тот вообще персонаж мутный, но на похитителя-вымогателя не тянет. Тут пахнет чем-то другим, Дав. Будто нас подманивают на жирный кусок мяса, а в кустах уже капкан взведён.       — Подозрительно всё это, — Давид швыряет бычок в сторону забора. Тот летит красивой дугой и гаснет в луже. — Такое чувство, что Руслан — это просто повод, чтобы ты сюда приехал. Три ляма — это не выкуп, Дань. Это цена твоей головы.       Я смотрю на тёмные окна стройки. Там, в глубине, что-то шевелится — то ли мои пацаны, то ли сама смерть ждёт своего часа.        — Значит, сделаем так, чтобы их капкан захлопнулся на их же яйцах. Пошли, глянем, где там удобнее всего будет завтра этих "коммерсантов" встречать.       В этом мире, если за тебя просят три миллиона, ты либо бог, либо покойник. И что-то мне подсказывает, что богов среди нас сегодня нет.

***

      Уже дома, в тишине, которая давит на уши сильнее, чем крики на стрелках. Опрокидываю вторую стопку виски залпом — пойло жжёт глотку, но внутри всё равно холодно. Мандражит меня, и дело тут не в страхе, а в каком-то паскудном предчувствии, которое шепчет: «Тебя разводят, как лоха последнего».       Наличка уже в кейсе. Три миллиона. Тяжёлый, сука, плотно набитый «зеленью», пахнет типографской краской и чьей-то кровью — ведь такие бабки чистыми не бывают. Смотрю на этот чемодан и думаю: может, я реально сам себя накручиваю? Может, эти черти просто прочухали, что я своих не бросаю? Знают, что для меня «честь» и «пацанское слово» — не пустой звук, даже если речь идёт о таком теле, как Руслан.        Хотя, если по чесноку... ну кто такой этот Руслан? Обычный нарколыга с района, пустой, как барабан. С него ни спроса, ни навара. Он же информацию никакую выдать не может, потому что в его башке только одна извилина, и та — в сторону ближайшей аптеки загнута. Смысл его красть? Смысл требовать за него такую цену? Не вяжется. Слишком жирный кусок ради такой мелкой сошки.       Голова гудит, будто по ней кувалдой съездили. В ушах звон, а перед глазами — всё та же серая стройка.       Перевожу взгляд на ствол. Чёрный, холодный лежит прямо рядом со стопкой. Матовый металл в тусклом свете лампы выглядит как единственный честный собеседник в этой комнате. И в этот момент в башку лезет такая дичь... Думаю: а на хрена это всё? Эти тёрки, эти три ляма, эта вечная беготня по краю бритвы. Просто взять сейчас эту волыну, приставить к виску и вынести себе мозги к чёртовой матери. Чтобы одним махом все проблемы — в труху.        Честно, аж зубы сводит от того, как хочется этой тишины. Настоящей, а не той, что в пустой квартире. В нашем мире ведь как: ты либо хищник, либо труп. А я, походу, просто устал быть и тем, и другим одновременно. Мы же все тут как волки в клетке — кусаем друг друга за хвосты, а ради чего? Ради бумажек в кейсе? Ради того, чтобы вытащить из ямы человека, который сам в неё залез и ещё и лопату попросил?        Палец сам собой тянется к холодному металлу рукоятки. Глубокий смысл, говорите? Смысл в том, что в этой игре нет победителей. Есть только те, кто сдох раньше, и те, кто чуть позже.        Но потом вспоминаю взгляд Давида, парней, которые сейчас на той грёбаной стройке бетон носом роют ради меня... Вздыхаю, отставляю стопку и убираю ствол за пояс. Не сегодня. Уйти красиво — это тоже надо заслужить. А пока у меня на руках этот кейс и пацан, которого надо вытаскивать, пуля подождёт.        Завтра будет либо три миллиона убытка, либо одной могилой больше. Посмотрим, какую карту сдаст эта сука-судьба.

***

      Следующий день тянулся как жвачка, прилипшая к подошве. Я был весь на мандраже, что-то внутри вибрировало, как струна натянутая до предела, ожидая вечера. Мотался по городу, как угорелый, заезжал в штаб, где мои пацаны сидели на нервах, как коты на горячей крыше. Каждому лично давал расклад, чтобы были наготове, заряженные до зубов, потому что чуйка орала: будет жарко, и не просто жарко, а пекло адское.       Заскочил к Илье. Он, как всегда, спокойно выслушал, покуривая, потом положил руку на плечо: «Дань, не психуй раньше времени. В этом дерьме главное — не дать эмоциям взять верх. Сначала думай, потом делай». Его слова, как холодная вода на раскалённые угли, немного вернули меня в здравый рассудок. Илья — он такой, никогда лишнего не скажет, но каждое слово — в цель.       Ещё раз дотошно обкашлял всё с Давидом. Тот клялся и божился, что они там на стройке чуть ли не бетон долбили, чтобы свои позиции оборудовать. Рассказал, где прикрытие, как отходные пути продумали. Давид — голова, в этих делах на него всегда можно положиться. Его уверенность немного успокаивала, но предчувствие беды никуда не делось. Оно сидело внутри, как заноза, и зудело.       И вот, наконец, стемнело. Время поджимало. Стоя у окна, я смотрел на огни города, которые зажигались один за другим, и чувствовал, как с каждой минутой напряжение нарастает. Не церемонюсь, подхожу к бару, заливаю две стопки горечи в себя. Виски обжигает нутро, но мне надо было не согреться, а заглушить этот внутренний вой. Нащупываю под худи холодный металл «Глока» — он там, родной, ждёт своего часа. Вылетаю из квартиры, даже не оглядываясь.       Во дворе меня ждёт моя старая, проверенная «бэха». Та, которую в городе каждый мент и каждый барыга знают. Я специально на ней, чтобы не палиться. На улице уже совсем темно, только фонари светят жёлтыми пятнами, и прохладный ветер щекочет затылок, будто предупреждая.        Выруливаю из двора. Мотор тихо урчит, шины шуршат по асфальту. В голове пусто, только одна мысль: «Не облажаться». Дорога до места кажется бесконечной, хотя ехать всего ничего. Старые развалины, про которые я уже весь мозг себе выел, привычно встречают меня своим мёртвым молчанием. Остовы стен, чёрные провалы окон — идеальное место для такой встречи.       Паркую машину чуть поодаль, глушу мотор. Тишина. Только ветер свистит в арматуре. Медленно выхожу, чувствуя каждый нерв в теле. Мне навстречу уже подъехала другая тачка — чёрный спортивный седан, блестящий, как вороново крыло. Из него вываливаются трое. Морды злые, как у голодных псов, цепкие взгляды скользят по мне, оценивая.       Я слегка улыбаюсь — так, уголком рта, чтобы показать, что мне похрен. Сигарету в зубы, чиркаю зажигалкой. Пламя вспыхивает, освещая на мгновение моё лицо и едкий дым. Медленно, неспешно подхожу. Они меня оглядывают, я — их. Ни одного знакомого ебала. Чистые, гладкие, без шрамов и наколок, будто только вчера из офиса вышли. Ничего не имею против таких, но в нашем бизнесе это значит одно: или очень серьёзные люди, или расходный материал, которого не жалко. А значит, игра будет жесткой. Я затягиваюсь, выдыхаю дым. Запах табака смешивается с запахом бетона и сырости. Начинается.       — Бабки где? — Прозвучало басовито, глухо, как удар ботинка по сырой земле. Тот, что по центру, шкаф под два метра, руки скрещены на бугристой груди. Глаза, как два уголька, жгли меня насквозь.       — А Руслан где, клоуны? Я хочу убедиться, что он не успел сам себе вены вскрыть от такой скуки, — хмыкаю, выпуская струю дыма вверх. Смотрю им прямо в зыркалы, без мигания. Они должны видеть, что я не на понтах сюда приехал, а с конкретным предложением, которое не обсуждается.       — Живой твой пацан, неси бабки, — не унимается мужик. Голос его, как наждачка, по нервам скребёт. В нём нет ни нотки беспокойства, только холодная жадность. Это мне не нравится. За Руслана не переживают, значит, Руслан для них — просто товар. А с товаром они не церемонятся.       — Я же сказал, пока не увижу Руслана лично, целого и невредимого, или хотя бы так, чтоб живой был, денег не будет, понял? — прищуриваюсь, как кот перед прыжком. Вижу, как их морды начинают кривиться, желваки ходят по скулам. Нервничают, суки. Это хорошо. Значит, им бабки нужнее, чем мне Руслан. Вся наша игра на этом и строится — кто кому больше нужен, тот и прогибается.       Тот, что со мной разговаривал, рычит что-то себе под нос, достаёт потёртый смартфон. Пальцы быстро нащупывают нужный номер. Несколько гудков, короткий разговор. "Веди пацана," — бросает он в трубку, и сам весь навостряется, как сторожевой пес, почуявший чужака. Внутри у меня всё сжалось, я ждал.       Пальцы сжали сигарету так, что табачный пепел посыпался на потрескавшийся асфальт. Смотрю, как из-за полуразрушенного забора, что отделял нас от темноты и чего-то ещё более мрачного, вырастает ещё один шкаф, размером с холодильник. А рядом с ним, словно прицепленный к этому великану, идёт Руслан. Его, бедолагу, будто тряпичную куклу, тянут за собой.       Я на парня сразу взгляд устремляю, впиваюсь глазами. Сердце делает кульбит, потом начинает колотиться, как отбойный молоток в шахте. Смотрю — он весь в синяках, как будто по нему танком проехались, а потом еще и катком асфальтовым проехались сверху. Лицо разукрашенное: фингалы под глазами, размером с кулак, губа разбита в кровавую кашу, нос опухший, кривой. Картина маслом, блять, только маслом тут и не пахнет, разве что кровью и потом.       В его глазах, тусклых от боли и страха, я вижу что-то такое... Не жалость к себе, нет. Скорее, осознание того, в какую жопу он вляпался, и сколько людей из-за его промаха сейчас расхлёбывают. И в этот момент, глядя на его изуродованное лицо, все мои мысли о том, что он "нарколыга" и "пустой", куда-то проваливаются, как в бездонную яму. Остаётся только одно, острое, как нож под ребро: он — мой. Как бы ни был бесполезен, как бы ни был противен, но он — из моей стаи, из моего района. И я за него заплатил, не только деньгами, но и нервами, и своим словом, которое в нашем мире порой дороже любой монеты. Это не про него. Это про меня. Про то, кто я и что для меня значит "свои".       Руслан поднял на меня глаза — мутные, заплывшие, но в них читалось такое горькое «прости», что у меня внутри всё аж заскрипело. Молчит, только веками дёргает, будто морзянкой отстукивает, как ему хреново.        — Насмотрелся? Неси бабки, — проскрежетал тот же бугай. Голос у него был такой, будто он камни зубами грызёт.       Я медленно выныриваю из ступора. Тяжело так выныриваю, как из мазута. Зажмурился на секунду, выдыхая остатки дыма, и перевёл взгляд на этого борова. В голове щёлкнуло: «Спокойно, сейчас не время для кипиша, надо их прощупать».       — Пару вопросов задам? — ухмыляюсь, хотя на душе кошки не просто скребут, а в клочья рвут. Отщёлкиваю бычок в сторону — он ярко прочертил дугу в сумерках и зашипел в луже.       — Без вопросов, слышь. Давай бабки и забирай малого, — рычит он в ответ. Ноздри раздуваются, как у племенного быка. Ему явно не до разговоров «за жизнь», он уже эти деньги в кармане чувствует.       — За что вы его так разукрасили? — интересуюсь вкрадчиво, а сам уже прикидываю, куда, если что, бить буду. — Живого места на пацане нет.       — За дело, — скалится мужик, обнажая жёлтые прокуренные зубы. В этой улыбке столько гнили, что тошно становится.       — Дурака-то не включай, — говорю уже внаглую, голос упал на пару тонов, стал стальным.       — Ты тоже дурака не включай, фраерок. Бабки давай и валите отсюда, пока ветер без камней, — парирует он, и в глазах его мелькает что-то недоброе, окончательное.       И тут тишину прорезает резкий, сухой щелчок. Звук, который ни с чем не перепутаешь, если хоть раз его слышал в тёмном переулке.        Я резко перевожу взгляд на Руслана. Амбал, что держал его за плечо, как заправский палач, приставил ствол к его виску. Холодная сталь вмялась в синяк на коже пацана. Большой палец этого шкафа плавно отвёл курок. Предохранитель снят.       — Счёт на секунды пошёл, старший, — пробасил тот, что со стволом. — Либо ты сейчас шуршишь бумагой, либо мозги твоего кореша украсят этот забор. Выбор за тобой, решай по-быстрому.       Я замер. Воздух стал густым, как кисель. Руслан зажмурился, вжал голову в плечи, и я увидел, как у него по щеке, прямо через корку запекшейся крови, покатилась одинокая слеза. В этот момент я понял: бабки — это пыль. Весь этот район, все эти «понятия» — хрень полная, когда перед тобой жизнь пацана, который просто хотел быть как все, но не вывез.        Но если я сейчас дрогну — мы оба отсюда не уйдём. Нужно играть ва-банк.        — Слышь, ты, — я сделал полшага вперёд, не глядя на ствол. — Ты реально думаешь, что если ты его завалишь, я тебе сумку отдам? Ты же понимаешь, что тогда я её прямо здесь сожгу вместе с тобой. Убери волыну, не делай мокруху там, где можно разойтись красиво.       В глазах у мужика с телефоном мелькнуло сомнение. Он посмотрел на своего напарника со стволом, потом снова на меня. Напряжение было таким, что, казалось, чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух. Это был момент истины: либо они поверят в мою отмороженность, либо Руслан сегодня не вернётся домой.       Я, не отводя взгляда, молча отступаю к своей тачке. Каждое движение выверенное, медленное, чтобы не спровоцировать. Достаю с заднего сиденья алюминиевый кейс, кладу его на капот, с клацаньем отпираю замки. Внутри — аккуратные пачки, набитые под завязку. Наличка. Свеженькая, пахнет типографией. Демонстрирую им эту красоту секунду-две, потом резко захлопываю крышку. Деньги есть. Вопрос в том, кто ими распорядится.       — Ствол от пацана убери, — приказываю тому, что с пистолетом, без единой эмоции в голосе. На меня злобно зыркает, аж желваки ходят. Но что-то в моём взгляде или в том, как я кейс открыл, заставило его задуматься. Повинуется, медленно убирает ствол от Руслана, хоть и не опускает его совсем. Просто теперь он направлен в сторону, а не в висок.       Все уставились на меня, как кролики на удава. Я же, внутренне собранный, нервно сглатываю пересохшим горлом. Воздух вокруг наэлектризован, аж искры летят. Поднимаю правую руку вверх, показываю им три пальца. Тройка. Знак.       И в ту же секунду, не дождавшись, пока моя рука опустится, разрывает ночь сухой, резкий выстрел.       Я лишь успеваю перевести взгляд на Руслана. Амбал, который долю секунды назад целился в него, теперь оседает на землю, как мешок с картошкой. Его пробитая насквозь башка шмякается об асфальт, а кровь уже чёрным пятном расплывается под фонарём.       Руслан дёргается, как от удара током, и, причитая что-то нечленораздельное, пятится назад. Его глаза — как у загнанного зверя.       Оставшиеся три шакала очухиваются. Их руки резко дёргаются к поясам, где болтаются пистолеты. Но я не даю им шанса. Моя рука уже выхватывает свой Глок из-за пазухи, и я пуляю, почти не целясь, просто на звук, на силуэт. Чувствую отдачу, вижу, как один из них дёргается, хватаясь за плечо. Попал, сука.       Мои парни работают слаженно, как часы. Никаких лишних движений, никакого шума. Они повылезали из теней, из-за кустов, из-за угла ближайшего здания, где сидели в засаде, и окружили оставшихся двух. Холодные стволы уже упёрлись им в затылки и виски. Всё, конец игре.       — Добивайте, — бросаю я сквозь стиснутые зубы, даже не оборачиваясь. Меня сейчас больше Руслан беспокоит. Хватаю его за локоть — он весь дрожит, трясётся, как осиновый лист на ветру. Веду к машине, почти волоком. Парень в шоке, глаза бешеные, ни слова сказать не может.       Позади слышу пару приглушённых выстрелов. Глушители. Даже не оборачиваюсь. Знаю, что мои все целы, они знают свое дело.       Запихиваю Руслана на пассажирское сиденье, пристёгиваю его, как ребёнка, и захлопываю дверь. Пусть сидит там, отходит. Сам же поворачиваюсь и направляюсь обратно к парням.       — Чё у них в тачке? Обыщите всё до последней нитки! — кидаю быстро, подходя к месту бойни. Четыре тела. Четыре лужи, медленно расползающиеся по асфальту. Смотрю на них без единой эмоции. Словно камни. Ничего. Ни жалости, ни злости, ни радости. Просто работа. Выдыхаю медленно, поднимаю взгляд на чёрное, беззвёздное ночное небо. Холодный воздух обжигает лёгкие.       — Ну чё, командир? Узнал, откуда они вылезли? — Давид подходит рядом, чиркает зажигалкой, прикуривая сигарету. Дым колечками уходит в темноту.       — Нет. Слишком резкие, слишком наглые. Шакалы. Без опознавательных знаков, — задумчиво говорю, протирая ладонью лоб. Внутри — пустота, лишь лёгкая усталость.       — Надо как-то пробить, чтоб ещё больше проблем не навлечь, — хмыкает напарник, выпуская очередное облако дыма. — А то нам потом предъявят, что мы тут чьих-то людей постреляли без спроса.       — Знаю, — отвечаю, цедя слова сквозь зубы. Чувствую, как нервы натягиваются.       — Пусто! — выкрикивает Коля, один из моих пацанов, вылезая из машины убитых. — Ничего, кроме дерьма, в бардачке не нашёл. Ни доков, ни мобил, ни номеров левых. Чисто.       — Подосланные значит, — делаю вывод, хмыкая. — Все сюда подойдите! Быстро!       Мои парни, как тени, собираются вокруг меня. Жду пару секунд, пока все окажутся в кругу. Их лица хмурые, серьёзные. Они понимают.       — С этого момента быть начеку каждую секунду. Мы не знаем, кто они и откуда. Возможно, это только начало. Передвигаемся аккуратно, по одному не шастать, с собой всегда ствол, всегда на взводе. Давид, завтра установишь всем трекеры на телефоны и машины, это нужно для общей безопасности. Никаких самодеятельностей. Все поняли меня?       Дожидаюсь одобрительных кивков и тихого «Так точно» от нескольких парней. Шумно выдыхаю.       — На сегодня всё. Спасибо за работу, парни. Не подвели, как всегда, — я выдавливаю что-то вроде улыбки, но она больше похожа на гримасу. Направляюсь к своей машине, где дрожит Руслан. Ночь только начинается. А наша жизнь… она всегда на волоске. И сегодня этот волосок стал ещё тоньше.