На дистанции

      Эти черти скрутили меня под белы рученьки так, что суставы в плечах жалобно хрустнули. Вели быстро, почти волоком, прямо к одной из своих тачек, припаркованной в тени. Я пытался брыкаться, дёргался, но хватка у них была — как тиски у старого деда в гараже, не вырвешься.       — Расскажешь нам всё по-хорошему, и мы тебя отпустим, не ссы, — заржал мне прямо в ухо один из тех, кто ломал мне руки. Смех у него был гадкий, дребезжащий, как пустая консервная банка.       Я лишь оскалился, чувствуя, как губа лопается от напряжения. Суки.       Меня едва ли не швырнули на заднее сиденье, и тут же на голову нахлобучили какой-то вонючий мешок. Пахло от него старой ветошью, мазутом и чьим-то несвежим страхом. Внутри всё колотило — не от испуга, нет, от глухой, чёрной злости и этого поганого чувства бессилия, когда ты как вещь, которую просто перекладывают с места на место.        Мешок явно натянули, чтоб я дорогу не запомнил. Они там впереди о чём-то говорили, гудели мотором, но я старался не вникать в их базар. В голове была только одна мысль, одна молитва: «Даня, пожалуйста, проснись». Молил небо, чтобы он поскорее увидел, что меня нет. В этот момент я готов был на любой расклад, хоть с чертями в аду торговаться, лишь бы не подохнуть от рук этих упырей в какой-нибудь канаве.       Дорога казалась вечностью. Мозги кипели от думок. Наконец тачка встала. Меня грубо вытолкнули наружу, снова заломили руки так, что я носом чуть бетон не пахал. Шли недолго, эхо от шагов гуляло по какому-то большому пространству.        Резкий толчок в спину — и я валюсь на колени. Бетон под ногами холодный, как могильная плита. Мешок срывают, и я на секунду жмурюсь от яркого света одинокой лампы, что болтается под потолком. Огляделся: стены голые, недострой какой-то. Вокруг — серый бетон, арматура торчит, как кости. Но для заброшки тут было слишком прибрано, ни мусора, ни надписей на стенах. «Профессионалы, — мелькнуло в голове, — обустроились».       Рядом стояли те двое, что меня паковали, а прямо напротив, на складном стуле, сидел ещё один. Лицо незнакомое, холодное, как высеченное из камня. Он смотрел на меня так, будто я не человек, а досадная помеха в его расписании.        — Ну что, прыткий ты наш, — заговорил он тихим, но пробирающим до костей голосом. — Давай знакомиться. От того, как быстро мы найдем общий язык, зависит, увидишь ли ты завтрашний рассвет или останешься частью этого фундамента.       — Руслан, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Смотрел в упор, нагло, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.       — Руслан… — он как будто попробовал моё имя на вкус, растягивая гласные. — Ты на Даню шуршишь, правильно понимаю, Руслан?       Я закусил губу, чувствуя на языке металлический привкус крови. Прищурился, типа соображаю.       — Пару дней всего как вписался, — бросил я, стараясь звучать как можно пофигистичнее. — Чисто на подхвате, принеси-подай.       — Значит, стопудово в курсе, где его логово. Правильно понимаю? — мужик усмехнулся, широко расставив ноги и уперев руки в бока. По-хозяйски так сидит, падла.       Я затряс головой, судорожно соображая, какую бы лапшу ему на уши навешать, чтоб и не прибили сразу, и за лоха не держали.       — Да откуда мне знать-то? — промямлил я, опуская глаза в пол, мол, боюсь. — Меня туда вслепую возили, я в тачке на заднем сидел, в окно не смотрел.       — Как это «не знаешь», Руслан? — он приподнял бровь, и в его голосе прорезался опасный холодок.       Я молчал, разглядывая трещины на бетоне. Казалось, если долго смотреть вниз, можно провалиться сквозь землю и оказаться подальше от этого подвала.       — Не запомнил я дорогу, — пробурчал я под нос. — Говорю же, зелёный я ещё. Пару дней всего на объекте, толком и не выходил никуда.       — Не запомнил, значит? — он медленно поднялся со стула. Каждое его движение было тягучим, как смола. Он подошёл вплотную и присел на корты прямо передо мной. — А я вот слышал, что Даня своих людей абы где не держит. Все вместе, под одной крышей, едят-спят там же. Ты чё, особенный какой? Или за дурака меня держишь?       Я поднял взгляд и столкнулся с его зеленоватыми глазами. В них не было злости, только холодный, расчётливый интерес, как у энтомолога, который рассматривает жука перед тем, как проткнуть его булавкой. Он заметил, как я засуетился, как зрачки забегали, и на его губах заиграла гаденькая улыбочка.       В этот момент я понял: этот тип видит меня насквозь. Моё вранье для него — как детская сказочка. В недострое повисла такая тишина, что было слышно, как где-то в углу капает вода. Смысл жизни в такие минуты сужается до размеров этого бетонного квадрата: либо ты переиграешь его в эти гляделки, либо твои кости реально станут частью фундамента. И Даня... Даня сейчас казался чем-то очень далёким, почти нереальным, как сон, от которого меня так грубо разбудили.       — Ладно, Русланчик, — он похлопал меня по щеке, и от этого жеста меня передёрнуло сильнее, чем от удара. — Давай ещё раз, с самого начала. И постарайся не огорчать меня своим склерозом. Память — штука такая, её ведь и освежить можно... инструментами.       Я замолчал. В голове — каша, в душе — хреново. Сдать Даню со всеми потрохами? Да, он тот ещё козлина, жёсткий и на расправу скорый, но к нам с Денисом он по-человечески отнёсся. Не обнулил, дал шанс выплыть. А то, что я крысил, шкурил чужой товар — так это мой косяк, чисто мой. Попался — терпи, таковы правила игры, за базар и поступки надо вывозить.       Мужик, видать, ждать не приучен. Посмотрел на меня так разочарованно, будто я бракованный товар, и просто едва заметно кивнул своим псам. Я поначалу даже не выкупил этот жест, но когда под дых прилетел первый удар, а за ним второй, тяжёлый, как кувалда, дошло быстро. Воздух из лёгких выбило напрочь.       Я кашляю, пытаюсь хоть глоток кислорода поймать, а в лицо уже прилетает добавка. В глазах искры, как от неисправной проводки. Жмурюсь, пытаюсь закрыться локтями, уже валяясь на холодном бетоне. Бьют профессионально — сильно, больно, но так, чтоб сразу не вырубить. Им же инфа нужна, а не труп.       — Хорош, — коротко бросает этот тип, и нависшие надо мной тени сразу отлипают.       Я харкаю густой, солёной кровью, пытаюсь хоть как-то в кучу собраться. Всё тело ноет, каждый вздох — как наждачкой по рёбрам.       — Ну дак что? Дальше в молчанку играть будем, партизан? — ухмыляется он, обнажая зубы. Лицо у него в этот момент стало совсем противным, хищным.       — Я реально не в курсе, где его база, — прохрипел я, вытирая рот рукавом. — Мне ещё не доверяли раскладку, понимаешь? Говорю же, я там на побегушках: принеси-подай.       Медленно, цепляясь за шершавый бетон, пытаюсь сесть. Голова кружится, стены поплыли, лампа под потолком затанцевала какой-то дебильный вальс.       — Хорошо, Руслан, — он поднимается на ноги, неспешно достаёт из кармана пачку, выбивает сигарету и закуривает. Дым поплыл по подвалу, смешиваясь с запахом сырости и моей крови. — Тогда я тебе предложу другой вариа…       Договорить он не успел. Дверь скрипнула, и в помещение почти вбежал какой-то парнишка, на вид — совсем ещё щегол, но глаза дёргаются.       — Букер, там с поставкой проблемы на точке, надо подъехать, перетереть, — протараторил он, косясь на меня.       «Букер». Имя это или погоняло — хрен поймёшь, но звучит как что-то из старых боевиков.       — Скажи, что скоро буду, — ответил Букер, медленно выпуская дым из лёгких. Пацан кивнул и испарился.       Букер бросил окурок прямо на пол и раздавил его носком туфли, глядя мне прямо в душу. В этом жесте было столько спокойной уверенности, что мне стало не по себе.       — Значит так, — скомандовал он своим быкам, — киньте его куда-нибудь в конуру и заприте. Пока я не вернусь, ничего с ним не решать и не базарить. Пусть посидит, подумает о вечном.       Мужики молча кивнули, подхватили меня за плечи, как мешок с картошкой, и потащили куда-то вглубь темноты. В этот момент я понял: время пошло на минуты. Если Даня меня не найдёт или я сам что-нибудь не придумаю — этот бетонный недострой станет моим последним адресом. Смысл жизни вдруг стал очень простым: дожить до следующего щелчка дверного замка. И, если повезёт, выйти отсюда на своих двоих, а не вперёд ногами.       Швырнули меня, как мешок дерьма, в какую-то вонючую конуру. Голова об стену — аж искры из глаз посыпались. Мелькнуло: хорошо хоть без окон, а то сейчас бы ещё и солнышко глаза резало. Комнатка — плевок, не больше. Стены голые, серые, сырые, как в могиле, ни единой щели, чтоб хоть чуток свежего воздуха глотнуть. Только одна дохлая лампочка под потолком, сиротливо висит на проводе, качается, отбрасывая мерзкие, танцующие тени. Да старый, побитый стул с одной расшатанной ножкой. Вот и весь интерьер, блять. Дверь за мной захлопнулась с противным лязгом, и я остался один в этом склепе.       Хватаюсь за бок, куда, сука, прилетело с разворота ногой. Рёбра, кажется, хрустнули — резкая боль пронзает до самых костей. Медленно сползаю по стене, оставляя кровавый мазок. Тело ломит так, будто по мне каток проехался, каждая мышца ноет. Лицо горит, чувствую, как опухло, кровь стекает по подбородку. Отхаркиваю ещё порцию горечи, смешанной с кровью, и закрываю глаза. Голова раскалывается, как старый орех.       Надо, блять, что-то придумать. Какой-то расклад, чтобы Букера этого убедить, выкрутиться. Но в башке — абсолютная пустота, будто пробки выбило. Слова сами собой тают, как дым от сигареты. Он же, гад, всё видит. Знает, что я заливаю, чувствует мою дрожь и фальшь. Каждое моё слово для него — как пустой звук, он мне не верит.       Сознание медленно, предательски уплывает. Все звуки приглушаются, картинка перед глазами расплывается, мутнеет. Меня тянет в эту бездну, в какой-то мерзкий, липкий сон, от которого уже заранее тошнит. Последнее, что мелькает в голове, перед тем как темнота окончательно меня поглощает: я либо найду выход, либо стану частью этого холодного, вонючего бетона, пропитанного чужой и моей кровью. И мне по-настоящему страшно.

***

      Сознание вернулось резко, как удар под дых, когда чьи-то крепкие клешни вцепились в мои руки, поднимая с пола. Ещё не успел до конца сообразить, что к чему, а меня уже прут из этой грёбаной конуры. Ноги ватные, голова гудит, как трансформаторная будка, и я спотыкаюсь на ровном месте, чуть не растягиваясь во весь рост. Опять толкают, швыряют, и я падаю на колени, прямо перед этим гадом Букером.       Он стоит надо мной, как памятник, с этой своей надменной ухмылкой. Глаза бегают по циферблату часов, видать, он тут на сверхскоростях живёт, или дела у него важнее, чем моя никчёмная жизнь.       — Давай, малой, быстро шевели булками и рассказывай, что там у тебя в башке варится, — цедит он сквозь зубы, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Времени на тебя, урода, нет.       Я шиплю от боли. Каждый нерв будто натянутая струна, вибрирует и напоминает о себе острыми уколами.       — Я же… я всё сказал, — выдавливаю из себя, голос хриплый, как старый патефон.       Букер тут же меняется в лице. Ухмылка сползает, глаза темнеют. Он подходит вплотную, хватает за челюсть, сдавливает так, что зубы скрипят, а от его холодных пальцев по коже мурашки бегут.       — Ты меня вывести решил, или что, партизан недоделанный? — рычит он, злобно шипя, ноздри в гневе раздуваются. Его дыхание обжигает моё лицо. — Ты, сука, хули дебила из меня строишь? Мои парни тебя на улице поймали, понял? На грёбаной улице! Значит, ты знал дорогу обратно? Знал, куда, блять, вернуться?!       Я снова шиплю от боли, дёргаюсь, пытаясь вырваться из его мёртвой хватки, но бесполезно. Мозг судорожно ищет хоть какую-то отмазку.       — Я сбежал… — выдавливаю первое, что приходит в голову. По факту, так оно и было.       — Сбежал, значит? — Букер убирает руку, но возвышается надо мной, как чёрная туча, и его взгляд буравит насквозь. — Рассказывай свой план побега. Давай, по деталям. Каждый, сука, шаг!       Я опять молчу. В башке, как назло, туман. Мысли вялые, липкие, ни одной здравой идеи. Просто пустота, помноженная на боль.       — Ты чё, сука, дурака во мне видишь?! — он взрывается, голос срывается на крик, такой резкий, что аж по ушам режет.       Не успеваю даже дёрнуться, как его кулак прилетает прямиком в нос. Хруст, следом острая, режущая боль, и что-то тёплое, липкое моментально хлынуло по лицу. Я дёргаюсь, как струна, чуть не падаю на спину, пытаясь остановить фонтан крови, текущий из носа. Букер брезгливо трясёт кистью, словно ему противно было меня бить, или даже касаться.       — Значит так, — тон его становится ледяным, но уже без ярости. — Мы тебя отпустим. Обратно к своему Дане поедешь, как ни в чем не бывало. Но сначала сдай свою обувку на пару часов.       Я непонимающе смотрю на него, моргаю. Обувь? Кеды? Какого хрена им нужны мои старые вансы?       — Зачем? — мямлю, чувствуя себя полным идиотом.       — Ты ещё, сука, вопросы мне тут позадавай! — Букер снова срывается на крик, и я инстинктивно вжимаюсь в бетон. — Обувь снимай, быстро!       Быстро, трясущимися руками стягиваю свои видавшие виды вансы. Один из его громил молча подхватывает мои кеды, бросает на них короткий взгляд, словно оценивая, и выходит из помещения. Дверь закрывается с противным скрипом, оставляя меня босым на холодном бетоне.       — Всё, завтра поедешь к Дане. И только попробуй пискнуть хоть словечко о том, что сейчас здесь происходит, — Букер оскалился, и в его глазах мелькнул хищный огонек. — Понял? Клянусь, взлетите на воздух моментально. Все вы.       В этот момент я понял, что мои старые кеды — это не просто тряпка. Это, мать его, мой поводок. Или мой приговор. Они что-то сделают с ними, оставят какой-то след, маячок, который приведёт их прямо к Дане. И если я хоть словом проболтаюсь, то стану причиной смерти не только своей, но и всех, кого Букер посчитает нужным убрать. Меня отпускают, но я уже не свободный человек. Я теперь бомба замедленного действия, с отсчётом на моих подошвах.       Швырнули обратно в конуру, как мешок с костями. Только на этот раз — без обуви. Босые ноги сразу почувствовали, какой здесь пол ледяной и пропитанный всякой дрянью. Нос разбарабанило так, что я дышал через раз, а в голове будто отбойный молоток работал. Каждое движение — как пытка, лицо пульсирует, опухло, превратилось в какую-то бесформенную массу. Отвратительное чувство, когда понимаешь, что тебя просто ломают, как ненужную игрушку.       Прошло часа два, не меньше. Время в этой камере тянулось липко, как дёготь. Наконец, дверь скрипнула, и мне под ноги кинули мои вансы. Молча, без лишнего базара. Громила даже не посмотрел в мою сторону — просто захлопнул дверь, и я снова остался наедине с этой тишиной.       Я схватил кеды, как сокровище. Начал вертеть их, обнюхивать, даже стельки выдрал, думал — там зашито что-то. С виду — мои старые, потрёпанные тапки, ничего особенного. Но чуйка шептала: «Рус, тебя обули в прямом смысле». Я перевернул их подошвой вверх, присмотрелся так, что глаза заслезились. И вот оно, палево.       В ребристом рисунке подошвы — едва заметный разрез, залитый чем-то вроде суперклея. Аккуратно так сделано, если не искать — в жизни не заметишь. Внутри явно какой-то чип или хрень для слежки. Вопрос в другом: эта дрянь только мои шаги считает или ещё и наш базар слушает? Вдруг там прослушка, и каждое моё «здрасьте» будет у Букера в ушах звенеть?       Меня аж затрясло. Натягивать их обратно было тошно, будто я не обувь надеваю, а кандалы. Ощущение — полная лажа, будто я уже предал Даню, хотя ещё ни слова не пикнул.       Как им сказать-то? Как шепнуть Дане, чтобы эти твари на другом конце провода не просекли? Я ведь понимаю: Букер меня в покое не оставит. Для него я — расходный материал, шестёрка, которую кидают в пекло, чтоб посмотреть, как она будет плавиться. Сдам я их или нет — итог, скорее всего, один: деревянный макинтош. Но, сука, есть в этом что-то… западло так поступать.       У Дани хоть и жёстко всё, хоть и спрашивают по всей строгости, но там нормальные пацаны, там хоть какая-то крыша над головой и понятные правила. А эти — просто стервятники. Если я не вывезу этот расклад и не предупрежу своих, то грош мне цена. Пусть лучше пристрелят как честного, чем я буду жить как крыса, на которую Букер повод накинул. Плевать уже на страх. Надо придумать, как скинуть этот балласт, не взлетев на воздух раньше времени. Жизнь — она такая: один неверный шаг, и ты уже не идёшь по району, а медленно опускаешься на дно. Главное — в этом движении вниз человеком остаться, а не просто куском мяса с чипом в подошве.

***

      Вижу, как Даня идёт к тачке. А меня трясёт, как после недельного марафона. Оно и понятно: когда тебе ещё пять минут назад холодное железо в висок упирали, мир вокруг как-то сразу теряет краски, становясь серым и липким, как бетон в той камере.       Рыжий падает за руль, врубает зажигание. Движок заурчал, утробно так, мощно — звук свободы, казалось бы. Но в груди всё равно щемило, будто я туда кирпич заглотил. Понимаю: если сейчас тронемся и я промолчу, то всё — считай, я сам своими руками Дане приговор подписал. И себе заодно.       Хватаю Даню за рукав куртки. Сильно так вцепился, пальцы аж побелели. Он замер, медленно так голову поворачивает, и в глазах — ни понимания, ни сочувствия, один холодный вопрос.       — Что? — спросил он, зрачки сузились.       А у меня язык к нёбу прилип. В голове одна мысль: «Букер слушает. Слышит каждое слово, каждое моё дыхание». Слово — не воробей, вылетит — и нас обоих прямо в этой консервной банке в фарш превратят.       Я палец к губам прижал. В глаза ему смотрю, молю: «Тихо, молчи, ради всего святого». Даня брови сдвинул, складка между ними такая глубокая стала — не к добру это. Смотрит на меня, как на пришибленного. Я, не выпуская рукава, пальцем вниз тычу, прямо на свои многострадальные вансы.       Даня на секунду замер, переваривая. Потом коротко так рукой махнул — мол, скидывай обувь. Я покорно стянул кеды, ноги сразу обдало холодным сквозняком из-под сиденья. Переворачиваю одну, пальцем в тот самый разрез с клеем тычу. Даня прищурился, заглянул в саму суть этого палева.       Секунда, две… Его лицо стало каменным. Он выхватил у меня вторую кеду, дёрнул ручку окна. Стекло опустилось с тихим вжиком, и мои кеды полетели в придорожную пыль. Туда им и дорога. Машина плавно тронулась, оставляя позади этот каменный недострой.        Меня всё равно колотит. Сижу босой, пальцы на ногах поджимаю. Кажется, что этот Букер везде — в обшивке сидений, в радиоволнах, в самом воздухе. Что если они мне под кожу что-то загнали, пока я в отключке валялся? Душа-то человеческая — штука хрупкая, её прослушкой не обвесишь, а вот тело… Тело теперь как чужое.       — Рассказывай, — Даня произносит это хмуро, не оборачиваясь. Голос ровный, но я слышу в нём ту самую сталь, которая либо защитит, либо добьёт. — По фактам давай. Кто, где, зачем нос сломали. И про кеды эти… всё до последней капли выкладывай.       Я сглотнул горький ком. С чего начинать? С того, как страшно было подыхать в бетоне? Или с того, что я теперь для него — ходячая проблема? В этом мире, если ты хоть раз дал слабину, ты уже не человек, ты — мишень. И сейчас мне надо было доказать, что я всё еще свой, хоть и босой, хоть и с битой рожей.       — Я… — язык заплетается, как будто его к нёбу приклеили моментом. Пытаюсь выдавить слова через разбитые губы, а они только хрипят. — Короче, мужики какие-то упаковали меня. В подвале держали. Про тебя расспрашивали, кости мыли...       — И что ты им, соловей мой, напел? — Даня голос не повышает, но я вижу, как у него на скулах желваки заходили. Кулаки на руле сжаты так, что кожа на костяшках натянулась и побелела. Злится. Люто злится.       — Ничего не сказал, — промямлил я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Спрашивали, где штаб твой, где точки. А я чё? Я им сказал, что я у тебя так, шестёрка на побегушках. Сказал, что дороги к базе знать не знаю, меня, мол, всегда с мешком на башке возят.       — Дальше рожай, — коротко бросил Даня.       — Дальше… Букер этот… Он сказал, что базарить со мной — время терять. Сказал, что я пустое место. Забрали кеды, чё-то там шаманили с ними. Пригрозил: если сниму или ты прочухаешь — то всё, пиздец нам обоим. Прямо так и сказал.       — Кто? Букер? — Даня резко крутанул руль и повернулся ко мне. Я аж в сиденье вжался, думал, сейчас прямо тут добавит. В его взгляде было столько тяжести, что мне показалось — тачка сейчас просядет.       — Ну да… Слышал, как его мужики кликали, — я сглотнул, чувствуя, как в горле саднит. — Ты его знаешь?       — Ты правду сейчас лепишь? — Даня смотрел на меня в упор, не мигая. Секунды тикали, как взрыватель. В его глазах отражался весь мой страх, вся моя никчёмность. Он искал во мне гниль, искал ту самую ниточку, за которую Букер мог меня дёргать.       — Да какой мне смысл врать, Даня? — я пожал плечами и тут же шикнул от боли — каждое движение отдавалось в рёбрах так, будто там битое стекло. — Я чуть копыта там не откинул. Посмотри на меня. Думаешь, я по приколу себе ебальник в кашу превратил?       — Смысл… — Даня усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. Он снова отвернулся к дороге. — Смысл всегда есть. Как минимум тот, что ты, сука, решил нагло стартануть от меня из моей же хаты. Решил, что самый умный? Что на вольных хлебах слаще будет?       — Извини, я просто… Я загнался, подумал, что…       — Завали, — Даня оборвал меня на полуслове, да так резко, что я едва язык не прикусил. — По этому поводу у нас будет отдельный разговор. Со всеми вытекающими.       Дорога до квартиры тянулась как жвачка, прилипшая к подошве — долго, нудно и тошнотворно. В тачке стоял такой вакуум, что было слышно, как у Дани кожа на кулаках хрустит, когда он руль сжимал. Я сидел, вжавшись в сиденье, и чувствовал себя куском отработанного пластика.        Когда зашли в квартиру, дверь за спиной лязгнула, как затвор. И тут меня накрыло. Я ломанулся в санузел. Колени врезались в холодный кафель, и я выдал всё, что во мне накопилось. Организм просто отказывался переваривать эту реальность. То ли ломка подкрадывалась тихой сапой, то ли нервишки окончательно сдали по швам, но выворачивало меня знатно.       Даня в это время метался по коридору. Я слышал его резкий, приглушённый базар по телефону. Он матерился, заводился, ходил туда-сюда, как тигр в тесной клетке. Чувствовалось — у него там свои тёрки, и я в этой схеме явно был лишним геморроем.       Кое-как умывшись ледяной водой и смыв с себя этот подвальный запах дешёвого бетона и чужого пота, я вышел. Тело дрожало, как осиновый лист на ветру. Даня стоял прямо перед дверью. Лицо — бетонная плита, в глазах — холодная ярость.       — Это тебе за побег, — бросил он коротко, как приговор.       Удар под дых прилетел мгновенно. Я даже охнуть не успел, как из лёгких выбило весь кислород. Сложился пополам, в глазах потемнело, спина встретилась со стеной. Не успел я нащупать опору, как второй — в бок, аккурат по рёбрам. В голове что-то звонко хрустнуло, и я завыл, захлёбываясь собственным кашлем.        Боль была не просто физической. Это было унижение, вбитое в кости. Он показывал мне моё место: ты не друг, ты не партнёр, ты — имущество, которое решило самовольно сменить хозяина.       — Иди в комнату. Скоро придёт Даша, подлечит тебя, — кинул он через плечо, даже не взглянув на мой скулящий комок боли на полу, и скрылся у себя, хлопнув дверью.       Я, как побитый пёс, на карачках поплёлся в комнату. Кожаный диван встретил меня холодом и скрипом. Каждое движение — как пытка, в боку стреляло так, что искры из глаз летели.        «Даша…» — крутилось в голове. Кто это? Какая-то его прикормленная медсестричка, которая привыкла зашивать тех, кого не везут в официальные больницы?       Я лежал, глядя в потолок, и понимал одну простую вещь: свобода, о которой я мечтал, когда давал дёру из этой квартиры — это миф. В нашем мире ты либо под кем-то, либо в земле. И самое хреновое, что сейчас я был благодарен этому дивану и этой боли. Потому что здесь, за закрытой дверью Дани, было хотя бы понятно, за что тебя бьют. А там, на воле… там тебя просто стирают в порошок, даже не запомнив имени.        Я закрыл глаза, проваливаясь в липкую полудрёму, и ждал эту таинственную Дашу. В конце концов, если она умеет лечить не только разбитые рожи, но и дырявые души, то я готов был терпеть любую её терапию.       Времени прошло всего ничего, и в дверном проёме нарисовалась блондиночка — чистый яд. Выглядела она, конечно, как хозяйка какого-нибудь элитного притона или те самые фифы из кина, которые подмяли под себя латиноамериканские наркокартели. Короче, дерзкая, аж зубы свело, но обаятельная — черти в глазах так и плясали. Даня её по-хозяйски приобнял за талию и завёл в комнату.       — Ну что, Дань? Этого пассажира обрабатывать? — спросила она, чисто губы в улыбке растянув.       — Как видишь, — Данила тяжело вздохнул, будто мешок с цементом с плеч скинул.       Девушка молча подплыла ко мне и кивнула: мол, сядь ровно, не шелести. Я спорить не стал, повиновался. Она расстегнула небольшую сумку, достала вату и, походу, спирт — в нос сразу шибанул этот резкий больничный запах. Пальцы у неё были ледяные, но, сука, нежные, как шёлк. Она аккуратно потрогала мои раны, осмотрела нос. Я аж шикнул, когда она пальцем надавила.       — Потерпи, сейчас больно будет, — предупредила она и ухмыльнулась.       Я и сообразить-то не успел, как она резким, отработанным движением вдавила мне кость на носу. Меня аж подбросило, я резко отстранился от её рук, из глаз искры полетели, чуть не завыл на всю квартиру.       — Сядь ровно, пусть Даша доделает, — глухо прилетело от дверного косяка. Там Данила стоял, плечом подпирая проём, взгляд — чистый свинец.       Я медленно вернулся на место, сжав зубы до хруста. Девушка цокнула языком. Но как-то по-доброму, будто на дурачка мелкого смотрит. Взяла вату со спиртом и начала прижигать раны. Кожу жгло немилосердно, но я терпел, уставившись в одну точку. Пытался переключить мозг на что угодно — например, на то, что от неё пахло дорогим парфюмом, в котором мешался запах тонких сигарет и какого-то морозного утра.       — Готово, боец, — улыбнулась Даша, отстранилась и быстро скидала всё барахло в сумку. — По-хорошему, ему бы в больничку двигать, там перелом чёткий. Но я кость вправила, как смогла, — это она уже Дане бросила.       — Ничё, заживёт как на собаке, — отмахнулся рыжий.       — Спасибо, — выдавил я сквозь зубы, хотя говорить было тошно.       Даша улыбнулась, мазнула мне ладонью по волосам, потрепала слегка, как бездомного щенка, и поспешила на выход.       В комнате повисла такая тишина — хоть ножом её шинкуй. Пахло спиртягой, Дашиными духами и моим собственным мандражом, который потихоньку выветривался, оставляя после себя только тупую, ноющую боль в рёбрах и на роже.       Даня завалился обратно, наступив тяжёлой тенью на потёртый ковёр. Посмотрел на меня сверху вниз, как хозяин на косячную вещь, которую и выкинуть жалко, и чинить западло.       — Чего глаза вылупил? — буркнул он, забивая кулаки в карманы спортивок. — Жрать охота?       Я качнул головой. Внутри всё реально скрутило от голода, но признаться этому волку сейчас — это как ещё раз под дых схватить. Характер, сука, не позволял козыри ему в лапы отдавать.       — Как знаешь, — Даня мысленно сплюнул и приземлился на табурет напротив, на секунду растеряв свою козырную спесь. — Ты, чудила, реально думал, что на воле тебя с караваями ждут? Букер — он же не человек, он, считай, мясорубка. А из неё выход один — в виде фарша. Я тебя, дурака, из петли вытащил, от самого гнилого отмазал. А ты в бега ударился. На кого обиду давишь? На жизнь? Так она у всех не сахар.       Он поднялся, кинул на журнальный столик начатую пачку сигарет и дешманскую зажигалку.       — Кури, лечись. До завтра чтоб не отсвечивал, понял?       — Подожди… — я замялся, голос предательски дрогнул. Даня поднял на меня недоумевающий, колючий взгляд. — Спасибо тебе. Реально. Без приколов.       Кашин глаза закатил, как будто я ему анекдот несмешной рассказал, и холодно цокнул.       — Любезности свои, слышь, за порогом оставляй. Я эту ваниль на дух не переношу, — бросил он и быстро свалил в свою комнату.       Дверь за ним клацнула, как затвор автомата. Я остался один на один с тишиной и едким запахом гари. Рука сама потянулась к столу — пальцы мелко дрожали, когда я выуживал сигарету. Щелчок зажигалки — и в полумраке вспыхнул крохотный огонёк, единственный живой свет в этой бетонной коробке.       Я лежал и думал про этот их расклад. Даша, которая выглядит как королева криминала, но имеет тёплые, спасительные руки. Даня, который ломает тебе кости, но потом зовёт врача и делит с тобой курево. Весь этот бандитский мир, где человеческая жизнь стоит три копейки, держался на каких-то странных, извращённых противовесах. Свобода — это ведь не тогда, когда тебя никто не держит и ты бежишь по улице один, никому не нужный, пока тебя не пришьют в первой подворотне. Свобода — это когда ты в самом ублюдском месте, среди волков, умудряешься остаться человеком и сам выбираешь, ради чего готов терпеть эту боль.       Я закрыл глаза, слушая, как за окном шумит глухой ночной город, и впервые за долгое время почувствовал, что под всеми этими синяками и кровью я ещё живой.