На дистанции

      На утро, отмотав пару часов забытья, я поднялся, словно побитый пёс. Голова гудела, как паровоз, а во рту — вкус пепельницы. Ещё раз убедился, что хрен там, а не отдых. Всю ночь крутило, мысли метались, как крысы в затопленном подвале. На нас теперь висела не только драка, но и трупы. А это уже совсем другая весовая категория, это не просто по морде дать. Это кровь.        Заглянул к Руслану. Тот спал, свернувшись калачиком на диване, бледный, как призрак. Синяки под глазами, губа разбита, дыхание тяжёлое. Видно, что досталось ему знатно. Небось, ещё и кошмары снятся. Работать его сегодня не подниму, это было бы свинством. Пусть отлежится хотя бы пару дней, иначе точно отъедет к чёртовой матери, а мне он ещё нужен. Вся эта хуйня, куда он вляпался, теперь нашими руками расхлёбываться будет.       Срываюсь с места, гоню до штаба, пытаясь выжать из старой тачки всё, что можно. А в голове один круговорот: Букер, мёртвые лица его ушлёпков, и то чувство, что мы только что дёрнули за ниточку, а теперь весь паучий клубок полезет из щелей.       По приезде меня Давид встречает у входа, сигарету дымит нервно, весь на иголках. Он хоть и постарше, но мандраж его жрёт не меньше моего. Глаза покрасневшие, будто тоже не спал ни хрена.       — Ну как там? — спрашивает, кивая. Имеет ввиду Руслана.       Я ему выдаю всю подноготную, начиная с того, как Руслан рассказал про свои блядские кеды, до того момента, как своими глазами Букера видел и что тот там базарил. Рассказываю про их разговоры, про угрозы, про то, как этот ублюдок себя ведёт, будто он тут хозяин жизни. Давид слушает, прищурившись, его лицо становится серьёзным до такой степени, что на нём можно панихиду читать.       — Крови хотят, сука… — выдаёт он, поджимая губы. — Я же говорил, этот Букер не успокоится. Ему надо, чтобы мы до земли поклонились. А раз мы не стали… Ну что ж. Теперь они получат то, что хотели, только не от нас, а по собственной гордости. Надо искать срочно, где они обитают, все их схроны, малейшие зацепки. Быстрее найдём, быстрее пришьём их всех, к херам собачьим, пока они не залупились окончательно. Это война, Даня. И тут либо ты, либо тебя.       Я киваю. Конечно, я полностью согласен. Смысл его слов проникает в каждую клетку, но мандраж, как холодный змей, никуда не уходит. Он вьётся внутри, оплетает желудок. Даже ствол за пазухой, привычный, тяжёлый, который раньше всегда приносил какое-то дикое облегчение, теперь кажется просто куском металла. Он не отгоняет предчувствие, что эта игра только начинается, и ставки растут быстрее, чем цены на бензин. Что-то в этот раз было по-другому, что-то более личное, более злобное. Это был не просто бизнес.       — Денис там чё? — интересуюсь я, переводя тему на дружка Руслана, чтобы хоть на секунду отвлечься от грядущей бойни. Он-то совсем не в теме.       — Ну… — Давид пожимает плечами, выпуская струйку дыма. — Не стал его в подробности посвящать. Сказал, что Рус жив и в целом здоров, просто немного помятый. Пусть там думает, что всё норм. А то ещё начнёт панику поднимать, нам это сейчас на хрен не нужно. Ничё, работает сидит, как и не было ничего. Пускай пока так. Вся правда ему на пользу не пойдёт. А Руслану… Руслану, походу, придётся учиться жить по новым правилам. И нам вместе с ним.       Я коротко кивнул. Давид — старый лис, прохаванный, он сечёт фишку: лишние уши — лишние дырки в голове. Денис пацан неплохой, но мягкий, как диванная подушка. Узнай он, в какой замес Рус вляпался и что за нами теперь Букер со своей сворой тенью ходит, он бы тут же на измену сел. А нам лишний кипиш в штабе нахер не сдался. Я бы на его месте, может, тоже за кореша тельняшку рвал, но в нашем деле эмоции — это первый шаг к деревянному макинтошу.       Заходим внутрь. В штабе движуха полным ходом: пацаны снуют, весы щёлкают, воздух пропитан едким запахом химии и дешёвого кофе. Я быстро пробегаюсь по точкам — чисто для проформы, чтобы видели, что контроль на месте. Все скалятся, здороваются, мол, «здорово, Даня», «как сам?». Я им в ответ дежурные фразы кидаю, распоряжения раздаю — кому куда метнуться, где хвосты подчистить. А сам кожей чувствую: они-то думают, что это обычный будний день, барыжим потихоньку, а над нами уже топор занесён. Ирония, блять, жизни: работаешь на смерть, а сам до усрачки боишься её дыхания в затылок.       Захожу в каморку, где Денис обосновался. Там вечно полумрак и лампа настольная светит так, что глаза режет. Денис сидит, сгорбившись, как старый дед, пальцы так и летают — фасует вес по зип-локам. Увидел меня — аж подпрыгнул, чуть весы со стола не снёс.       — А… Данила… — голос дрожит, в глазах — немой вопрос. — Что там с Русланом? Когда он подтянется?       Я чувствую, как внутри закипает раздражение. Не люблю я этот щенячий взгляд. Поправил свою рыжую копну, которая вечно в глаза лезет, и вздохнул потяжелее, чтоб он понял: не до базаров мне сейчас.       — Тебе ведь Давид всё раскидал, чё ты как попугай? — отрезаю я, стараясь, чтоб голос звучал твёрдо, по-хозяйски.       — Ну… Да. Просто… — он запнулся, взгляд в пол упёр, будто там ответы на все вопросы написаны. — Переживаю я за него, понимаешь? Мы ж с детства… Как-то не по себе.       Виновато так произносит, аж тошно стало. Смотрю на него и думаю: «Дурак ты, Денис. Радуйся, что ты тут, в тепле, порошок этот грёбаный по пакетам раскладываешь, а не лежишь где-нибудь в овраге с дыркой в башке из-за кед или ещё какой хрени». Развели тут, блять, мелодраму, сопли по колено. Один в облаках витает, второй за ним как привязанный. В нашем мире такие долго не живут — их либо система перемалывает, либо такие, как Букер, на завтрак съедают и не морщатся.       — Через пару дней оклемается и вернётся. Маза есть, что всё ровно будет, — бросаю я, чтобы он хоть немного заткнулся. — Работай давай, план сам себя не сделает.       Разворачиваюсь и выхожу, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. Вышел в коридор, прислонился спиной к холодной стене и глаза прикрыл. В голове — каша. Денис переживает… А кто за нас переживать будет, когда Букер приедет? В этой игре дружба — это роскошь, на которую у нас давно не хватает баланса. Здесь каждый сам за себя, и только общая беда заставляет нас держаться кучей. Но надолго ли хватит этого клея?       Поправил ствол, который давил на ребро, и пошёл дальше. Надо было решать, как Букера из норы выкуривать, пока он не выкурил нас.       Я попрощался с Давидом, кинув ему на прощание короткий кивок, и рванул к Илье. Тачка ревела, глотая километры, а в голове вертелось одно: надо найти хоть какую-то зацепку, чтобы не оказаться следующим в списке на отстрел. Сначала заскочил в бар, где мы обычно зависали, но его там не было. Хмыкнул про себя. Илья редко сидел дома, если только не намечалось что-то действительно важное. Поехал к нему на хату.       Он открыл не сразу, долго гремел замками. На пороге стоял растрёпанный, в растянутой майке, но взгляд — ясный, цепкий, будто он и не спал вовсе, а всё это время просчитывал варианты.       — Привет. Чё не в баре? — спрашиваю, скидывая кеды в прихожей.       — Здарова. Голова трещит, решил сегодня дома остаться, — он усмехнулся одними уголками губ и шагнул вглубь квартиры, жестом приглашая следовать за ним.       Квартира у Илюхи — полная противоположность нашему бардаку в штабе. Здесь всё по линеечке, минимум мебели, тёмные тона, идеальный порядок. Такое ощущение, что здесь никто не живёт, а просто выставляют интерьер для каталога. Чистюля, блять, до мозга костей. Я плюхнулся на диван, стараясь не помять ничего лишнего, а Илья уже засел за ноут, ссутулившись над клавиатурой.       — Ну что, нарыл чё-нибудь? — спрашиваю я, сверля его взглядом. Хотелось поскорее перейти к делу, мандраж внутри никуда не делся, просто залёг глубже.       Он поправил очки, которые вечно сползали на переносицу, и улыбнулся — хищно так, недобро.       — Ну, скажем так, я пробил всё, что можно было достать по открытым и не очень каналам. Данные на Букера есть: откуда родом, адрес прописки, где светился, с кем тёрся. Это база, поверхностные данные, но для старта пойдёт.       Я подался вперёд:       — С ними можно что-то сделать? Надавить на него, чтобы он отстал?       Илья слегка почесал затылок, не отрываясь от экрана.       — Хм… — протянул он. — Можно действовать жёстко. Например, пригрозить близкими. Взять мать в заложники, помурыжить её пару дней, чтобы у него крыша поехала от беспокойства. Когда у человека дёргается нерв за самое дорогое, он становится очень податливым.       Я слушал его и ловил себя на мысли, что внутри всё холодеет. Иногда поражаюсь его жестокости: он ведь рассуждает об этом так же спокойно, как о покупке продуктов. Ни капли сомнения, ни лишней эмоции. Холодная голова, чистый расчёт. И, блять, может, он прав? Может, именно такие, как он, и выживают в этом серпентарии, пока остальные сопли жуют. Я часто пытался брать с него пример, но у меня внутри всё равно что-то ёкало.       — Откуда он вообще вылез? — спросил я, пытаясь сбить этот неприятный осадок.       — Отсюда, — Илья пожал плечами, даже не обернувшись. — Местный. Всё своё болото знает до последнего камешка. Так что, с одной стороны, всё упрощается: мы знаем, где его искать. Но с другой — он здесь дома, а мы для него как на ладони.       Я откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. Значит, Букер — наш, местный парень. Это меняло расклад. Игры закончились, началась настоящая охота в родных декорациях. И теперь вопрос стоял ребром: кто первым загонит другого в угол?       — Тогда скидывай всё, что нарыл, прямо сейчас. Времени мало, — бросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.       Илья лишь коротко кивнул, не отрываясь от монитора. Через секунду на телефон прилетело уведомление: адрес, пара фоток и краткая справка. Я мельком глянул на экран — обычная панелька, спальный район, серые стены, которые видели больше дерьма, чем любой из нас.       — Давида прихвати, мало ли что там, — бросил Илья небрежно, будто за хлебом в магазин посылал. — Сам знаешь, вдвоём веселее и шансов сдохнуть меньше.       — Понял, принял, — буркнул я, уже на ходу забивая номер Давида.       Пока шёл к тачке, быстро раскидал ему суть. Давид, как всегда, не стал разводить демагогию: короткое «буду через час» — и всё, разговор окончен. Завёл мотор, двинул по адресу. Дорога до спальника пролетела как в тумане: в голове постоянно крутились мысли о том, насколько всё это грёбаное дерьмо затянулось. Букер, мать его, возомнил себя королём района? Ну, мы сейчас посмотрим, чья корона крепче сидит.       Через час я уже парковался у нужной панельки. Двор выглядел уныло: разбитый асфальт, детская площадка с ржавыми качелями и полное отсутствие лишних глаз. Давид опаздывал, так что я решил не светиться. Заглушил мотор, втянул голову в плечи и замер, внимательно сканируя окна. Тишина стояла такая, что, казалось, даже воздух звенит.        Я сидел в полумраке салона, сжимая руль так, что костяшки побелели. Четвёртый этаж, балкон приоткрыт, штора чуть колышется от ветра. Интересно, он сейчас там, за этой хлипкой дверью, или уже чует, что охота началась? В любой момент из подъезда мог выйти кто угодно, и тогда наша «секретная» операция превратилась бы в кровавый балаган.       Вижу, как во двор вкатывается тачка Давида — старая добрая бэха, тонированная в хлам. Шумно выдыхаю, и в груди наконец-то чуть отпускает. Когда он рядом, дышится как-то ровнее. Он паркуется почти впритирку к моей, глушит движок. Выходим одновременно, переглядываемся. Давид поправляет олимпийку, на лице — каменная маска, ни тени сомнения. Двинули к подъезду.       — Мать у него одна тут киснет? — вполголоса спрашивает Деймур, пока я вожусь с обшарпанной железной дверью, пытаясь обмануть дешёвый замок.       — Как я понял, по нулям там, — бросаю через плечо, налегая плечом. — Чисто в соло тянет.        Дверь поддаётся с противным скрежетом, я буквально вырываю её на себя, впуская в нос запах сырости и дешёвого табака. Падик встретил нас тусклым светом и облезлыми стенами. Поднимаемся на этаж. Ступени под ногами скрипят.       Останавливаемся у нужной двери. Обычная, обитая дерматином, с корявым номером. Прислушиваюсь. Глухо, как в танке. Смахиваю со лба испарину и стучу три раза — чётко, уверенно. Тишина. Стучу ещё раз, уже настойчивее, так, что костяшки заныли. Через пару секунд за дверью слышится какая-то возня и глухое, настороженное:       — Кто там?       — Елизавета Игнатьевна, можно с вами переговорить? Дело есть, — выдаю я максимально «правильным», мягким голосом, от которого у самого зубы сводит.       Замок щёлкает. Дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы высунуть нос, но цепочка всё ещё на месте. На нас смотрит женщина: шатенка, годы своё взяли — мешки под глазами, лицо уставшее, будто она всю жизнь на трёх работах пахала. В стареньком домашнем халате, пахнет от неё какими-то лекарствами и выпечкой.       — Чего вам? — она прожигает нас своими зелёными глазами, в которых плещется нехилый такой страх, хоть она и пытается строить из себя смелую.        Я смотрю на неё через эту узкую щель, и на секунду где-то глубоко внутри кольнуло: «Ну и дно же мы пробиваем, пацаны». Но отступать поздно.       — Мы по поводу Феди… — начинаю я, и вижу, как она сразу подобралась, глаза забегали. — Это ведь ваш сын, верно?       — Да, Феденька… — голос дрогнул. — Случилось что-то? Он в беде?       Я криво усмехаюсь. Беда — это мягко сказано, мать.        — Случилось, Елизавета Игнатьевна, ещё как случилось…       В этот момент я резко, всем весом, дёргаю дверь на себя. Цепочка вылетает с корнем, жалобно звякнув о пол. Она не успевает даже вскрикнуть — я тупо мощнее и быстрее. Теперь я вижу её всю: маленькую, беззащитную и до смерти напуганную. Она пятится назад в коридор, прижимая руки к груди.       — Случилось… — повторяю я, перешагивая порог и чувствуя, как за спиной бесшумной тенью заходит Давид.        Закрываю дверь. Щелчок замка в этой тишине звучит как выстрел. Всё, теперь мы в игре, и правила здесь диктуем мы.       — Проходите, присаживайтесь, Елизавета Игнатьевна, — говорю я, кивая в сторону комнаты. — Базар будет долгий, а ноги у вас, я смотрю, и так не казённые. Будем обсуждать, как ваш Федя до такой жизни докатился, что к его матери в гости заглядывают.       Игнатьевна зырит на нас ошарашенными глазами, но послушно семенит в ближайшую комнату. Мы за ней.       Обычный такой совковый зал: старый диван, накрытый колючим пледом, пузатый телик на тумбе, на полу — выцветший ковёр, который, кажись, ещё Брежнева помнил. Душно, пахнет пылью и старыми книгами. Она медленно, как в замедленной съёмке, опускается на край дивана, кутаясь в свой халат. Я выцепляю из угла колченогий стул, разворачиваю его спинкой вперёд и приземляюсь напротив. Давид встаёт рядом, сложив свои клешни на груди — чисто скала, от одного вида которой хочется во всём признаться, даже если ничего не делал.       — Одна живёте? Никто не мешает? — спрашиваю, обводя взглядом комнату.       — Одна, — она кивает, и взгляд у неё такой затравленный, что мне на секунду даже не по себе становится. Но жалость в нашем деле — плохой попутчик.       — Елизавета Игнатьевна, вы нас поймите правильно, — я чуть замялся, глаза в пол увёл, типа тоже не в восторге от ситуации. — Мы не звери какие, не хотим вам больно делать или, упаси боже, в расход пускать. Не наш метод. Давайте по-красоте всё решим, мирно и быстро, без лишнего кипиша. Идёт?       — А что… — она занервничала, судорожно поправляя волосы, — что вообще стряслось-то? С Феденькой что? — вымолвила через силу, а голос дрожит, как струна под током.       Я замолчал, подбирая слова. Как этой женщине в лоб сказать, что её сынок — редкий сказочник, который решил в опасные игры поиграть?       — Сын ваш в блудняк вписался, должен нам прилично, — подхватил Давид, когда пауза затянулась. — Мы это не к тому, что сейчас с вас бабки трясти начнём. До такого дна мы ещё не опустились, не обессудьте. Федя взрослый пацан, пусть сам за свои косяки вывозит. А вы нам просто подсобить должны, чтобы мы его из-под земли не выковыривали.       Я мысленно дал Давиду пять. Красава, вовремя вклинился, грамотно расставил акценты. Мать нахмурилась, губу закусила до белизны.        — Ну так и решайте с Федей… при чём тут я? — она пугливо плечами пожала, пытаясь включить «несознанку». — Я за него не в ответе, он большой уже.       — Да потерялся он, понимаете? — парирую я, наклоняясь чуть ближе, чтобы она прочувствовала серьёзность момента. — На связь не выходит, гасится по углам. Но мы-то знаем, что он нас специально стороной обходит, думает, пересидит. А время — оно ведь, Елизавета Игнатьевна, деньги. И чем дольше он бегает, тем дороже ему это встанет. Поэтому мы к вам и заглянули. Мать — это святое, матери он врать не станет. Или станет?       Я замолчал, давая ей время переварить. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в соседней кухне капает кран.        — Вы же знаете, где он, — это был не вопрос, а утверждение. — Или знаете, как на него выйти так, чтоб он трубу не бросил. Поможете нам — и мы из вашей квартиры испаримся, как и не было. А будете в партизанку играть — ну, сами понимаете, Давиду стоять долго вредно, у него спина начинает болеть, он тогда злой становится. А когда он злой, он начинает мебель портить. Оно вам надо?       Игнатьевна посмотрела на Давида, потом на меня. В её глазах боролись материнский инстинкт и голый ужас перед реальностью, в которую её только что окунули с головой.        Мать поплыла окончательно. Видно было, как у неё внутри всё дрожит — натурально, как холодец на блюде. Она вжалась в диван, и голос её стал совсем тонким, почти писклявым.       — Что… что от меня-то нужно? Я же ничего не знаю, — пропищала она, глядя на нас снизу вверх.       Я тяжело вздохнул, потёр переносицу. Ситуация — дрянь, честно говоря. Сидим в хате у пожилой женщины, кошмарим её из-за сына-балабола. Но работа есть работа, сопли разводить некогда.       — Слушайте сюда, Елизавета Игнатьевна, — я наклонился к ней почти вплотную, обдав запахом дорожной пыли и дешёвого кофе. — Расклад такой: сейчас берёте свой аппарат, набираете Феде и говорите, что у вас тут беда приключилась. Ну, там, сердце прихватило, давление подскочило — сами выберите, что вам ближе. Главное, чтобы он сюда примчал на всех парах.       — Да вы чего… — она затрясла головой, заламывая пальцы. — Что я ему скажу-то? Он же поймёт, он же почувствует…       — Что хотите, то и говорите, — встрял Давид, слегка нахмурив свои густые брови. Его голос прозвучал как удар молота по наковальне. — Но чтоб аргумент был железный. Вы мать или кто? Своего сына лучше нашего знаете. Придумайте что-нибудь жалостливое, чтоб он в тапки прыгнул и через пять минут здесь был.       Игнатьевна медленно, словно рука весила тонну, достала из кармана старого халата потёртый сотовый. Я весь подобрался, глаз с её пальцев не свожу — мало ли, вздумает SOS кому-нибудь скинуть или в полицию маякнуть. Она уже занесла палец над экраном и начала прикладывать трубу к уху, но я резко перехватил её движение:       — На громкую ставьте. Чтобы мы каждое слово слышали. Без самодеятельности, Игнатьевна.       Она послушно ткнула в экран, поставила на громкую. В гробовой тишине комнаты гудки звучали неестественно громко, прямо по ушам били. Раз, два, три… На четвёртом трубку сняли.       — Алло? — послышался мужской голос. Грубый, немного заспанный — Федя, собственной персоной.       Игнатьевна выдохнула, и тут началось преображение.       — Привет, Федь… — голос её вдруг стал слабым, надтреснутым, прямо на глазах ушла вся краска с лица. — Слушай, сынок… что-то совсем плохо мне. Сердце давит, дышать тяжело… Можешь приехать? Лекарств привези, а то у меня совсем пустые пачки…       Я аж бровь приподнял. Ну, мать, ну даёшь! Чистая актриса, МХАТ отдыхает. Я бы сам, если б не сидел напротив, в эту тему вписался бы с пол-оборота.       — А… Ну… — Федя на том конце явно замялся, слышно было, как он там чем-то шуршит. — Да, мам, подъеду. Опять те же таблетки брать, которые обычно пьёшь? Которые от давления?       — Да, сыночек, их… Пожалуйста, быстрее, а то я совсем… — она прикрыла глаза, изображая финальную стадию.       — Понял. Через часик-два буду, постараюсь как можно скорее. Терпи там, мам, — бросил он и вызов оборвался.       Короткие гудки заполнили комнату. Я откинулся назад и победно ухмыльнулся, глядя на Давида. Тот коротко кивнул — мол, зачёт, рыбка заглотила наживку.       — Ну вот, Елизавета Игнатьевна, а вы переживали, — сказал я уже мягче, хотя внутри всё равно саднило от этой постановки. — Видите, как всё просто? Сейчас посидим, чайку попьём, Федю дождёмся. Вы только не дёргайтесь, и всё у нас будет ровно. Главное — Феденьке вашему мозги на место поставить, а вас мы не обидим.       Я посмотрел на часы. Час-два… Самое паршивое в нашем деле — это ждать. Особенно когда сидишь в квартире у человека, которому ты только что жизнь на «до» и «после» разделил. Но отступать было некуда.       Время потянулось — натурально как резина. Я то и дело косился на свои котлы, нервно отстукивая подошвой по выцветшему паркету. Каждая минута казалась вечностью. Мать сидела на краю дивана почти не шевелясь, втянула голову в плечи, уставившись пустым взглядом в пол, и помалкивала. Мы с Давидом лишь изредка перекидывались короткими фразами полушёпотом, чисто чтобы тишину разбавить, которая на мозги давила. От окна тянуло сыростью, и запахом старости, что ли. Каждая складка на лице Игнатьевны казалась глубокой канавой, вырытой годами и тревогой.       И тут в дверь прилетает долгожданный, глухой такой, но уверенный стук.       Меня будто пружиной подбросило. Я резко подорвался со стула, зыркнул на напарника и скомандовал одними губами: «Дава, за стену, быстро!». Сам метнулся к входной двери, вжался в угол прихожей, чтобы с порога не просматриваться. Плавным движением, стараясь не шуметь, вытащил из-за пояса ствол — стволом светить перед бабкой не хотелось, так что держал его пониже, аккуратно, чтоб у неё инфаркт раньше времени не случился. Металл рукояти был холодным и приятным на ощупь.       — Открывайте спокойно, не подавайте виду, — шепнул я испуганной женщине, сделав максимально страшные глаза.       Она молча, на автомате кивнула. Лицо бледное, руки трясутся, как осиновые листья на ветру.       Я стою, дыхалку затаил, сердце в груди как мотор колотит. Смотрю, как она медленно, скрепя сердце, поворачивает замок. Щёлк. Дверь открывается, женщина делает шаг назад, впуская гостя. В проёме появляется спина... Спина Феди, собственной персоной. Он начинает что-то на ходу калякать, видно, что на нервах — мать еле стоит, а он, видать, ещё не прочухал, во что вляпался.       Я резко, как пружина, вылетаю из-за угла и с размаху прикладываю его рукоятью пистолета прямо по затылку. Бью от души, хлёстко, со всей пролетарской ненавистью. Букер даже сказать толком ничего не успел — ноги у него подкосились, и он мешком повалился на грязный коврик. Давид в ту же секунду вылетает из своего засаженного угла, перешагивает через обмякшее тело и с грохотом захлопывает входную дверь, провернув замок.       Игнатьевна охает, закрывает рот руками и начинает навзрыд реветь, оседая по стенке.       — Да не плачьте вы, живой он, бляха-муха! — рявкаю я, пытаясь хоть как-то её в чувство привести, пока она всю пятиэтажку на уши не подняла. Мне сейчас её истерики точно не хватало.       — Пожалуйста… Не убивайте только… умоляю! — молит она, сквозь слёзы хватая меня за куртку, руки мне на плечи скидывает, прямо трясётся вся.       — Да успокойтесь, женщина! Всё с ним нормально будет, отлежится. Хотел бы завалить — шлёпнул бы сразу прямо на пороге, — бурчу я, аккуратно, но жёстко скидывая её ладони с себя. Время поджимало, и на сантименты его не было.       Киваю Давиду, мол, хорош зырить, хватай тушу. Дава кряхтит, пытается этого кабана в одиночку на плечо закинуть, но получается не очень — Букер парень плотный, а в отключке так вообще как мешок с цементом.       — Всё, хозяйка, вам спасибо за гостеприимство. Не переживайте, — на ходу бросаю я и впрягаюсь в процесс, подставляя своё плечо. Теперь мы оба, пыхтя, взвалили Букера на себя. Перед самым выходом оборачиваюсь и припечатываю ледяным тоном: — В ментовку не суйтесь, Игнатьевна. Узнаем — вернёмся и завалим к чертям. Поняла?       Женщина начинает рыдать ещё громче, завывая в кулак, а мы уже открываем дверь и боком вываливаемся в тёмный подъезд. Нам повезло — на площадке никого, и свет как назло не горел. Но в голове крутилась одна мысль: он ведь один приехал, значит, всё по плану. Не будет же он с пацанами к матери на хату за лекарствами кататься?       Медленно, стараясь не шуметь кроссовками, спускаемся по ступенькам. Вес приличный, пот уже глаза заливает. На втором этаже я торможу.       — Дава, тормози. Метнись вниз, разведай обстановку у подъезда. Если чисто — маякнёшь, — шепчу я, чуть сгибаясь под тяжестью Букера.       Напарник аккуратно скидывает свою часть веса на меня, а сам бесшумной тенью уходит вниз. Я остаюсь один на один с Федей, который глухо хрипит у меня на плече, находясь в глубоком ауте. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом, но ровным. Каждая секунда — как пороховая бочка.       Минуты через две Давид возвращается, поднимается по лестнице и коротко кивает.       Мы на рывке преодолеваем последний пролёт, вылетаем из подъезда и быстрым шагом добегаем до моей ласточки, припаркованной чуть в тени. Распахиваю заднюю дверь, мы кое-как заталкиваем Федю на пассажирское сиденье лицом в коврик. Я тут же достаю из бардачка стальные браслеты и с характерным щелчком намертво стягиваю ему руки за спиной. Для надёжности.       Давид хлопает меня по плечу, разворачивается и уходит к своей тачке, стоявшей чуть поодаль. Я прыгаю за руль, втыкаю передачу, и мы плавно, без лишнего визга резины, трогаемся со дворов, взяв курс в сторону нашего штаба. Начиналось самое интересное.

***

      Глушу мотор, вылезаем с Давидом. Быстро, без лишних движений, вытаскиваем эту тушу из тачки. Он реально был тяжёлый, словно мешок с мокрым песком. Взваливаем его на плечи и, кряхтя, тащим по скрипучей лестнице, что ведёт на второй этаж нашей берлоги.       — В подвал его, — глухо командую напарнику, как только мы оказываемся внутри. От входа тянуло плесенью и каким-то машинным маслом, обычный запах нашего пристанища.       Подвал встретил нас гулким эхом и запахом сырости, от которого тут никогда не избавиться. В тусклом свете одной-единственной лампочки, свисающей с потолка на голом проводе, виднелась старая железная дверь. Это была одна из самых надёжных комнат, где когда-то, ещё до всей этой заварухи, я впервые познакомился с Русланом. Заходим в эту комнату, волоча Букера по бетону, усаживаем его на рваный, протёртый матрас в углу.       — Шмонаем, — говорю Давиду.       Быстро шарим по его карманам. Достаём старый кнопочный телефон, связку ключей от квартиры и, скорее всего, от машины, да пару смятых бумажек. Какие-то чеки, какая-то записка с номером, написанным от руки. Ничего, что пролило бы свет на ситуацию сразу. Убедившись, что больше ничего ценного при нём нет, выходим за дверь. Замок щёлкает, стальная дверь закрывается с глухим стуком, отрезая нас от пленного Букера.       — Это спрячь куда подальше, — киваю на мелкие вещи в руке у Давида, пока мы поднимаемся по лестнице наверх. — А телефон прочекать надо, вдруг там какие-нибудь маячки или контакты, что нам ни к чему.       Давид молча кивает, сунув телефон и ключи в свой карман, а бумажки — в другой. Он знал свою работу.       — Потом что с ним делать будешь, когда очнется? — интересуется он, глядя на меня. В его голосе проскочила нотка чего-то между любопытством и предвкушением.       Я чуть улыбаюсь, смотря прямо перед собой на грязную стену, и говорю тихо, но твёрдо:       — Спрашивать. Очень подробно.       Давид тоже улыбку натягивает, вижу периферийным зрением. Такую же, как у меня — недобрую, с хищным прищуром. Мы оказываемся наверху, в основном помещении. Свет тут был чуть получше, но всё равно тусклый. Я отправляю Давида в дальний угол — пусть занимается телефоном и прочими мелочами, у него чуйка на такое. А сам выхожу из штаба и иду к своей ласточке. Домой надо заскочить, проверить малого, да и Илюхе отзвониться, пусть думает. Скоро тут будет жарко, и его мозги нам точно понадобятся.

***

      Дело уже катилось к вечеру, сумерки густели, наползая на город. Я давил на газ, пробираясь сквозь вялый поток машин, и шумно, со свистом выдыхал скопившийся в лёгких воздух. Всё, сука, срослось. Неужели. Букера мы приняли, зажали в тиски, а остальное — шелуха, разберёмся по ходу пьесы. Я из этого кабана всю подноготную вытрясу, заставлю рассказать всё до последнего слова, а потом... а потом, само собой, пущу в расход. Понятно, что я там его матери в припадке благородства наплёл, обещал живым оставить, но дела есть дела, чё уж тут поделать. Не хрен было её сынку в блудняк такой лютый впрягаться, сидел бы сейчас ровно, пиво на районе пил, ходил бы живой-здоровый. Сам свою судьбу выбрал, пусть теперь не обижается.       Пальцы намертво вцепились в обод руля, аж костяшки побелели. Нервяк, конечно, колотил — стресс этот грёбаный из меня недели две уже соки пил, вообще не отпуская. Такими темпами, бляха, я реально года через два-три седой как лунь буду, никакой тонировкой не скроешь.        В квартире — темень, хоть глаз выколи. Щёлкнул выключателем в коридоре, тусклый свет полоснул по глазам. Скинул кроссы и первым делом заглянул в зал. На диване, свернувшись калачиком, валялся Руслан. Пригляделся в полумраке — спит вроде, дышит тяжело. Зашёл в комнату на цыпочках, чтоб не шуметь, присел рядом на корточки у дивана и стал разглядывать его физиономию. Выглядел он, конечно, паршиво — синяки, бледный весь, краше в гроб кладут. Ладно, херня, до свадьбы заживёт, не девка.       И тут этот малой резко, без предупреждения, выкидывает руку и цапает меня за запястье. Я аж дёрнулся от неожиданности, чуть назад не кувыркнулся.        Он глаза свои мутные медленно так открывает, фокусируется на мне.       — Где ты был? — хрипит сонным голосом, еле языком ворочает.       Я аж бровь задрал, недоумённо так на него зыркнул:       — Что за допрос, бля? — нахмурился, чуя, как внутри закипает привычное раздражение.       А Руслан, вместо того чтоб руку убрать, начинает ладонью очень так нежно, плавно водить по моей татуировке на кисте. Прям пальцами по рисунку перебирает. Я замер, вообще не вдупляя, что за кино тут начинается, и смотрю на это непонимающим взглядом.       — Просто мне чё-то стрёмное снилось... — промямлил Тушенцов, не отпуская руки. — Прям дичь какая-то, связанная с тобой.       — И? — я продолжал буравить его взглядом, чувствуя себя максимально не в своей тарелке.       — Испугался, — тихо так выдавил Руслан и посмотрел прямо мне в душу, глаза в глаза.        Меня аж передёрнуло внутри, аж не по себе стало от этого его взгляда щенячьего. Я тяжело, с надрывом вздохнул, резко дёрнул рукой и скинул его ладонь с себя.       — Так, хорош, без лишних касаний тут, — грубо отрезал я, поднимаясь на ноги. — Всё норм со мной, чё ты нагнетаешь. Решил просто заскочить, проверить, живой ты тут вообще или как.       — Переживаешь, значит? — Руслан тут же переключился, наглый рот до ушей, ухмыляется и зыркает на меня ехидно, типа подловил.       — Рот закрой, — я сразу включил хозяина положения, навис над ним всей массой, давя авторитетом, а потом резко развернулся спиной, собираясь свалить из этой душной комнаты. — Я вроде тебе уже пояснял по поводу этого дерьма.       — По поводу чего? — хрипит он мне вдогонку, и я прям лопатками чувствую, как его взгляд мне спину прожигает.       — По поводу твоего длинного языка, — бросил я через плечо, слегка повернув голову. — Чтоб я больше подобного от тебя не слышал. Фильтруй хрюканину.       Не дожидаясь, пока он там родит какой-нибудь очередной свой подкол, я размашистым шагом вышел из комнаты, хлопнув дверью. Надо было срочно набрать Илюху и смывать этот день из головы.