Something

— Ещё. Двойную. Без льда. Неспешно вытирая бокал, бармен покачал головой. — Синьор Аббаккио, я думаю, хватит. Вы уже приняли достаточно для того, чтобы уснуть как младенец. Позвольте предложить Вам кофе. Атмосфера в баре «Libra» после ухода команды повисла в воздухе липкой тяжестью. Бруно вышел, и его уход сорвал стоп-кран. Леоне поймал взгляд бармена, Луиджи, мужчины лет пятидесяти пяти с седеющими усами и вечно-печальными глазами. — Ты кто такой, чтобы решать, что для меня достаточно? Ты бармен. Твоя работа — наливать, когда просят. А не играть праведника! — Моя работа — также следить за порядком в моём заведении, — спокойно ответил Луиджи, ставя бокал на полку, — Мне потом стёкла собирать и кровь отмывать? Нет уж. Кофе — пожалуйста. Виски — нет. — Ты смеёшься? — Леоне привстал, опёршись руками о стойку, — Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, с кем я работаю? — Знаю, — Луиджи вздохнул, и в его голосе прозвучал не страх, а усталость, — Я знаю всех вас. Я видел, как Вы пришли сюда несколько лет назад — злой, голодный щенок. Видел, как синьор Буччеллати сделал из вас человека. И сейчас я вижу, как вы старательно пытаетесь обратно превратиться в щенка. Злого и пьяного. Это грустно, синьор. Он этого не заслуживает. Эти слова попали точно в цель. — Молчи! — крикнул Леоне, со всей силы ударив кулаком по стойке, — Ты ничего не понимаешь! Ничего! Ты живёшь тут в своём безопасном мирке и судишь! У тебя есть понятие о том, что мы делаем? Какая грязь к нам липнет каждый день? Какие решения приходится принимать? Наливай, старый подонок, или твой «порядок» разлетится вдребезги! Он был отвратителен сам себе. Он слышал свой хриплый, животный голос, вырывающийся из его горла, и ненавидел его. Но остановиться уже не мог. Луиджи не отступил. — Угрозы оставьте для врагов на улице, синьор. Здесь они только доказывают мою правоту. Вы не в состоянии себя контролировать. Я не дам Вам ни капли. И если Вы не успокоитесь, мне придётся попросить Вас уйти. Или позвать синьора Буччеллати. Упоминание Бруно стало последней каплей. Мысль о том, что этот старик посмеет жаловаться на него Буччеллати, ввергла Аббаккио в настоящую ярость. В его глазах помутнело. — Не смей произносить его имя! — он сделал шаг в сторону прохода за стойкой, — Ты никто! Ничтожество! Ты не стоишь и его мизинца! Дай мне бутылку, и я налью сам!!!! Он протянул руку, чтобы схватить ближайшую бутылку с полки, но его движения были размашистыми и неточными. В этот момент, когда казалось, что Леоне вот-вот перелезет через стойку, дверь распахнулась. Вместе с потоком холодного ночного воздуха в бар вошёл Бруно Буччеллати. Он замер на пороге, увидев эту сцену. Тишина, наступившая после его появления, была громче любого крика. Леоне, застигнутый врасплох, не сразу отдернул руку. Ярость, бурлившая в нем, столкнулась с ледяным взглядом Буччеллати и на мгновение отступила, но не ушла. Она закипела внутри с новой силой. — Леоне, — холодный голос Бруно был наполнен усталостью, — Ты закончил. — Закончил? — Аббаккио выдавил из себя смешок. Он поднял голову, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на фигуре Буччеллати, — Я только начал. Этот старый хрыч отказывается выполнять свою единственную работу. Луиджи молчал, его взгляд скользнул между двумя мужчинами, понимая, что атмосфера ещё сильнее накаляется. — Его работа — не потворствовать саморазрушению, — Бруно сделал шаг вперёд, — Ты забыл, где мы находимся? Кто может это видеть или слышать? — А ты забыл, что я не твой солдат в этом помещении? — выпалил Леоне, — Ты вышел. Ты сказал «пятнадцать минут». Мои пятнадцать минут. Мои, чёрт возьми! Я решаю, что в них делать. Хочу — пью. Хочу — разбиваю этот кабак вдребезги! Он видел, как едва заметно дрогнули веки Бруно. — Твои минуты заканчиваются ровно в тот момент, когда ты ставишь под угрозу безопасность и репутацию команды. И ты перешёл эту черту. Сейчас ты встанешь, заплатишь, и мы уйдем. Тихо. — И что ты сделаешь? Выкинешь меня на улицу, как щенка? Зашьёшь мне рот Sticky fingers!? Скажешь, что я не оправдал твоего высокого доверия!? Я не твой слуга, Бруно! Он кричал это в лицо Буччеллати, оскалившись, словно раненый зверь. В глубине души он тут же возненавидел себя за эти слова, но остановиться уже не мог. Это был единственный способ не сломаться, не расплакаться здесь же, у всех на виду. Бруно развернулся без тени эмоции и ушёл. Просто ушёл. — Подожди, я..! Стой..! Аббаккио прошипел от злости, кинул на стол пачку денег — раза в два больше, чем нужно — накинул куртку и выбежал на улицу. Воздух обжёг лёгкие, но не протрезвил. Он увидел белую спину Бруно, уже дошедшего до машины и открывающего её. — Бруно! — крикнул Леоне. Он сделал несколько неуверенных шагов, споткнулся о бордюр и едва удержался на ногах, — Бруно, подожди! Буччеллати не обернулся. Он сел за руль, и через секунду заработал двигатель. Фары осветили мокрый асфальт и фигуру Аббаккио, стоящую посреди пустой улицы. Паника сжала его горло. Он побежал, вернее, попытался бежать — его ноги заплетались, а тело не слушалось. Он налетел на боковое зеркало машины и ухватился за него, чтобы не упасть, не задумываясь, что может оторвать его. — Ты не можешь… не оставляй меня здесь, — хрипло выдохнул он. Бруно, наконец, повернул голову. — Ты сам сказал, что ты не слуга. И не проблема. Значит, у нас нет дел. Отойди от машины. — Я не это имел в виду! — Леоне ударил ладонью по крыше. Его мысли путались, сердце бешено колотилось, смешивая остатки ярости, алкогольный угар и всепоглощающий страх быть брошенным, — Чёрт возьми, Бруно! Ты всегда так! Всегда холодный, всегда правильный! Тебе хоть раз на что-то по-настоящему не всё равно?! Это была последняя отчаянная попытка достучаться, ранить в ответ, вызвать хоть какую-то эмоцию, кроме ледяного презрения. Буччеллати резко дёрнул ручник. Он вышел из машины и подошёл вплотную. Аббаккио почувствовал, как съёжился внутри. — Мне не всё равно, — проговорил Бруно с такой концентрацией гнева, что Леоне отступил на шаг, — Мне не всё равно, что мой подчинённый, мой человек, превращается в неконтролируемое животное. Мне не всё равно, что ты гробишь своё здоровье и ставишь под удар всех нас. Я трачу на тебя силы, время, нервы, Леоне. И сегодня ты показал, что это пустая трата. Это и есть моё «не всё равно». И это хуже, чем просто безразличие. Это разочарование. Теперь садись в машину. Если ты не сядешь сейчас же, я уеду один. Он не стал ждать. Развернулся и снова сел за руль. Леоне стоял, прижавшись спиной к холодному металлу машины. У него нет выбора. Никогда по-настоящему и не было. Он открыл дверь и повалился на пассажирское сиденье, от которого пахло дорогой кожей и чистотой — запахом Бруно. Запахом мира, в котором ему не было места, но в котором он отчаянно нуждался. Машина тронулась с места резко, заставив Аббаккио откинуться на подголовник. Он закрыл глаза, но мир продолжал плыть. Молчание в салоне было оглушительным. Оно давило на барабанные перепонки, гудело в висках. Через несколько домов Бруно заговорил, не глядя на Леоне, уставившись в темноту за лобовым стеклом: — Объясни, не оправдывайся. Объясни, что тобой руководит? Кроме глупого, детского желания напиться в стельку? Аббаккио фыркнул, смотря в боковое окно. — О чём разговаривать с тем, у кого на всё готовые ответы? Ты всё уже решил. Я — слабый. Я — проблема. — Перестань жалеть себя, — отрезал Буччеллати, — это ложь. Ты не слабый. И я хочу понять, почему один из моих лучших людей находит удовольствие в том, чтобы уничтожать себя в мирное время. «Потому что в бою всё просто. Потому что там есть враг, и я знаю, что с ним делать. А в мирное время есть только ты. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как это вынести». Эти слова жгли ему горло, но он не мог их выговорить. — Может, потому что эта «мирная жизнь» — дерьмо? Потому что мы крутимся в одном и том же дерьме день за днём, прикрывая одних ублюдков от других? Или тебе уже нравится запах этой гнили, Буччеллати? Он знал, что переходит черту. Снова. Но сейчас, в движущемся салоне, где его уже не выгонят на улицу, им овладело странное, пьяное отчаяние. Буччеллати резко свернул в тёмный, безлюдный переулок и затормозил. Он выключил двигатель, и на них обрушилась давящая тишина. Он медленно повернулся к Аббаккио. В свете одинокого уличного фонаря его глаза казались абсолютно черными. — Ты закончил? — Нет, не закончил! — Леоне выкрикнул, поворачиваясь к нему. Всё его тело дрожало, — Ты хочешь объяснений? Объяснение в том, что иногда хочется просто выпить и забыть! Забыть, как пахнет кровь! Забыть голоса тех, кого мы… кого я… И забыть этот твой вечный, святой вид, будто ты не пачкаешь руки так же, как и все мы! Последняя фраза повисла в воздухе. Леоне понял, что сказал нечто непростительное. Он задел самое больное. Бруно не двинулся с места. Он просто смотрел. Секунду. Другую. Потом его рука резко дернулась вперед. Удар был не сильным, но неожиданным и точным. Ладонь хлестнула Леоне по щеке, заставив его голову дёрнуться в сторону. Это не было гневом. Это был акт отчаяния, последняя попытка достучаться, отрезвить, остановить этот поток яда. Аббаккио замер, прижав ладонь к горящей щеке. Он не чувствовал боли. Только жжение стыда и странное, извращённое облегчение. Наконец-то. Наконец-то он вывел его из себя. Наконец-то лёд тронулся. Он ждал ответного взрыва. Ждал удара в лицо, в грудь, в живот. Ждал, что Бруно вышвырнет его на улицу здесь и сейчас. Но взрыва не последовало. Буччеллати резко нажал на газ и машина дернулась. Доехав несколько десятков метров, он остановился напротив тёмного фасада дома, где жил Аббаккио. Тишина, наступившая после воя двигателя, была оглушительной. — Выйди, — сказал он наконец, — Мы оба сказали достаточно. Иди домой. Леоне сидел, парализованный. Он не мог пошевелиться. — Выйди, Леоне, — повторил Бруно, не глядя на него. Аббаккио послушался и вышел из машины, шатаясь и хватаясь за фасад здания. Голова гудела от произошедшего. Мысли не было ни одной. Снаружи, в машине, Бруно сжал веки. Секунда. Десять. Минута. Окно квартиры Леоне на третьем этаже оставалось тёмным. «Включи свет в комнате, чтобы я видел, что ты дошёл», — он так и не сказал этих слов вслух. Но мысленно повторял их, вглядываясь в окно. Свет так и не зажёгся. Бруно выдержал еще пять минут. Потом резко открыл дверь и вышел. Он влетел в подъезд и замер. На первой же лестничной площадке, свернувшись калачиком, в промокшей куртке, прямо на холодном кафеле, спал Леоне. Ключи валялись рядом. Он сопел, его лицо в свете тусклой лампочки было в ссадинах от плитки. Что-то в Бруно оборвалось. Он подошёл и без церемоний пнул его ногой в бок. — Леоне!!! Вставай! Ты совсем уже!? Леоне пробормотал что-то невнятное, но не проснулся. — Чёрт возьми, — прошипел Бруно сквозь зубы. Он наклонился, грубо подхватил Леоне под мышки и почти волоком поднял его на ноги. Тот безвольно обвис, — Открой дверь. Где ключи? Леоне! Ключи! — Буччеллати почти срывал голос. С трудом, держа его трясущуюся руку, Бруно вставил ключ в дверь квартиры, распахнул её и толкнул Леоне внутрь. Тот, сделав несколько шагов, рухнул на диван, даже не снимая обуви. Бруно постоял на пороге, глядя на его фигуру. Ярость, беспомощность, усталость и какая-то щемящая, невыносимая боль смешались в нём в один клубок. Он хотел закричать. Хотел разнести эту квартиру вдребезги. Хотел… Он не знал, чего он хотел. — Завтра утром позвони, — сказал он в темноту голосом, в котором не осталось ничего, кроме пустоты, — чтобы я знал, что ты не захлебнулся собственной рвотой. Спокойной ночи. Он вышел, прикрыв за собой дверь, спустился к машине и уехал. А в тёмной квартире Леоне, в беспамятстве и бреду, его тело, развязанное грубыми прикосновениями и алкоголем, наполненное стыдом и запретными мыслями, начало действовать само, подчиняясь первобытным импульсам. Рука потянулась вниз, к пряжке ремня, в сознании пульсировали обрывки: ледяные глаза, хлёсткая пощечина, жёсткая хватка под мышки, его крики… В этих ругательствах, в этом унижении, Леоне нашёл странное, извращённое подтверждение того, что он нужен. Действия были резкими, грубыми, лишёнными всякой нежности. Это не было удовольствием. Это был ритуал саморазрушения. Каждое прикосновение было напоминанием о его грехе, о пропасти между ними. В темноте, под аккомпанемент собственного тяжелого дыхания и гула в ушах, его сознание раздваивалось. Он ненавидел Бруно в этот миг. Ненавидел за его чистоту, за его силу над ним, за то, что тот заставил его чувствовать себя вот так — жалким, зависимым, развращённым своими же чувствами. И эта ненависть, смешивалась с патологической, болезненной одержимостью. А потом, в самый пик в сознании всплыл не гневный образ, а что-то совершенно другое. Мгновение в баре, до всего: Бруно, вращающий одинокий бокал с вином, его длинные ресницы, задумчивый взгляд куда-то в пространство. Этот взгляд был не для него. Но Леоне запомнил его. И сейчас этот образ, этот проблеск чего-то человеческого за маской мафиози, сокрушил его окончательно. Его тело содрогнулось в немом спазме, после которого наступила только пустота — густая, липкая и всепоглощающая. Он лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как холодный пот смешивается со стыдом, а стыд превращается в леденящий ужас перед тем, что он только что совершил. Сознание отключилось прежде, чем он успел что-либо понять.

.

Утро ворвалось в комнату безжалостным лезвием солнечного света, режущим глаза. Головная боль долбила молотком череп изнутри. Леоне застонал, пытаясь приподняться, и тогда воспоминания нахлынули лавиной. Бар. Крики. Бармен. Машина. Его слова. Пощечина. Темнота квартиры. Собственные действия. Волна леденящего стыда смыла даже похмелье. Аббаккио вскочил и побежал в ванную, где его вырвало — сначала остатками алкоголя, а потом желчью. Хорошо, что не под диван. С омерзением он помыл руки, стоя на холодном кафеле и прополоскал рот. В голове была лишь одна мысль: Бруно. Он сказал позвонить. Дрожащими, влажными от страха руками Аббаккио набрал номер. Каждый гудок отдавался в его висках пульсирующей болью. — Алло. Голос Буччеллати был ровным и спокойным. Никакой обиды за сегодняшнюю ночь. Леоне не нашёл слов. В трубке повисло молчание, густое и невыносимое. — Леоне? — Бруно нарушил тишину, его голос звучал настороженно, — Ты слушаешь? — Я… — произнёс Леоне хрипло. Он прочистил горло, пытаясь взять себя в руки. «Просто отчитайся и положи трубку», — Да. Я дома. С той стороны на секунду замерли. — Хорошо, — наконец произнес Буччеллати, — Как ты себя чувствуешь? Этот вопрос, этот неестественно спокойный, лишенный упрёка, стал последней каплей. Всё, что Леоне пытался заткнуть поглубже — стыд, ужас, одиночество — поднялось комом в горле и сдавило грудную клетку. Он попытался сглотнуть, но не смог. Вместо слов из него вырвался сдавленный, неконтролируемый звук, нечто среднее между стоном и рыданием. — Леоне? Голос в трубке изменился мгновенно. В нём появилась резкая тревога. — Что происходит? Ты поранился? Говори! — Нет, я… я не… — Леоне задыхался, сжимая телефон так, что пластик треснул. Горячие слёзы хлынули из его глаз, заливая лицо, — Бруно, я… прости… я… — Леоне, дыши. Слышишь меня? Просто дыши. Я тут. Но эти слова «я тут», когда Леоне был здесь, один, в своем личном аду, лишь делали хуже. Истерика, которую он давил в себе годами, вырвалась наружу. — Я не могу! — выкрикнул он в трубку, — Я не могу это вынести! Всё! Вчера… я… ты… этот позор! Я видел, как ты смотрел на меня! Я чувствую это на своей коже, Бруно! И это ещё не самое худшее! Самое худшее — это я! Я сам! — Леоне, остановись, — потребовал Бруно, и теперь в его голосе прозвучала не просто тревога, а паника, которую он не мог скрыть, — Ничего не делай. Слышишь? Ничего. Я сейчас приеду. — Нет! Не приезжай! — закричал Леоне, охваченный ужасом, — Не смотри на меня! Не надо! Господи! Почему я не могу исчезнуть! Просто сдохнуть! Это, сука, единственное, чего я хочу! Не из-за тебя, из-за меня! Из-за того, кто я есть! Из-за того, что я сделал! Из-за того, что я хочу! —Аббаккио задыхался собственными словами, — Это грязно! Это стыдно! И конца этому нет!!! На той стороне наступила мертвая тишина. Такая, что Леоне на секунду подумал, что связь прервалась. — Ты… — голос Буччеллати дрогнул. Он пытался что-то сказать, собрать мысли в кучу, но не мог, — Ты не один в этом. В грязи. И в стыде. Понимаешь? Ты не один. Я тоже… я тоже был не прав. Вчера. Эти слова, это признание, прозвучавшее сквозь явную боль, не успокоило Леоне. Оно добило его. — Нет… не говори так… не оправдывай меня… — он рыдал уже почти беззвучно, судорожно всхлипывая, — Просто… оставь меня, пожалуйста, уволь, забудь. Так будет лучше. — Никогда, — ответил Буччеллати сразу, — Ты слышишь меня, Леоне Аббаккио? Никогда. Теперь слушай внимательно. Я кладу трубку. Сажусь в машину. Я буду у тебя через пятнадцать минут. И ты откроешь мне дверь. Ты будешь жить. Потому что я этого требую. Ты понял? Аббаккио не ответил. Он мог только плакать, беспомощно кивая в пустоту своей грязной квартиры, будто Бруно мог это видеть. — Леоне, ответь. Понял? — Да… — выдохнул Леоне, едва слышно. — Хорошо. Жди. Телефон выпал из ослабевших пальцев Аббаккио на пол. Он остался сидеть на корточках, прислонившись к стене, обхватив голову руками. Истерика постепенно сменялась апатией. Простые слова Бруно «Хорошо. Жди» тяжело повисли в воздухе. И вместе с ними накатила новая, острая волна паники. Он едет. Он будет здесь. Он увидит. Мысль о том, что Буччеллати вот-вот войдёт в эту квартиру и увидит его — опухшего, воняющего перегаром, сидящего на полу, была невыносима. Это было хуже, чем любое наказание. Аббаккио не мог сидеть и просто ждать. Ему нужно было что-то делать. Заткнуть эту внутреннюю боль, которая разрывала его изнутри. Это был старый, укоренившийся ритуал. Леоне резко поднялся с пола и пошёл в ванную. Не глядя на своё бледное отражение, он потянулся к шкафчику над раковиной. Там, за банками с бритвенными принадлежностями, лежала небольшая коробка с аптечкой и рулон бинта. И кое-что ещё. Его пальцы нашли знакомый предмет — лезвие бритвы, завёрнутое в кусочек ткани. Оно никогда не использовалось по прямому назначению. В этом действии была ужасная, искаженная логика, контроль, хотя бы над этим. Аббаккио не думал. Он действовал на автопилоте. Рассада старых белых, розовых и красных шрамов на запястье и предплечье смотрели на него. Острые зубы лезвия вошли в плоть с знакомым ощущением — сначала сопротивление, затем резкое принятие. Боль была острой, яркой, чистой. Она на секунду перекрыла всё: стыд, страх, гул в голове, воспоминания о вчерашнем кошмаре. Она кричала громче его мыслей. Это была боль, которую он мог понять, которой он мог управлять, которую он заслужил. Аббаккио сделал ещё один порез. Красные линии расцвели на бледной коже, и первая алая капля скатилась по руке. За ней — вторая. Потом ещё и ещё… Леоне потерял счёт и ход времени. Дверной звонок пронзил тишину квартиры. Один раз. Два. Леоне вздрогнул, будто его ударили током, и сбил локтём стеклянный пузырёк перекиси водорода. Он посмотрел на свою руку, на сочащуюся кровь, с ужасом осознав, что натворил. Он уже здесь. Аббаккио судорожно схватил рулон бинта и начал наматывать белую полосу на запястье. Кровь проступала сквозь первые слои ткани, окрашивая их в алый цвет, и он намотал ещё и ещё. Звонок повторился, затем более громкий и решительный стук в дверь. — Леоне! Открывай! Или я открою сам! «Подожди, подожди, ради всего святого, просто подожди», – мысленно произносил Леоне, спотыкаясь, выбегая из ванной, игнорируя разбитый бутылёк. Он схватил футболку и кофту на замке с сушилки и, сделав глубокий, дрожащий вдох, потянулся к замку. Натягивая кофту, он повернул ключ и открыл дверь. На пороге стоял Бруно. Он был без своего обычного белого пиджака, только в куртке и тёмной водолазке, и выглядел… измотанным. Скорее внутри, чем снаружи. — Впусти меня. Леоне молча отступил, пропуская его внутрь. Он стоял, съёжившись, ожидая взрыва, упрёков и гнева. Он чувствовал, как под рукавом кофты начинает саднить свежая рана, и это жжение было единственной реальной вещью в этом кошмаре. Буччеллати закрыл за собой дверь и, не отводя от него взгляда, выдохнул: — Покажи руку. Аббаккио почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как он мог знать!? — Какую… руку? — выдавил он, но голос его предательски дрогнул. — Ту, с которой сейчас скатился бинт, — Аббаккио с ужасом посмотрел на свою руку, — Покажи. Сейчас же. Леоне, побеждённый, с мёртвым выражением лица, медленно закатал рукав кофты. На толстом, небрежном бинте проступали свежие, красные пятна. Буччеллати не двинулся с места. Он просто смотрел на бинт. Вся его собранность, всё его железное самообладание разбилось в одно мгновение. Его лицо побледнело. Бруно стоял, не в силах оторвать взгляд от этого белого куска марли, с проступающим алым цветом и россыпи шрамов. Это провал. Провал во всём: в своей роли лидера, в своей уверенности, что он контролирует ситуацию, что он видит и понимает своих людей. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его движения были неестественно медленными, будто он шёл по тонкому льду, который вот-вот треснет. — Дай… дай я посмотрю, — неуверенно, хрипло шепнул Бруно. Аббаккио инстинктивно отпрянул, прижимая руку к груди. В его глазах вспыхнул дикий животный страх того, что его тайна, его постыдный способ справляться с миром будет выставлена на показ перед ним. Перед Бруно. — Не надо. Не трогай. Это ничего. Просто царапины. — Царапины не кровоточат сквозь три слоя бинта, — его рука — та самая, что вчера нанесла пощёчину, — дрогнула и обхватила запястье Леоне, — Леоне, прошу. Дай посмотреть. Я должен знать. Прикосновение обожгло Аббаккио сильнее лезвия. Он замер, парализованный этой смесью ужаса и жажды того, чтобы это прикосновение никогда не заканчивалось. Он позволил Буччеллати осторожно отвести свою руку. Бруно, не отпуская его запястья, другой рукой начал разматывать окровавленную повязку. Каждый новый виток открывал больше — розовую пропитку, затем алую, и наконец, саму изрезанную кожу. Бруно застыл. Он смотрел на эти порезы, на десятки шрамов на руке Леоне, и по его лицу пробежала судорога. Он отпустил Леоне, отступил на шаг и поднял глаза. И в этих синих, всегда таких ясных глазах, Леоне увидел не гнев и не разочарование. Он увидел катастрофу. Полную. Будто мир Бруно только что рухнул у него на глазах, и он не знал, что с этим делать. — Почему? — выдохнул Буччеллати, — Леоне… ради всего святого… почему? Аббаккио молчал. Что он мог сказать? «Потому что мне больно»? «Потому что так легче»? «Потому что я ненавижу себя»? Все эти слова казались такими жалкими. — Я не знал, — прошептал Бруно, и его голос сломался, — Я видел, что что-то не так. Видел твою ярость, твоё пьянство… Думал, это гнев. Озлобленность. Думал, что ты просто… не справляешься с давлением. Но это… это было всегда? Всё это время? И я… я даже не догадывался. Я говорил тебе «держись». Говорил «возьми себя в руки»… Он замолчал, сжав кулаки. — Я твой босс. Я должен был защитить тебя. От врагов, от опасностей. А я… я даже не смог защитить тебя от тебя самого. Леоне смотрел на него, хотел крикнуть, что это не его вина, что это только он, Леоне, поломанный и неправильный, что Бруно ничего не должен был замечать. Но слова не выходили изо рта. Вместо этого Буччеллати сделал то, чего Аббаккио никак не мог ожидать. Он притянул его к себе, обвив руками его спину, и прижал голову Леоне к своему плечу, почти отчаянно. Аббаккио окаменел. Он чувствовал тепло его тела, стук сердца (или это стучало в его собственных висках?), запах кожи и одежды. Он стоял, не в силах пошевелиться, руки беспомощно висели по швам. Это был не тот контакт, о котором он мог мечтать в своих фантазиях. Это было что-то другое. Нечто первобытное и откровенное, нежно прикасающееся к нервным окончаниям. — Я не знаю, что делать. Я не знаю, как это исправить. Но я не отпущу. Понял? Ты можешь ненавидеть меня. Можешь кричать. Можешь пытаться оттолкнуть. Но я не уйду. И тогда в Леоне что-то надломилось. Окончательно. Всё напряжение, весь ужас, весь стыд вырвались наружу в беззвучном, содрогающем всё тело рыдании. Он не плакал, он просто трясся, вцепившись пальцами в спину Бруно, в ткань его водолазки. Его собственная кровь, проступающая сквозь размотанный бинт, пачкала одежду Буччеллати, но они оба не задумались об этом. Они стояли так посреди прихожей — босс и его солдат, спаситель и тот, кого нужно спасти, два сломанных человека в одном разрушенном мире, и не было ни ответов, ни решений. Была только эта неловкая, отчаянная хватка и тихий трепет, говорящий больше, чем любые слова. И впервые Леоне почувствовал вес своей боли, разделённой на двоих. — Теперь нужно обработать, — спокойно произнёс Бруно после паузы, как констатацию факта, — Где у тебя аптечка? – На кухне. Когда Бруно закончил с перевязкой, он не отпустил запястье, а просто продолжал держать его в своей руке. — Больно? — наконец спросил он тихо. — Нет, — прошептал Леоне — и это было правдой. Такой боли он уже не ощущал. Бруно кивнул. Его большой палец неосознанно провел по тыльной стороне руки Леоне, чуть выше бинта. — Ты не пойдёшь сегодня на задание, — заявил Бруно, наконец отпуская его руку и поднимаясь, — И завтра тоже. Ты останешься здесь. Он помыл руки, вытер их и повернулся, опёршись о край раковины. — И я остаюсь. Леоне в изумлении поднял на него взгляд. — Но команда… дела… — Справятся. А если нет — я в двух шагах от телефона, — отрезал Бруно, — Я не уйду. Не спорь со мной. Надо убрать… – Бруно наклонился прямо перед Леоне, и тот стыдливо увёл взгляд, желая заплакать, вспоминая сегодняшние действия. Буччеллати собрал три крупных осколка и вытер тряпкой жидкость. Он вышел из ванной, и Аббаккио покорно поплёлся за ним на кухню, чтобы выбросить бутылёк. Далее они вместе пошли в гостиную. Бруно подошёл к дивану, сбросил на пол пустые бутылки и пачки сигарет. Буччеллати развернул относительно чистое покрывало и оставил его на спинке дивана. Затем Бруно отошёл к окну и отодвинул занавеску, глядя на пустынную утреннюю улицу, спиной к комнате. Леоне оставался на ногах, чувствуя странную неловкость. Он опустился на край дивана и уставился в пол. Через какое-то время Буччеллати отошёл от окна. Он собрал разбросанный мусор в пакет, завязал его и выставил за дверь. Прошёлся на кухню, откуда послышался звук включающегося крана и шипение газа — он поставил чайник. Эти обыденные бытовые звуки в его разрушенном пространстве казались сюрреалистичными. Бруно вернулся в гостиную, прошёл мимо дивана и сел в кресло, передвинув и поставив между ним и Леоне низкий столик. Чайник засвистел на кухне, Буччеллати встал и вернулся с двумя кружками. Одну поставил перед Аббаккио на столик, а другую взял себе. Буччеллати снова сел в кресло, откинулся и сделал глоток. Его глаза изучали комнату, скользили по стенам, по беспорядку, по Аббаккио, сидящему на краю дивана. — Я не знаю, что говорить, — наконец сказал Бруно, нарушая тишину, — Не знаю, как это лечится. Я знаю, как остановить кровотечение, знаю, как заставить человека говорить под прицелом, знаю, как спланировать операцию захвата, но этому… меня не учили. Он посмотрел прямо на Леоне. — Но я здесь. И буду здесь, пока это… пока ты не станешь безопасным для себя самого. Это мой долг. Ты спас меня не раз. Теперь моя очередь. Даже если враг — твоя собственная голова. Аббаккио медленно протянул руку и взял кружку. Глоток чая обжёг язык, вернув ощущение реальности. Он не один. И в этом простом факте была новая, непривычная и страшная форма надежды. Леоне сделал еще один глоток чая, и горячая жидкость, казалось, растопила ком в его груди. Он не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляд Бруно. — Я не делал этого… чтобы манипулировать, — хрипло выговорил Аббаккио наконец, — И не чтобы ты остался. Я просто… не знал другого выхода. Всё было слишком… громко внутри. — Я знаю, — сказал он просто, — Когда на человека давят, он ищет выход. Любой выход. — Но ты… ты столько несёшь на своих плечах. Я не могу понять, как ты справляешься с этим всем… — Я психически здоров. И не алкоголик. Леоне ожидал более деликатного ответа, отчего впал в ступор. — Но… — Аббаккио не знал, чем это парировать, — Разве не все в мафии постепенно сходят с ума? Когда твои первобытные инстинкты убивать чужака и защищать семью сплетаются с современной жизнью и искажаются… Все сходят с ума по-разному. Буччеллати сделал шумный глоток. — Кто знает. Может, я уже? В нас обоих есть что-то, что даёт нам возможность убить человека чуть легче, чем другому. Это уже что-то ненормальное, — Бруно бросил взгляд в окно, — Но я бы прожил спокойную жизнь, уверен, не случись то с папой, — Буччеллати тяжело выдохнул, но продолжил с той же ровной интонацией, — Но, по крайней мере, я точно не алкоголик. А что у меня с психикой… Только Бог знает. — Мне жаль, — Леоне стало стыдно из-за того, что он понятия не имел, как можно поддержать Бруно — тот упомянул ситуацию с отцом так, будто Леоне прекрасно понимал о чём он, — Наши судьбы так странно переплетаются, и к нашей встрече привела настолько трагичная череда событий, что я не знаю, что и думать. — Не думай. Мы не способны изменить то, что произошло. Нужно меняться сейчас. — Да… — взгляд Леоне задёргался из стороны в сторону, как это иногда бывает, но в этом «да» не было понимания. Это были просто слова, сказанные в воздух, никак не связанные с реальностью, — Я хотел бы хоть иногда дышать полной грудью, — выдохнул Леоне, — Я не помню, когда был последний раз, чтобы я это делал. — Значит, нужно искать способ это сделать. «Мой способ сидит рядом со мной». — Первое правило на поле боя, когда товарищ ранен: остановить кровотечение. Мы это сделали. Второе: обезопасить периметр. Я здесь. Значит, ты сейчас в безопасности… от себя. Третье: составить план эвакуации. Или, в нашем случае, — план выздоровления. — Каков план, Буччеллати? — спросил Леоне, печально улыбнувшись. Бруно усмехнулся уголком губ. — План на ближайшие 24 часа: ты остаёшься здесь. Я остаюсь здесь. Мы едим, когда проголодаемся. Спим, когда устанем. Никакого алкоголя, — он кивнул в сторону ванной, — Ты отдашь мне все свои лезвия. Все. Это не обсуждается. Это условие моего присутствия. Леоне медленно кивнул. Это было справедливо. — Дальше, — продолжил Буччеллати, — когда острая фаза пройдёт, мы найдём специалиста. Конфиденциально. Я беру это на себя. Леоне сжался внутри. Мысль о том, чтобы вывалить весь этот позор перед посторонним, была ужасна. — Бруно, я не… — Это не просьба, Леоне, — прервал его Бруно, — Ты не стал бы оперировать себе аппендицит в полевых условиях. И здесь — то же самое. Аббаккио не нашёл, что возразить. — А пока, — Бруно потянулся к карману брюк, достал пачку сигарет и предложил Леоне. Бруно прикурил сначала ему, а потом себе. Дым заклубился в солнечном луче, прорезавшем комнату, — А пока я хочу покурить. Ты можешь молчать. Можешь говорить. Можешь кричать, если нужно. Я буду слушать. Он сказал это с такой уверенностью, что у Леоне свело в животе. Он затянулся и посмотрел на Бруно. Тот курил, глядя в окно, его профиль был спокойным и таким родным… Аббаккио смотрел на него с каким-то ожиданием, но не знал чего. И тогда Леоне понял одну вещь. Бруно не пытался его «починить». Не пытался сделать «нормальным». Он просто признал факт катастрофы. Он не обещал чуда. Он обещал своё присутствие. И в мире, где всё было настолько зыбко, его присутствие было единственной твёрдой землёй под ногами. Они курили молча. Дым смешивался с солнечной пылью в воздухе. Боль в запястье начала ровно пульсировать. Но это ничего. Бывало и намного хуже, то, чего Бруно не видел. Бруно докурил и раздавил окурок в пепельнице. — Я посмотрю, что у тебя есть поесть, — сказал он, поднимаясь, — А потом, если хочешь, можешь принять душ. Я буду на кухне. Он ушёл, оставив дверь в гостиную открытой. Леоне услышал звук открывающихся и закрывающихся шкафов и позвякивание посуды. Обычные звуки жизни, которую кто-то вёл за него. Аббаккио не хотел оставаться в стороне. Он медленно поднялся с дивана, потушил свой окурок и направился в ванную, чтобы отдать Бруно все лезвия, какие найдёт. Это был первый шаг.

.

— Что будешь готовить? — Леоне появился в дверном проёме, наблюдая за тем, как Бруно хозяйничает на кухне. Он был не против. — У тебя даже круассанов нет! Я не могу позавтракать без круассана, — Буччеллати судорожно открывал и закрывал все шкафы. Губы Леоне скривились на секунду, а потом он взорвался глухим смехом. Почему-то было так смешно, что Аббаккио согнулся пополам, опираясь руками на колени. — Прости, — Леоне прикрыл рот рукой, будто ничего не произошло, — Я обычно не завтракаю или ем хлеб с маслом, — но тихие смешки выдавали его. Бруно тяжело выдохнул, держась за голову. — Ты издеваешься надо мной? Мне нужно учить тебя есть? Аббаккио нервно сглотнул, не ожидая, что его слова покажутся Буччеллати настолько серьёзными. — Есть яйца, ты можешь сделать яичницу… — неуверенно сказал Леоне, — Ну или я. — Присядь. Не мешай. Бруно достал сковороду из духовки, явно редко использовавшуюся. Леоне опустился на табурет у стола, положив подбородок на скрещенные руки. Он не сводил глаз с Буччеллати, и это было почти невыносимо — наблюдать, как в его убогой квартире человек, которого он боготворил, совершает что-то настолько обыденное. Бруно тем временем вытащил из холодильника всё, что смог найти: четыре яйца, помидор, пучок увядшей петрушки, кусок сыра, чеснок и маленький перец чили, забытый за дверцей. — Мы поедим, и я обязательно выберусь в магазин. Я всё понимаю, я тоже люблю есть в ресторанах, но это слишком даже для меня, — разочаровано произнёс он. Буччеллати быстро нарезал помидор, порубил зелень и раздавил зубчик чеснока. Леоне закрыл глаза, вдыхая аромат. Он не помнил, когда его квартира последний раз пахла едой, а не пылью, сигаретами и одиночеством. — Я хочу с тобой, — сказал Леоне. — Тогда ты пойдёшь со мной, — просто ответил Бруно. — Ты где-то научился этому? — тихо спросил Аббаккио, не открывая глаз. — Леоне, — голос Буччеллати дрогнул, а затем он расхохотался, откинув голову назад, — Я не умею готовить. Он влил яйца в сковороду, где уже подрумянивались помидоры с чесноком, и шипение стало громче. — Ты меня насмешил. Я просто положил в сковороду всё, что нашёл и надеюсь, что не отравлю нас обоих. Он посмотрел на Леоне, и в его глазах всё ещё играла улыбка. — Вот и весь секрет. Никакого мастерства. Леоне медленно открыл глаза. Он смотрел не на яичницу, а на улыбку Бруно — редкую и непринуждённую. И в этот момент он понял, что голоден не столько до еды, сколько до звука смеха, до этого выражения лица. Аббаккио сам не заметил, как улыбнулся во весь рот. Буччеллати накрыл сковороду крышкой на несколько секунд. — Так что нет, — продолжил он, — Я не умею готовить. Я просто умею не умирать с голоду. А это, — он указал на сковороду, — базовый уровень. Аббаккио трагично вздохнул, прикрыв улыбку рукой, радуясь, что смог ненамеренно рассмешить Буччеллати. Он молча наблюдал, как Буччеллати снимает сковороду с огня и делит яичницу на две порции шпателем. Затем он достал две тарелки, с мелкими сколами по краям, и разложил еду. — Будь другом, налей кофе. С молоком. Одна ложка сахара. Не могу только чай пить. Аббаккио встал как по команде и налил кофе в две чашки, добавив молоко и сахар. Будто его самое обычное утро. Но с двумя чашками. Намного менее одинокое. Они сели за стол, и Буччеллати принялся есть. Аббаккио же просто смотрел, как Бруно отламывает кусок яичницы, аккуратно поддевает помидор и зелень, подносит ко рту. Это было невыносимо интимно — есть, сидя бок о бок на кухне, в утренней тишине. Каждый звук — лёгкий стук о посуду, тихое пережёвывание — отдавался в его сознании эхом. Леоне медленно начал есть сам. Но его внимание было полностью приковано к Бруно. К тому, как он слегка наклонил голову, прожёвывая. К тому, как его пальцы лежали на столешнице, всего в сантиметре от его собственных. К тому, как его водолазка облегает его грудь… — Что? — Бруно почувствовал на себе его взгляд и поднял глаза. — Ничего, — быстро пробормотал Леоне, отводя взгляд к своей тарелке. «Он здесь. Он на моей кухне. Он ест с моей тарелки. Он сидит так близко, что я чувствую тепло от его плеча.» — Просто… необычно. — Что необычно? Завтракать? — в голосе Бруно прозвучала усмешка. — Всё, — честно ответил Леоне, — Всё это. Ты. Здесь. Леоне почувствовал, как по спине пробежал холодок от осознания, что его могут понять. Но Бруно лишь слегка кивнул. — Иногда самые простые вещи кажутся самыми необычными, — тихо сказал он, возвращаясь к еде, — Потому что мы от них отвыкли. Они доели молча. Для Аббаккио каждая секунда этого совместного завтрака была одновременно мукой и благословением — он был так близко к тому, чего желал всем своим существом, и так бесконечно далеко. Когда Бруно встал, чтобы отнести тарелки к раковине, его рука на миг легла на плечо Леоне. — Спасибо за завтрак. И за компанию. Леоне лишь кивнул, не в силах выговорить ни слова. Прикосновение жгло сквозь ткань футболки, оставляя на коже пылающий след. Он остался сидеть за столом, слушая, как Бруно моет посуду, и понимая, что этот утренний свет, этот запах яичницы и зелени, этот тихий голос на его кухне навсегда останутся в его памяти.