Something

Прошло два дня. Каждый из них отличался друг от друга. Первый раз, когда Леоне уснул после Бруно, пока тот дремал в кресле, а не бодрствовал, впившись в него взглядом, готовясь к любой опасности. Леоне просто смотрел на него — на расслабленное лицо, на мягкие скулы, чёрные ресницы — и сон сам накрыл его мягкой пеленой. Первый раз, когда Леоне вышел на балкон. Не чтобы покурить, а просто так. Воздух был холодным и свежим. Он положил ладони на холодные перила и просто дышал, смотря на людей. За своей спиной он слышал тихие звуки с кухни. Первый раз, когда за завтраком Бруно не поставил между ними на стол свой телефон, в знак готовности в любой момент сорваться на вызов организации: он положил его на тумбочку у дивана. Мир за стенами квартиры ненадолго перестал существовать. А потом был первый раз, когда Леоне спросил. Он стоял на кухне, глядя, как Бруно сворачивает омлет с сыром в рулет. — Зачем ты всё это делаешь? — Потому что так надо, — сказал он просто, ставя одну тарелку перед Леоне. — Это не ответ. Бруно обернулся и посмотрел на него прямо. — Потому что если не я, то никто. И потому что когда теряешь всех, кто мог бы это сделать, понимаешь: иногда чашка чая или яичница — это единственное, что отделяет человека от пропасти. Он сделал небольшую паузу, его глаза смягчились. — И ещё, потому что когда ты перестаешь есть и спать, это значит, что ты сдался. А ты ещё не сдался. И ты не сдашься, пока я буду с тобой. Леоне замер. Эти слова ударили глубже любой жалости или высокопарной речи. Это была не любовь — это была ответственность. Суровая и единственно возможная форма заботы, которую Бруно знал. Он медленно сел за стол и потянулся к вилке. — Да… — тихо пробормотал он, отламывая кусок омлета, — Глупости спрашиваю. Бруно не ответил. Он просто сел напротив и тоже начал есть. Буччеллати не лечил его. Он был рядом. Готовил простую еду — пасту, рис, яичницу, мыл посуду, звонил в ресторан, покупал хлеб (и круассаны), прибирался, отдавал распоряжения команде, отвечал на звонки короткими фразами: «Не сегодня. Сами справитесь. Докладывайте Польпо». Он не обсуждал с Леоне дела мафии, но и не скрывал их, оставляя дверь в эту часть жизни приоткрытой, как негласное напоминание: мир ещё существует, и в нём есть твоё место. Леоне нравилось смотреть на Бруно во время этих действий. И это становилось очень сложно скрывать. В другой день окна были распахнуты, пропуская внутрь холодный ветер. Леоне сидел на подоконнике, спиной к улице, курил и смотрел на Бруно, который точил нож. Гипнотический звук точильного камня заполнял тишину уже минут десять, и в этой тишине у Леоне созрел вопрос. Не из любопытства, а из потребности уравнять счёт, снять с себя клеймо единственного сломанного в этой квартире. — Заболеешь. Закрой окно. Аббаккио шумно выдохнул, но послушался и сел рядом на стул, затушив сигарету. — А у тебя такое было? — спросил он. Звук прекратился. — Что именно? Леоне махнул рукой, указывая в пространство между ними, на всё, что они пережили вместе: выброшенные пустые бутылки и пачки сигарет, на повязку на запястье, на увиденные шрамы. — Всё это. Чтобы… чтобы тебя надо было откачивать. Чтобы кто-то сидел у твоей кровати, потому что иначе ты… — он не договорил, но смысл повис в воздухе. Бруно положил нож на стол. — Моя история сейчас не имеет значения. — Как это не имеет? — Аббаккио почувствовал, как изнутри поднимается волна раздражения, горького и обидного, — Я тут должен раскрываться, как устрица, на каждом твоём «как ты?», а ты будешь стоять в стороне, как… как монумент? Он сделал шаг вперёд. — Ты же видишь всё. Каждый мой промах, каждый мой потный кошмар, а я о тебе не знаю ничего. Ни-че-го. Только то, что ты умеешь готовить яичницу и расстёгивать людей пополам. Буччеллати не двинулся с места. — Моя история сейчас не имеет значения, Леоне, — повторил он, — Она не поможет. Она только всё усложнит. Если я начну рыться в своих пропастях, я упаду туда с головой. И тогда я не смогу даже заварить тебе кофе. Бруно поднял на него взгляд. Он держится на краю той же пропасти, просто с другой стороны. Он не монумент. Он — живой человек, который сознательно делает так, как делает, иначе всё рухнет. — Я не могу, — честно выдохнул Бруно, — Я не могу позволить себе этого. Сейчас. Здесь. Пока ты… Он не закончил. Но смысл повис в воздухе. Леоне замер. Он ожидал отпора, может, злости. Он не ожидал услышать тихое признание в том, что его спаситель тоже балансирует на грани. Он медленно выдохнул. Раздражение схлынуло, оставив после себя странную, тяжёлую пустоту. — Значит, мы оба. Просто ты… лучше держишься. Бруно ничего не ответил. Леоне остался стоять посреди кухни. Быть сломанным в одиночку — это ад. Видеть, что другой тоже носит свою боль, но продолжает стоять… ад, разделённый на два. Он повернулся, подошёл к раковине и без слов начал мыть чашку, стоявшую там с утра. Бруно не шевелился. Признаться в уязвимости, даже намёком, было равносильно тому, чтобы приоткрыть дверь в комнату с динамитом. Одно неверное движение, одно лишнее слово — и всё, что Буччеллати выстроил вокруг себя и вокруг Леоне, могло взорваться. — Леоне, — тихо прозвучал голос Буччеллати, — Я не герой, как ты можешь думать. Я просто… человек, который знает, как выглядит дно. И знает, что если смотреть на него слишком долго, оно начинает затягивать. Поэтому я не смотрю. Не сейчас. Я делаю то, что нужно делать здесь и сейчас: делаю завтрак, точу ножи, созваниваюсь с нашими, докладываю дела, — он сделал паузу, — Я просто научился обходить ямы, не заглядывая внутрь. Потому что иначе… — он не договорил. Иначе он не смог бы встать с кровати. Не смог бы быть тем, кем был для своей команды. Не смог бы быть здесь. — Ты не доверяешь мне? — Нет, — быстро, почти резко ответил Бруно, — Это… моя дисциплина. Единственный известный мне способ не упасть обратно и продолжать двигаться. Если я начну копаться в прошлом, я остановлюсь. А останавливаться сейчас… нельзя. Ни тебе, ни мне. Наконец Леоне повернулся. — Жестокая дисциплина. Буччеллати вздохнул. — Да, — согласился он, — Знаешь, когда умер папа, я три дня просидел в его квартире после похорон. Не пил. Не ел. Просто сидел на полу и смотрел в стену. Не мог пошевелиться, не мог сделать ни одного шага. Будто все тело забыло, как работать Леоне замер, не смея пошевельнуться. — На четвёртый день я увидел, что на полу скопилась пыль. Я включил пылесос и пропылесосил. И это была первая мысль за все эти дни, которая была не о нём, не о боли и не о пустоте внутри меня. Потом протёр полки и убрал в шкафах. И с каждым движением… становилось чуть легче дышать. Не потому что боль ушла, а потому что я снова мог что-то делать, контролировать хоть что-то. Он наконец поднял глаза на Леоне, и в них не было слёз, только глубокая усталость. — Эта дисциплина… она не родилась из силы, Леоне. Она родилась из абсолютного животного страха перед тем состоянием, перед той парализующей пустотой. Если я позволю себе хоть на секунду остановиться, я боюсь, что снова окажусь на том полу и не смогу встать. А вставать мне нужно. Всегда. Леоне молчал. Слова Бруно висели в воздухе, тяжёлые и оголённые. Аббаккио смотрел на его профиль, на его скулы, на тёмные ресницы, на опущенный взгляд. Внутри всё перевернулось. Худшее чувство, что можно испытать на себе — это жалость. Поэтому Леоне не стал жалеть. — Сначала я жил ради отца, потом ради Фуго, потом ради Фуго и Наранчи, потом ради всех вас, — продолжил Бруно. — Сложно жить ради другого, — с трудом сглотнул Леоне, опустив голову и опёршись о раковину. — Ради другого — да. Ради других — нет. Аббаккио хотел что-то сказать, но что-то с болью сдавило горло. — Леоне. Ты должен найти свой смысл, — он понял. Аббаккио сжал зубы от проступившей злобы. «Да как ты не можешь понять, что я не могу этого сделать!? Все мои идеалы давно сгнили, искать новые бесполезно, я это ещё давно понял. Я знаю, что такое жизнь без смысла. И хвататься хотя бы за такую призрачную надежду — уже что-то, пускай она и абсолютно безосновательна. Как ты можешь запрещать мне жить ради тебя? Если это единственное, почему я всё ещё не убил себя?» — Ладно, — Леоне шумно выдохнул и, поставив чашку, направился в комнату, не добавляя ничего больше, боясь сказать лишнего. Аббаккио сел на диван и включил телевизор. В душе зрела горькая обида. Зубы сами по себе сжались, и захотелось расцарапать себе ноги, но он держался. Почему всё так? Почему кто-то способен стоять на ветру, а кто-то, как Леоне, вынужден вцепляться в кого-то? Почему он не может найти внутренний стержень? Он знал ответ на этот вопрос. Потому что этот стержень вынули, вырвали ещё тогда. Вот, что случается, когда ты хочешь слушать своё сердце и следовать за собственной мечтой. Мечта разбивается, и осколки вгоняются тебе в сердце, разрывая его на куски. Лучше бы Леоне не было. Эти мысли, опять. Он только коптит воздух. Аббаккио было бы всё равно на то, что он не видит в себе личность без Буччеллати, если бы тот не пытался учить его, как ему нужно жить. Он не хотел злиться, но тот факт, что у Бруно была жизнь без Леоне, а у Леоне без Бруно — нет, заставлял голову гудеть от разрывающейся ревности ко всему и всем. И сейчас, когда Буччеллати проводит всё время вместе с Аббаккио, должно его радовать, но наоборот, моменты счастья слишком сильно контрастируют с суровой реальностью, заставляя Леоне задумываться о собственной никчёмности и бесполезности ещё сильнее. А что он может сделать для Бруно? Ничего. Он даже не может перестать быть проблемой для него. Лучше бы Аббаккио остался гнить один. В коридоре послышались шаги, и дверь в гостиную открылась. — Ты здесь. — А где же мне ещё быть? — огрызнулся Аббаккио, не оборачиваясь. Бруно прошёл в комнату и остановился у дивана. Леоне чувствовал его взгляд на себе. — Ты обиделся. — Я не обижаюсь, Бруно. Я просто… — Леоне пытался подобрать слова, — просто устал слушать, как мне жить. Буччеллати молча опустился на диван рядом. — Леоне, я не хочу тебя учить. Я хочу, чтобы ты перестал делать меня своим единственным смыслом, и не потому, что ты мне в тягость, а потому, что если со мной что-то случится… — Не надо, — резко оборвал его Аббаккио. Он не мог слушать это. — Надо, — Бруно повернулся к нему, — Если со мной что-то случится, ты должен быть в состоянии жить дальше. Не выживать, а жить. Аббаккио сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. Он хотел закричать, что Бруно ничего не понимает. Что он не выбирал быть таким. Что он не просил, чтобы его единственным якорем стал человек, который однажды протянул ему руку. Что он не знает, как быть собой, потому что себя он похоронил уже давно. Но вместо этого он почувствовал, как к глазам подступает влага. Аббаккио отвернулся, надеясь, что Бруно не заметит. — И что ты предлагаешь? — голос сел, — Пойти найти хобби? Записаться на курсы вязания? — Я предлагаю начать с малого. Перестать видеть во мне решение всех своих проблем. И перестать винить себя за то, что ты не такой, как все. — А какой я? — голос Аббаккио надломился, — Сломанный? Пустой? — Живой, — просто ответил Бруно, — И это уже достаточно. — Я не знаю, как быть без тебя, — выдохнул он, — Я не умею. — Научишься. Не сразу, но научишься. А пока что… пока что мы просто будем рядом друг с другом. И ты попробуешь перестать думать, что ты мне что-то должен. Аббаккио хотел возразить. Сказать, что это не работает. Что долг — это единственное, что он умеет. Что если не быть должным, то он вообще не поймёт, зачем он здесь. Но слова застряли в горле. Потому что Бруно вдруг накрыл его руку своей. Леоне хотел сказать. Эта потребность зрела в нем, как нарыв. — Ты ведь обо всём знаешь, — осторожно произнёс Аббаккио, смяв губы. — Знаю. — Так почему ты остаёшься со мной? — Потому что люблю тебя. Аббаккио показалось, что время остановилось. Он слышал, как стучит сердце в висках, как кровь приливает к лицу, как в ушах нарастает звон. «Потому что люблю тебя.» Он не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. В голове пронеслось всё сразу: время, проведённое рядом, взгляды, брошенные друг другу, прикосновения, которые заставляли сердце замирать. Буччеллати в нежном жесте положил руку на щёку Аббаккио. Он поднял свою руку и накрыл ладонь Бруно своей. Буччеллати медленно притянул Леоне к себе, и их губы соединились в мягком поцелуе. Он был осторожным, почти робким, будто они оба проверяли: а можно ли? Аббаккио чувствовал, как дрожат его собственные губы, как пульс отдаётся по всему телу, как пальцы сами собой сжимают руку Бруно, не желая отпускать. — Я… И как давно? — тихо спросил Леоне, когда они отстранились, боясь услышать ответ. — Долго… — Бруно провёл большим пальцем по его скуле, — А ты? — С нашей встречи… – Аббаккио посмотрел прямо на него, чувствуя себя беззащитным, — Почему же ты молчал? Бруно опустил глаза. Леоне видел, как он колеблется, как подбирает слова – человек, который всегда знал, что сказать, сейчас не мог их найти. — Я… боялся разрушить то, что у нас есть, — тихо произнёс Бруно, — боялся разрушить тебя, боялся сделать ещё хуже, чем было, боялся подвести тебя и не справиться. — Ты думаешь, со мной настолько тяжело? — Нет… — Бруно покачал головой, — Дело не в тебе, дело во мне. Я не знал, как подойти. Не знал, имею ли право. Ты столько прошёл, столько пережил, и я думал… я думал, что мои чувства станут для тебя ещё одной тяжестью, ещё одной ношей, которую ты не просил. Аббаккио слушал и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Выходит, они оба боялись. Оба молчали. Оба считали себя недостойными. Леоне глубоко вздохнул: — Я не знаю, что с собой делать. Я не знаю, как быть собой. Но… что бы ты ни говорил, я живу ради тебя и хочу жить ради тебя, потому что… потому что люблю тебя до беспамятства. Наверное, я больной. Наверное, тебе будет тяжело со мной. Наверное, мы будем ругаться. Но, пожалуйста… Давай попробуем… — Я очень не против, — Бруно мягко улыбнулся, — Очень не против. Буччеллати обхватил голову Аббаккио ладонями и притянул для нового поцелуя. В этот раз не робко, а жадно, почти по-голодному. Леоне запустил пальцы в волосы Бруно, притягивая ближе, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. Поцелуй становился глубже, настойчивее, и Аббаккио чувствовал, как пальцы Бруно скользят с его скул на затылок, перебирая пряди волос, и как от этого прикосновения по спине бежит дрожь. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Аббаккио обнаружил, что они уже лежат на диване. Бруно полусидел, прислонившись спиной к подушкам, а Леоне почти навалился на него сверху, уткнувшись лицом в изгиб шеи. — Тяжёлый, — выдохнул Бруно. — Могу встать, — буркнул Леоне, но даже не попытался отодвинуться. — Не смей. Аббаккио мягко усмехнулся. Странно. Ещё полчаса назад он был готов разорвать себя на части от злости и бессилия. А теперь… теперь он не мог вспомнить, почему это казалось таким важным. — Бруно, — тихо позвал он. — М? — У нас правда получится? — голос Леоне дрогнул. — Не знаю, — сказал он честно, — Но я хочу попробовать. — Ты ведь знаешь, что я буду тебя бесить. Я не умею говорить о чувствах. Я буду молчать, когда надо говорить. Я буду злиться, когда надо молчать. Я… — Леоне, — перебил Бруно, — Я тоже не идеален. Я тоже буду ошибаться, мы оба будем. Но мы будем делать это вместе, хорошо? Аббаккио кивнул и Буччеллати улыбнулся. Он потянулся к Леоне и стал целовать его лицо — лоб, щёки, подбородок — везде, где он мог достать. Аббаккио замер, чувствуя, как внутри него разливается тепло, и как становится тяжело дышать. — Бруно… — выдохнул Аббаккио, и в его голосе была мольба Бруно замер, глядя на него снизу вверх. В его глазах было что-то тёмное, глубокое, но он не двигался, словно ждал, словно давал Леоне последнее слово. — Можно? — спросил Буччеллати тихо. Аббаккио не ответил словами. Вместо этого он сам потянулся к Бруно и поцеловал его ещё глубже и смелее. — Ты можешь… лечь снизу? – робко спросил Бруно, шумно дыша, приоткрыв рот. Леоне кивнул головой, и Бруно помог ему перелечь, после чего его руки скользнули под футболку Аббаккио, касаясь кожи, и Леоне выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как всё внутри сжимается от этого прикосновения. Пальцы Бруно были тёплыми, и они двигались по его телу медленно, изучающе, словно он хотел запомнить каждый изгиб. — Можно снять? — Да, — выдохнул Леоне. Буччеллати стянул с него футболку, и Аббаккио на мгновение напрягся – ещё никто не видел все его шрамы. Но Бруно не отпрянул. Он смотрел на него так, будто перед ним лежало произведение искусства, и наклонился, касаясь губами каждого рубца. — Бруно… — голос Аббаккио дрогнул, — Ты не обязан… — Знаю, — перебил его Бруно, не поднимая головы, — Я хочу. Аббаккио закусил губу, чувствуя, как по позвоночнику бежит дрожь. — Ты невероятно красивый, — выдохнул Бруно, и Леоне не выдержал и притянул его к себе для поцелуя, чтобы больше не слышать этих слов, от которых всё внутри переворачивалось. Они целовались долго, жадно, и руки Бруно скользили по его телу, исследуя, дразня, заставляя Аббаккио выгибаться навстречу. Леоне чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как мир сужается до одного единственного человека, до его дыхания, до его прикосновений. Леоне потянулся к футболке Бруно, судорожно нащупывая край ткани. Буччеллати помог ему, стянув ткань через голову. Леоне чувствовал, как теряет контроль над собой. Его руки блуждали по спине Бруно, вжимаясь в горячую кожу, царапая, сжимая, пытаясь стать ближе, ещё ближе, до невозможности. Леоне вдруг осознал, что никогда раньше не чувствовал себя таким… желанным. Бруно целовал его шею — медленно, чувственно, заставляя хватать ртом воздух. Он спускался ниже, к ключицам, и Аббаккио зарылся пальцами в его волосы, не в силах сдержать стон. — Ты самый прекрасный мужчина на земле, — прошептал Бруно между поцелуями. — Боже… — выдохнул Аббаккио, выгибаясь, вжимаясь в диван, чувствуя, как руки Бруно скользят по его бокам и сжимают талию, —. Ты специально мучаешь меня… Бруно улыбнулся: — Да. И тебе это нравится. — Не останавливайся, — прошептал он, и Бруно послушался. Его руки скользнули ниже, к резинке штанов, и Леоне почувствовал, как сердце пропустило удар. Бруно приспустил их и коснулся кожи прямо над краем белья, и этого оказалось достаточно, чтобы у Аббаккио перехватило дыхание. — Можно? — Пожалуйста, — выдохнул Леоне. Когда штаны упали на пол, Бруно провёл ладонями по бёдрам Леоне, по коленям, по голеням, заставляя его дрожать от каждого прикосновения. А потом он снова поцеловал его, медленно, глубоко, и Леоне почувствовал, как пальцы Бруно скользят по внутренней стороне бедра, туда, где кожа была особенно чувствительной. — Бруно, — выдохнул он в губы, и это было похоже на молитву. Его пальцы коснулись Леоне сквозь ткань белья, и тот замер, не в силах сделать вдох. — Смотри на меня, — попросил Бруно, и Леоне открыл глаза, даже не заметив, когда закрыл их, — Я хочу сделать тебе хорошо. Позволишь? Аббаккио лишь кивнул. Бруно медленно стянул с него бельё, и Леоне почувствовал, как воздух коснулся кожи. Но Бруно не спешил. Он снова целовал его — живот, бёдра, светлую полоску волос, и от каждого поцелуя по телу пробегала дрожь. Аббаккио закусил губу, стараясь сдержать стон, но когда Бруно провёл языком по ложбинке на животе ниже пупка, а пальцами сжал бедро, он не выдержал. Низкий звук вырвался из горла, и его щёки залились краской. Он никогда не был громким, никогда не терял контроль так быстро, но Бруно, кажется, только этого и ждал. — Не сдерживайся, — прошептал он, поднимая глаза на Леоне, — Я хочу тебя слышать. Он провёл языком по бедру Леоне, поднимаясь всё выше, и голова Аббаккио откинулась назад. Бруно целовал его живот, обводя языком мышцы, которые напрягались под его губами, спускался ниже, к паху, и Леоне чувствовал, как в висках плескается кровь. Но Бруно снова ушёл в сторону, поцеловав выступающую тазовую кость, затем другую, заставляя Аббаккио выгибаться в поисках его губ. — Бруно, — выдохнул он, и в этом слове были и мольба, и требование, и отчаяние. — Что? — Бруно поднял голову и дьявольски улыбнулся, — Скажи, чего ты хочешь. Аббаккио смотрел на него, чувствуя, как всё сжимается от напряжения. — Я хочу тебя, — выдохнул он, — Хочу, чтобы ты… прикоснулся ко мне. Бруно улыбнулся, словно смакуя эти слова, и его пальцы скользнули по бедру, поднимаясь всё выше. Леоне замер, чувствуя, как каждое нервное окончание обострилось до предела. Он слышал собственное прерывистое и слишком громкое дыхание. Когда пальцы Буччеллати наконец коснулись его, Аббаккио выгнулся, вжимаясь в диван. Это было слишком сильно и слишком мягко одновременно. — Я же сказал смотреть на меня, — и Леоне со стыдом открыл глаза. Бруно изучал его реакцию – как пальцы, сжимают обивку дивана, как расширяются зрачки, как поднимается вверх-вниз грудь – и наслаждался ей. – Тебе нравится? – спросил Буччеллати. Он знал ответ. Но ему нужно было услышать. – Да, – выдохнул Аббаккио, – Да, Бруно, пожалуйста… Бруно ускорился, и Леоне почувствовал, как реальность начинает распадаться. Ладонь Бруно, скользящая по нему. Губы Бруно, целующие внутреннюю сторону бедра. Дыхание Бруно, горячее и прерывистое, такое же сбивчивое, как у него самого. Это всё было слишком. – Бруно, я… – начал он, но не успел закончить. Бруно наклонился ниже, и его губы коснулись того места, где только что были пальцы. Леоне вскрикнул – громко, не сдерживаясь, потому что сил уже не осталось. Его пальцы вцепились в волосы Бруно. Язык Буччеллати двигался медленно, изучающе, и Аббаккио чувствовал каждое движение. Он пытался что-то сказать, но вслух вырывалось лишь имя, которое он повторял снова и снова. – Бруно, Бруно, пожалуйста… Бруно не торопился. Он дразнил, отступал, возвращался, заставляя Леоне извиваться на диване, забывая, где он, кто он, как его зовут. Аббаккио чувствовал, как напряжение внутри нарастает, как мышцы сводит судорогой, как мир сужается до одной точки – до губ Бруно, которые сейчас были везде. – Не останавливайся, – прохрипел он, – Пожалуйста, не останавливайся. Бруно послушался. Он ускорился, и Леоне почувствовал, как вот-вот достигнет пика. Волна накрыла его с головой, и он забыл, как дышать. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились волосы Бруно, и он чувствовал, как имя срывается с губ снова и снова – мольбой, благодарностью, единственным словом, которое имело значение. Бруно держал его, не отпуская, пока спазмы не начали стихать, а дыхание выравниваться. Аббаккио лежал, уткнувшись лицом в волосы Буччеллати, и не мог пошевелиться. Тело было тяжёлым, ватным, и он не помнил, когда в последний раз чувствовал такое… освобождение. Он вдруг осознал, что Бруно до сих пор одет – футболка скомкана и брошена на пол, но на нём остались штаны, а Леоне даже не прикоснулся к нему так, как Бруно касался его. – Бруно, – тихо позвал он, поднимая голову, – Теперь моя очередь. – Ты не обязан, – мягко сказал Бруно, проводя пальцами по его щеке, – Мы можем просто лежать. Мне и так хорошо. – А мне нет, – выпалил Аббаккио и тут же почувствовал, как кровь приливает к лицу от сказанной глупости, – То есть… я хочу. Я хочу прикоснуться к тебе. Я хочу… сделать тебе приятно. Можно? – Можно, – тихо ответил Бруно. Аббаккио выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание. Он сел, чувствуя, как тело всё ещё дрожит после пережитого, и провёл ладонями по груди Бруно. Кожа под пальцами была горячей, и он чувствовал, как сердце Бруно колотится. – Ты всегда такой горячий? – спросил Леоне – Только рядом с тобой, – ответил Бруно, и от его улыбки у Леоне защемило в груди. Он провёл пальцами по ключицам Бруно, спустился ниже, к груди, обводя каждый шрам. Бруно дышал тяжелее, и Леоне чувствовал, как под его губами напрягаются мышцы. Он целовал грудь, спускаясь ниже, к животу, и когда его губы коснулись полоски волос, уходящей за пояс брюк, Буччелати издал до невозможности эротичный звук. – Леоне, – выдохнул он, и в этом имени было столько всего, что у Аббаккио закружилась голова. Его пальцы потянулись резинке штанов, и Бруно приподнял бёдра, помогая ему снять их. Аббаккио провёл ладонью по внутренней стороне бедра Буччеллати, чувствуя, как тот вздрагивает. – Ты дрожишь, – заметил Леоне, и в его голосе прорезалась лёгкая усмешка. – А ты ожидал, что я буду лежать смирно? – ответил Бруно, передразнивая, и Леоне не сдержал улыбку. Он наклонился и обхватил губами бедро Бруно, там, где кожа была особенно тонкой, и Буччеллати легко запустил пальцы ему в волосы, не сжимая. – Леоне, – снова позвал Бруно, и в его голосе появилось то, что Леоне не слышал никогда. Не контроль босса. Просто желание. Просто потребность. Аббаккио поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Глаза Бруно были тёмными, почти чёрными, и в них горело что-то первобытное. Леоне вдруг понял, что Бруно тоже устал быть сильным. Что он тоже устал контролировать всё вокруг. И сейчас, здесь, с ним, он наконец мог позволить себе отпустить. – Скажи, чего ты хочешь, – попросил Леоне, проводя пальцами по его животу. – Тебя, – выдохнул Бруно, – Я хочу тебя. Твои руки, твои губы, всё… Эти слова ударили Леоне сильнее, чем он ожидал. Он снова наклонился и поцеловал Бруно – в пах, легко, почти невесомо, и услышал, как у того перехватило дыхание. Он обхватил Буччеллати губами, и тот вцепился пальцами в диван. – Тебе нравится? – спросил Леоне, и в его голосе прорезалась властность. – Да, – выдохнул Бруно. Аббаккио провёл языком по всей длине, и Бруно выгнулся навстречу, пальцы в его волосах сжались, притягивая ближе. Леоне чувствовал, как Бруно дрожит под ним, как его дыхание становится всё более прерывистым. Он двигался медленно, изучая, запоминая каждую реакцию: как Бруно замирает, когда он касается языком определённого места, как пальцы в его волосах то сжимаются, то разжимаются. – Леоне, я… – начал Бруно, и его голос сорвался. Аббаккио поднял голову, глядя на него снизу вверх. Бруно выглядел совершенно иначе, чем обычно. Маска капитана исчезла, остался просто человек – уязвимый, открытый и красивый до невозможности. – Что? – спросил Леоне, проводя пальцами по его голеням, – Скажи. – Я сейчас… – Бруно не договорил, но Леоне понял. Он снова склонился, ускоряясь, и Бруно выгнулся дугой, пальцы вцепились в его плечи, и Леоне услышал своё имя – громко, отчаянно, как единственное слово, которое имело значение. Волна накрыла Бруно, и он дрожал, сжимая Леоне, притягивая ближе, пока окончательно не расслабился. После всего, что было, Леоне лежал неподвижно, чувствуя, как ощущение тела медленно возвращается к нему. Он слышал, как сердце начинает медленнее биться, ощущал, как дыхание выравнивается, как пот на коже медленно остывает, как простыня под ним сбилась и прилипла к спине. Рядом, совсем близко, дышал Бруно. Его дыхание было таким же сбивчивым. Он никогда не умел лежать вот так. После того, что между ними было, он обычно вставал и уходил. Потому что оставаться значило чувствовать. А чувствовать он не хотел. Сейчас он остался. И чувствовал. Но это чувство не было похоже ни на что из того, что он помнил. Не было ни стыда, ни омерзения, ни желания порезаться. Было только тепло, тишина и руки Бруно, которые держали его так, будто он был чем-то ценным. – О чём ты думаешь? – раздался голос Бруно. – О том, что это было… не так, как я думал. – В каком смысле? – Я думал, что будет больно. Думал, что я захочу сбежать. Или что мне станет стыдно. Или что я начну ненавидеть себя за слабость. Но ничего этого не случилось. Он замолчал, подбирая слова. – А что случилось? Леоне наконец повернул голову и посмотрел на него. – Я почувствовал себя… в безопасности, – сказал Аббаккио, – Я не думал, что вообще способен на такое. Буччеллати улыбнулся своей редкой улыбкой. Он наклонился и мягко поцеловал Аббаккио в лоб. – Это хорошо, так и должно быть. – Откуда ты знаешь, как должно быть? – А я и не знаю, – признался Бруно, – Но я чувствую, что это правильно. С тобой – правильно. Они замолчали. Леоне смотрел в потолок и чувствовал, как его мысли понемногу успокаиваются – А ты? – спросил Аббаккио через некоторое время, – Что ты чувствуешь? Бруно долго молчал, и Леоне уже пожалел, что спросил. Но потом Бруно заговорил: – Я чувствую, что устал. Не от тебя и не от этого. А от всего, что было до. От необходимости всё контролировать, от того, что я всегда должен быть сильным, всегда знать ответы на всё. А здесь, с тобой… я могу просто быть. Просто быть Бруно, не синьором Буччеллати. Он повернул голову и посмотрел на Леоне. – Ты не представляешь, как давно я не чувствовал себя просто человеком. – Я не знаю, смогу ли дать тебе то, что тебе нужно, – тихо сказал Аббаккио, – Я не умею быть мягким. Не умею заботиться. Я даже говорить о чувствах нормально не могу. – Ты уже даёшь, – ответил Буччеллати, – Самим фактом того, что ты здесь, что ты не убежал, что ты позволил мне быть рядом. Этого более чем достаточно. Леоне почувствовал, как к горлу подступает ком. Слёзы начали течь сами собой. Бруно притянул его ближе к себе, обнимая спину руками, и Леоне уткнулся лицом в его плечо. – Ты мой любимый… – начал Буччеллати. – Страшно, – внезапно прошептал Аббаккио. – Что страшно? – То, что я начинаю привыкать. То, что я хочу, чтобы это повторялось. То, что я боюсь, что однажды ты поймёшь, что со мной слишком тяжело, и уйдёшь, – Леоне замолчал, чувствуя, как каждое слово даётся ему через силу. – Ты боишься, что я уйду? – переспросил Бруно. – А ты бы не боялся? – Я боюсь, – сказал он наконец, – Но не того, что с тобой тяжело, а того, что однажды ты решишь, что я не стою того, чтобы оставаться. Леоне поднял голову, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке. Он ожидал услышать что угодно, но не это. – Ты? Не стоишь? – он нервно усмехнулся, – Ты – единственный, кто чего-то стоит в этом мире. – Для тебя, может быть. Но я не идеален, Леоне. Я тоже ошибаюсь. Я тоже боюсь. Я тоже иногда хочу сбежать от всего. И я боюсь, что однажды ты увидишь меня не тем, кем ты меня придумал, и разочаруешься. – Ты думаешь, я придумал тебя? – Я думаю, ты смотришь на меня сквозь розовые очки. Я не спасатель. Я не тот, кто может вытащить тебя из всей этой тьмы. Я могу только быть рядом. И иногда этого бывает недостаточно. – Ты дурак, – тихо произнёс Аббаккио, – То, что ты рядом, уже достаточно. Буччеллати ничего не ответил. Только сильнее сжал Аббаккио в объятиях. – Ты так ничего и не сказал про мой страх, – сказал Леоне через некоторое время, – На то, что я боюсь, что ты уйдёшь. – Я не уйду, – ответил Бруно, и его голос был твёрдым, словно он говорил приказ, – Я не обещаю, что будет легко. Я не обещаю, что мы не будем ругаться. Я не обещаю, что я не буду злиться. Но я обещаю, что я не уйду. – Откуда ты знаешь? Откуда ты можешь знать, что не передумаешь? – Потому что я уже всё знаю про тебя, – ответил Буччеллати, – Я знаю, какой ты сложный. Я знаю все твои шрамы, все твои страхи, всех твоих демонов. И я всё равно здесь, с тобой. Аббаккио не знал, верит ли в то, что говорит Бруно. Не знал, сможет ли когда-нибудь поверить, что его можно не только терпеть, но и выбирать. Но Бруно верил. – А что, если я сам уйду? – спросил он, и его голос дрогнул, – Если я испугаюсь? Если я решу, что так будет лучше для тебя? Бруно замер. Его рука, которая всё это время гладила спину Леоне, остановилась. – Тогда я приду за тобой. Я не буду держать силой. Но я приду. И скажу, что жду. Столько, сколько понадобится. – А если я не вернусь? – Вернёшься, – просто ответил Буччеллати, – Потому что ты тоже меня выбрал. Я видел это сегодня. В твоих глазах. В твоих руках. В том, как ты… – он запнулся, подбирая слова, – как ты позволил мне быть рядом. Ты не уйдёшь. Ты можешь попытаться, но ты вернёшься. Леоне хотел возразить. Хотел сказать, что Бруно слишком самоуверен, что он не знает его так хорошо, как ему кажется. Но слова застряли в горле, потому что внутри он знал – Бруно прав. – Ты слишком много на себя берёшь, – произнёс Леоне, опуская голову на плечо Бруно – А ты слишком мало, – ответил Бруно, и на его лице появилась улыбка, – Может быть, когда-нибудь мы встретимся посередине. – Что значит «слишком мало»? – Тебе кажется, что от тебя слишком мало зависит, – объяснил Буччеллати. – А «посередине»? Бруно задумался. Его пальцы начали перебирать волосы Леоне. Аббаккио поймал себя на мысли, что начинает ждать этих прикосновений. Что без них ему было бы… не так. И это осознание испугало его. Но он не отстранился. – Думаю, это значит, что мы оба перестанем играть роли, – сказал наконец Бруно, – Ты перестанешь притворяться, что тебе всё равно. А я перестану притворяться, что я всегда всё контролирую. – Я не притворяюсь, – машинально возразил Леоне, но тут же понял, что это ложь. Он притворялся. Каждый день, каждый час. Притворялся, что ему не больно. Что ему не страшно. Что он сильный. Что он справится. Что ему никто не нужен. – Притворяешься, – мягко произнёс Бруно, – Но это нормально. Мы все притворяемся. Вопрос не в том, чтобы перестать. Вопрос в том, чтобы иногда разрешать себе не притворяться. Например, сейчас. Леоне молчал, переваривая эти слова. Они звучали просто, почти банально. Но в них было что-то такое, от чего внутри разливалось тепло. Он вдруг понял, что сейчас, в эту минуту, он действительно не притворяется. Он просто лежит, уткнувшись лицом в плечо Бруно, и чувствует. Чувствует тепло, усталость, страх, надежду, всё сразу, но это не убивает его. Не заставляет хотеть изрезаться. не заставляет бежать. – Ты прав, – признался Аббаккио, – Я не умею быть один. Мне нужно вцепиться в кого-то, чтобы не разбиться, нужно… – он запнулся, не решаясь продолжить. – За меня? – тихо спросил Бруно. Леоне кивнул, не поднимая головы. – И что в этом плохого? – спросил Буччеллати. – Всё, – выдохнул Аббаккио, – Потому что это не нормальная любовь. Это зависимость. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Леоне чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как руки начинают дрожать. Он сказал это. Сказал то, о чём думал всё это время, но никогда не произносил вслух, потому что боялся, что, сказав правду, окончательно отпугнёт Бруно. Буччеллати молчал. Его рука замерла на спине Леоне, и в этом было что-то пугающее. Леоне хотел отстраниться, посмотреть ему в лицо, но не мог. Он боялся того, что увидит. – Леоне, – сказал наконец Бруно, – Посмотри на меня. Леоне не двинулся. – Посмотри на меня, – повторил Буччеллати, и в его голосе появилась та самая знакомая командирская нотка. Леоне поднял голову. В полумраке спальни лицо Бруно было серьёзным, но не злым. Его глаза смотрели спокойно, тепло, и в них не было ни жалости, ни разочарования. – Ты думаешь, я не знал? – спросил Бруно. Леоне замер. – Ты думаешь, я не понимаю, что ты цепляешься? Что ты боишься? Что ты не умеешь иначе? – Буччеллати провёл пальцами по его щеке, и этот жест был таким нежным, что у Леоне перехватило дыхание, – Я знаю всё это. Я знал с самого начала. – И ты всё равно… – Аббаккио не договорил. – И я всё равно здесь, – закончил за него Бруно, – Потому что я не жду, что ты изменишься. Я не жду, что ты вдруг станешь уверенным в себе и перестанешь бояться. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Со всей твоей зависимостью. Со всеми твоими страхами. Со всей твоей неспособностью быть одному. – Но это неправильно, – прошептал Леоне, – Это не здоровые отношения. – А кто сказал, что они должны быть здоровыми? Мы оба не здоровы, Леоне. У каждого из нас есть свои демоны. У каждого свои способы выживать. Ты цепляешься. Я контролирую. Мы оба не идеальны. Но мы можем попробовать быть идеальными друг для друга. – А если я не смогу? – спросил он, и голос его дрогнул, – Если я буду цепляться так сильно, что задушу тебя? – Не задушишь. – А если я буду постоянно проверять, не ушёл ли ты? – Буду каждый раз говорить, что я здесь. – А если я буду злиться на тебя за то, что ты не угадываешь мои мысли? – Буду говорить, что я не умею читать мысли, и просить тебя объяснять словами. Леоне чувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. Он не знал, почему Бруно так спокоен. Почему он не злится. Почему не кричит, что это слишком тяжело, что он не обязан терпеть все эти детские истерики. – Почему ты такой терпеливый? – спросил он. – Потому что я люблю тебя, – ответил Буччеллати просто, – Не за что-то, а просто так. Потому что ты – это ты. И я не хочу тебя намеренно переделывать. Я хочу быть рядом. Леоне закрыл глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и уже не пытался их сдержать. Просто лежал и плакал, а Бруно держал его и гладил по спине, и в этом было что-то невероятно правильное. Они лежали так долго. Леоне не знал, сколько времени прошло – минуты, часы. Он чувствовал, как постепенно уходит напряжение, как тело расслабляется, как слёзы высыхают на щеках. – Бруно, – тихо позвал он. – М? – Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь перестать бояться. Я не знаю, смогу ли я быть тем, кто тебе нужен. – А ты не пытайся быть тем, кто мне нужен, – ответил Бруно, – Будь собой. А я сам решу, нужен ты мне или нет. – И какой ответ? – Я думаю, ты уже знаешь. Бруно улыбнулся, Леоне почувствовал это по тому, как дрогнули его губы на его макушке. Но сам он не был в этом так уверен. Внутри всё ещё клубился страх, привычный, липкий, который не исчезал от одного поцелуя или нескольких сказанных в темноте слов. Однако что-то изменилось. Леоне чувствовал это по тому, как ровнее стало биться сердце. Как постепенно отпускало напряжение, годами жившее в его теле. Он всё ещё боялся. Но страх перестал быть единственным, что он чувствовал. Леоне чувствовал, как дыхание Бруно постепенно становится глубже, как его тело расслабляется, уступая усталости. Но сам он не спал. Он смотрел в темноту и думал. Думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько часов назад он был готов ненавидеть весь мир, царапать и резать себя, чтобы заглушить боль, и убеждать себя, что он никому не нужен. А теперь лежал в руках человека, который смотрел на него так, будто он был чем-то ценным. И это пугало. Это же и согревало. Он знал, что это неправильно – строить своё существование вокруг другого человека. Знал, что рано или поздно это может привести к боли. Но он не умел иначе. Никогда не умел. Может быть, когда-нибудь научится. Может быть, Бруно поможет ему найти тот самый баланс – не цепляться мёртвой хваткой, но и не отталкивать. Быть посередине. Леоне не знал, получится ли у них. Не знал, хватит ли у него сил не сломаться, когда привычная тьма навалится снова. Не знал, сможет ли Бруно остаться, когда увидит его настоящего. Но что-то внутри, где-то очень глубоко, шептало, что, возможно, стоит попробовать. Они лежали в темноте, и Леоне чувствовал, как сон медленно накрывает его. На этот раз он не боролся. Он позволил себе провалиться в темноту, чувствуя, как руки Бруно держат его, не отпуская. Последнее, что он осознал перед тем, как заснуть, было тепло. И тишина. И чувство, что он наконец-то там, где должен быть.