Дети без адреса

Что такое любовь? Дети часто обсуждали эту тему — шёпотом на спальных местах после отбоя, громко и задорно во время прогулок, с серьёзными лицами за обеденным столом. И почти всегда это понятие сопрягалось со словом «семья». Кто‑то вспоминал маму, которая целовала на ночь и пекла пироги по выходным. Кто‑то с гордостью рассказывал, как папа учил его кататься на велосипеде или чинить скворечник. Девочки мечтательно вздыхали о принцах, мальчики спорили, какими будут их будущие жёны — весёлыми, умными, красивыми… Сиэло сидел в стороне, обычно у окна, и слушал эти разговоры краем уха. Он и слышать ничего не хотел о любви — для него эти слова звучали чуждо, почти фальшиво. В его мире не было ни тёплых объятий матери, ни крепких рук отца, ни семейных праздников. Только стены приюта, расписание на день, одинаковые завтраки и одинаковые лица воспитателей. Любовь? Семья? Это были понятия из другого мира — яркого, тёплого, недоступного. Но при этом он читал сказки. С жадностью проглатывал истории о верных друзьях, самоотверженных героях, о чувствах, которые преодолевают любые преграды. Сидел, уткнувшись в потрёпанный томик, забывая обо всём вокруг, и томно вздыхал, когда в очередной раз добро побеждало зло, а влюблённые наконец находили друг друга. В такие моменты что‑то ёкало внутри — не боль, а какая‑то странная, щемящая пустота, будто он знал, что это должно быть в его жизни, но не понимал, как это получить. Сиэло закрывал книгу, откладывал её в сторону и смотрел в окно. За стеклом качались ветви старого клёна, по дорожке шли ребята, смеялись, толкались, делились чем‑то — обычная, ничем не примечательная картина. Но он ловил себя на мысли, что завидует им. Не потому, что у них было больше конфет или игрушек, а потому, что они умели радоваться просто так, верили, что кто‑то их любит, что где‑то есть место, куда можно вернуться. Потому неудивительно, что он не заметил любви, направленной в его сторону. А любовь эта пришла внезапно — с новенькой девочкой по имени Лира. Она появилась в приюте пару недель назад: веснушчатая, с копной рыжих кудрей и вечно искрящимися от любопытства глазами. С самого первого дня Лира, похоже, заинтересовалась альбиносом. Но подходить напрямую не решалась — вместо этого она крутилась поблизости, бросала на Сиэло долгие взгляды, театрально вздыхала, когда он проходил мимо, и всячески пыталась привлечь его внимание издали. Сиэло замечал эти странные знаки, но не понимал, к чему бы это. Он видел, как Лира, заметив его, вдруг начинала старательно расчёсывать свои кудри у зеркала, хотя те и так были в полном порядке. Как нарочито громко смеялась над шутками мальчишек, лишь бы он обратил на неё внимание. Как «случайно» роняла книгу рядом с его партой и, наклоняясь за ней, бросала быстрый взгляд из‑под ресниц. Однажды она даже попыталась показаться милой перед Кевином — угостила его яблоком и расспрашивала о Сиэло: «А он всегда такой тихий?», «А почему он всё время у окна сидит?», «А ему нравятся цветы? Я тут нарвала ромашек…». Кевин только пожимал плечами и переводил разговор на что‑нибудь другое. Но Сиэло всего этого почти не замечал. Когда Лира проходила мимо, он отводил взгляд, делая вид, что увлечён книгой или разглядыванием облаков за окном. Когда она пыталась заговорить с ним, он отвечал коротко, почти односложно, а потом возвращался к своим мыслям. Однажды утром он увидел на своём подоконнике маленький букет полевых цветов — ромашки, колокольчики, какие‑то пушистые стебли. Цветы были небрежно связаны ниткой и лежали рядом с запиской, на которой детским почерком было выведено: «Для Сиэло». Он замер, глядя на этот подарок, и почувствовал, как что‑то ёкнуло внутри — не радость, а скорее растерянность. Он не знал, что делать с этим проявлением внимания. Кевин, заглянувший в комнату как раз в этот момент, присвистнул: — Ого, у тебя поклонница? — Наверное, — тихо ответил альбинос, осторожно касаясь лепестков. — Но я не понимаю… зачем? — Затем, что ты интересный, — просто сказал Кевин. — И красивый. Ты просто этого не видишь. Сиэло покачал головой, не убеждённый. Он взял букет, понюхал цветы — они пахли летом и травой — и отложил в сторону. — Лучше бы она отдала их кому‑нибудь другому, — пробормотал он. Но Кевин только усмехнулся и хлопнул друга по плечу: — Да ладно тебе. Привыкай. Ты же не всегда будешь невидимкой. Сиэло промолчал, но вечером, когда все разошлись, он аккуратно поставил цветы в стакан с водой, а тот поставил на подоконник. Он смотрел, как лепестки слегка шевелятся от сквозняка, и впервые задумался: может, кто‑то и правда видит в нём не просто странного альбиноса, а кого‑то ещё? Кого‑то, кто достоин внимания и доброты. Мысль была непривычной, почти пугающей — но в то же время в ней таилось что‑то тёплое, словно первый луч солнца после долгой зимы. Однако через время этой девочке, похоже, надоело оставаться незамеченной. Лира долго наблюдала за Сиэло издалека, изучала его привычки. Она выждала идеальный момент: Кевин был занят — помогал воспитателю переносить стопки постельного белья в прачечную, — а Сиэло остался один, устроившись на старой скамье под раскидистым дубом с потрёпанным томиком стихов. Лира глубоко вздохнула, расправила плечи и решительно направилась к нему. В руках она держала букет ромашек. Цветы уже слегка поникли, но она всё равно бережно их несла. — Привет, — сказала она, остановившись в паре шагов от скамьи. Голос её прозвучал чуть громче, чем обычно, выдавая волнение. Сиэло вздрогнул, оторвался от книги и поднял на неё свои сиреневые глаза — в них читалось не столько удивление, сколько растерянность. Он машинально прижал к груди своего плюшевого зайчика — старую игрушку с потрёпанными ушами и одним глазом — и так сильно сдавил его в тонких пальцах, что ткань захрустела. В последний момент он спохватился, ослабил хватку, боясь задушить единственного безмолвного друга. — Привет, — тихо ответил он, опуская взгляд на страницы. — Я принесла тебе цветы, — Лира протянула букет. — Они уже не такие красивые, как раньше, но… я подумала, может, ты захочешь их взять. Сиэло нерешительно протянул руку, взял букет, коснувшись её пальцев. Он почувствовал, как тепло её ладони на мгновение передалось ему, и это вызвало странную волну смущения. — Спасибо, — пробормотал он. — Они… хорошие. Лира улыбнулась и присела рядом, стараясь поймать его взгляд. — Расскажи о себе, — попросила она. — Что ты любишь? Чем занимаешься, когда не читаешь? Альбиноса это выбило из колеи. Он заёрзал на скамье, поправил чёлку, снова прижал зайчика к груди. — Ну… я… читаю, — он кивнул на книгу. — И гуляю. Иногда с Кевином. — А что ещё? — настаивала Лира. — Какие у тебя любимые книги? Что ты мечтаешь сделать когда‑нибудь? Где бы хотел побывать? Сиэло почувствовал себя неуютно. Ну что она пристала? И его ответы всё время незаметно переходили на Кевина — так ему было проще и спокойнее. — ...Ну, Кевин любит приключенческие романы, — начал он. — Он говорит, что когда вырастет, станет капитаном корабля и поплывёт вокруг света. И возьмёт меня с собой... Но Лире это не нравилось. Она мягко перебила его: — Да, Кевин замечательный, я знаю. Но я хочу узнать про тебя, Сиэло. Не про него. Что любишь ты? О чём мечтаешь? Он замер, задумался. Его пальцы машинально поглаживали мех зайчика. Он поймал себя на мысли, что знает Кевина лучше себя самого — помнит все его шутки, привычки, мечты, слабости. А вот о себе сказать что‑то определённое было сложно. — Я… — Сиэло запнулся. — Я не знаю. Наверное, я просто… существую. Читаю, сплю, ем, гуляю. Ничего особенного. Лира внимательно посмотрела на него — в её глазах не было насмешки, только искреннее любопытство и тепло. — Но ведь должно быть что‑то, что делает тебя счастливым? — мягко спросила она. — Может, закат? Или запах дождя? Или звук, с которым страницы переворачиваются? Сиэло поднял взгляд, впервые за весь разговор посмотрел ей прямо в глаза. И вдруг понял, что никто раньше не спрашивал его о таком. Никто не пытался узнать, что радует именно его, а не кого‑то ещё. В груди что‑то дрогнуло — не страх, а что‑то новое, непривычное. — Мне нравится, когда ветер шевелит листья на деревьях, — тихо произнёс он. — И когда облака похожи на зверей. И… когда Кевин смеётся. Это звучит громко и искренне. Лира улыбнулась — на этот раз по‑настоящему, широко и радостно. — Видишь? — сказала она. — У тебя есть свои радости. И они очень красивые. Сиэло слегка покраснел, но не отвёл взгляд. Он сжал зайчика чуть слабее, будто теперь не так сильно нуждался в его защите. Альбинос всё смотрел на Лиру, и в его сиреневых глазах мелькнуло что‑то новое — не просто растерянность, а попытка понять, что происходит между ними. Он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к собственным ощущениям, и вдруг спросил прямо, без обиняков: — Ты что, в меня влюбилась? Лира вздрогнула, словно от неожиданного удара. Её лицо мгновенно залила густая краска — от щёк до кончиков ушей. Она открыла рот, хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого она сгоряча выпалила: — Дурак! И тут же сама испугалась своей резкости. Опустила глаза, сжала пальцами подол платья, будто пытаясь взять себя в руки. Сиэло не обиделся — он просто замер, слегка откинувшись назад, прижимая к груди своего плюшевого зайчика. Он не ожидал такой реакции, но и не понимал, почему она так резко вспыхнула. В воздухе повисла тишина — неловкая, тяжёлая, наполненная невысказанными словами. Где‑то вдалеке слышался смех ребят, скрип качелей, голоса воспитателей, но здесь, под раскидистым дубом, время будто остановилось. Лира нервно теребила край платья, избегая его взгляда. Её рыжие кудри слегка шевелил ветерок, но она не замечала этого — она пыталась собраться с мыслями, подобрать слова, которые не прозвучали бы глупо или обидно. Сиэло вздохнул, провёл рукой по белоснежным волосам, откидывая чёлку назад. Он заговорил тихо, почти шёпотом, но твёрдо: — Если ты пришла ко мне искать принца на белом коне… то у меня для тебя плохие новости. Мне не нравятся девчонки. Мне вообще никто не нравится. Эти слова повисли в воздухе, как тяжёлый камень. Лира подняла глаза — в них блеснули слёзы, но она быстро сморгнула их, стараясь не показать слабость. Её губы дрогнули, она хотела что‑то возразить, но не нашла подходящих слов. Просто кивнула, будто принимая его ответ, и отвернулась, глядя куда‑то вдаль, на играющих детей. Молчание затянулось. Сиэло почувствовал, как внутри что‑то сжалось — не от вины, а от осознания, что он только что сделал больно кому‑то, кто пытался быть к нему добр. Он не хотел этого. Он просто сказал правду — ту самую, которую редко кто решался озвучивать вслух. — Я не хотел тебя обидеть, — добавил он чуть позже, уже мягче. — Просто… я не умею по‑другому. Я не знаю, как быть тем, кого ждут. Лира медленно повернулась к нему. Её лицо всё ещё было красным, но теперь в глазах читалась не только грусть, а ещё и какое‑то новое понимание. — А кем ты хочешь быть? — тихо спросила она. Сиэло задумался. Он посмотрел на свои руки, на зайчика, которого всё ещё держал, на букет, на листья, кружащиеся в воздухе. — Просто собой, — наконец произнёс он. — Тем, кто любит ветер, книги и тишину. Тем, кто дружит с Кевином. Этого достаточно. Лира вздохнула, провела рукой по волосам и вдруг слабо улыбнулась. — Наверное, это и есть самое главное, — сказала она. — Быть собой. Она встала со скамьи, поправила платье и посмотрела на него уже без обиды, а с какой‑то новой, тихой теплотой. — Спасибо, что сказал честно, — добавила она. — Это лучше, чем врать. Сиэло кивнул. Он не знал, что ещё сказать, но чувствовал, что между ними что‑то изменилось — не в худшую сторону, а просто стало яснее. Лира ещё раз улыбнулась, махнула рукой и пошла прочь, оставляя его одного с книгой, зайчиком и новыми мыслями. Он проводил её взглядом, потом открыл книгу на той же странице, где остановился, но читать не стал. Вместо этого он поднял глаза к небу, следя за облаками, и впервые за долгое время подумал, что, может быть, честность — это не всегда больно. Иногда она просто открывает дверь в что‑то новое. Тут к нему подбежал Кевин и спросил, запыхавшись: — Сиэло, что ты такого сказал, что эта девчонка ушла в слезах? Я её только что встретил — глаза красные, нос сморщенный, еле сдерживает всхлипы. Ты её обидел? Сиэло вздрогнул и перевёл взгляд на друга. В груди что‑то сжалось — остро, почти болезненно. Неужели она всё же обиделась? Ей ещё больно? Он машинально сжал зайчика в руках, потом ослабил хватку, будто игрушка могла подсказать ему правильный ответ. — Я просто сказал правду, — тихо произнёс он, глядя в сторону, туда, где только что скрылась за углом Лира. — Что мне никто не нравится. Ни девчонки, ни мальчишки. Что я не тот, кого она ищет. Кевин присел рядом на скамью, сдвинул брови, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты что, прямо так и брякнул? Без всяких там… предисловий? — Да, — Сиэло пожал плечами. — А как ещё? Я не умею врать. И не хотел ей обещать того, чего не смогу дать. Кевин вздохнул, провёл рукой по волосам и посмотрел на друга с непривычной серьёзностью. — Понимаешь, Сиэло… Правда — это хорошо. Но важно как её говорить. Можно так, что человек почувствует себя растоптанным, а можно — так, чтобы он понял и не слишком сильно расстроился. Сиэло нахмурился, пытаясь разобраться в этих словах. — Но я не хотел её топтать. Я просто… не знал, как иначе. Она всё спрашивала, спрашивала — про меня, про мои мечты, про то, что мне нравится. А я не понимал, зачем это ей. И вот… спросил прямо, влюбилась ли она в меня. Она покраснела, обозвала дураком, а потом я сказал, что мне никто не нравится. Всё. Кевин помолчал, обдумывая услышанное, потом хлопнул друга по плечу: — Ладно, не казни себя. Ты не со зла. Просто Лира… она ведь тоже не со зла цветы тебе носила, стихи под дверь подсовывала. Ей просто ты понравился. По‑настоящему. А ты взял и рубанул с плеча. Для неё это как удар под дых — она ведь уже размечталась, наверное. Сиэло опустил голову, разглядывая узор на корешке книги. В груди всё ещё давило от чувства вины. Он вспомнил, как Лира смотрела на него — искренне, с теплом, с надеждой. Как улыбалась, когда он наконец заговорил о своих маленьких радостях. И как потух её взгляд после его слов. — Получается, я всё испортил? — прошептал он. — Не обязательно, — Кевин слегка улыбнулся. — Ты же не сделал ничего ужасного. Просто был честным. Но теперь, может, стоит как‑то исправить ситуацию? Поговорить с ней ещё раз — но уже по‑другому. Объяснить, что ты не хотел её ранить. Что ценишь её внимание, даже если не можешь ответить тем же. Сиэло поднял глаза — в сиреневой глубине мелькнуло что‑то новое: не просто растерянность, а решимость что‑то изменить. — А она захочет со мной говорить? После всего? — Конечно захочет, — уверенно сказал Кевин. — Люди часто готовы простить, если видят, что ты искренне сожалеешь. Да и потом… ты ей правда нравишься. Это не так уж часто случается, чтобы кто‑то смотрел на тебя и видел не просто «странного альбиноса», а тебя настоящего. Сиэло глубоко вздохнул, потом кивнул. — Хорошо, — сказал он твёрдо. — Я найду её. И скажу… не то же самое. Скажу по‑другому. Так, чтобы она поняла: я не ненавижу её и не смеюсь над ней. Просто я такой, какой есть. И если она сможет это принять… может, мы останемся друзьями. Кевин улыбнулся шире и снова хлопнул его по плечу — на этот раз одобрительно. — Вот это другой разговор. Давай, поднимайся. Пойдём поищем её. Думаю, она где‑то возле старого сарая — там обычно все плачут, когда расстроятся. Место такое… укромное. Сиэло встал, прижал к груди зайчика, как бы черпая у него силы, и пошёл следом за Кевином. В груди всё ещё было неспокойно, но теперь к чувству вины примешивалось что‑то ещё — робкая надежда, что можно всё исправить.