Живыми не возвращаются

Среда, 20 апреля, началась с того, что, я лежала, уставившись на трещину на потолке и, под завывания ветра за окном, ждала, пока заорет будильник на телефоне. Снова и снова я возвращалась мыслями к вчерашнему дню, но не к Сухоруковой или к озеру, а к себе. То, как я шла от поляны по прямой - метров тридцать, не больше, - и не нашла дороги обратно. Компас, словно сошедший с ума. Плотная глухая тишина, в которой я кричала и не слышала собственного голоса. Стас. То, как спокойно он спросил “вы слышали, как мы вас звали?” и мое молчание в ответ, не столько, потому что я не могла выдавить ни слова, сколько, потому что ответить мне было нечего. Я ведь ничего слышала: ни свистка, ни голосов, ни даже собственных шагов в лесу, когда бежала, спотыкаясь о корни. Только подсохшие ссадины на костяшках пальцев  доказывали, что все это мне не приснилось. Мысль о том, чтобы снова идти в лес, вызывала тошноту. На улице во всю ярко светило утреннее солнце, щебетали птицы. Обычные звуки, обычные запахи, я вдохнула полной грудью и почувствовала, как меня отпускает. В отдел я пришла без десяти восемь. Дежурный - все тот же Пахомов - кивнул мне из-за стойки и вернулся к своей газете. Зуев пришел в четверть девятого, когда я уже допивала вторую кружку кофе. Он стукнул, из вежливости, об косяк, и вошел, не дожидаясь ответа. Вид у него был уставший, но собранный, как и все предыдущие дни. - Утро, - сказал он, садясь на стул для посетителей и привычно пристраивая фуражку на колене. - Как рука? - Нормально, - я машинально сжала пальцы, проверяя. Ссадины отозвались тупой болью. - Уже почти не мешает. Он кивнул и достал из папки несколько листов: протокол опроса Сухорукова, заявление, черновик ориентировки, согласие на осмотр дома. - Я вчера все оформил, - сказал он. - Заявление зарегистрировал, дело передано вам, материалы здесь. Сухоруков подписал согласие на осмотр, но сам он рвется в лес, в доме будет его мать, она все покажет. Ориентировку тоже составил. Я взяла листы, пробежала глазами. Сухорукова Анна Васильевна, 1970 г.р., проживает: г. Сосновка, ул. Лесная, д. 4/2. Ушла из дома утром 19 апреля, предположительно в сторону леса. Последняя точка - берег карстового озера (Зуев вписал координаты, видимо оно не одно тут такое, а названием не разжилось), следы обрываются у воды. Оснований для возбуждения дела по статье “убийство” нет - версия пока нейтральная, пропала без вести в лесу. - Карстовое? - переспросила я, подняв глаза. - Ну да, - Зуев пожал плечами. - Грунт проваливается в подземные пустоты, заливает водой. Глубина там метров двадцать, а то и больше. Купаться в таких дураков нет - обрыв сразу у берега, вода даже летом ледяная, дна считайте, что тоже нет. Если она туда вошла... - он не договорил, но по его тону было ясно: если вошла, то искать там нечего. По крайней мере, без водолазов. Я отложила ориентировку и взяла дело - надо было оформить все по форме: подшить протоколы, заполнить карточку учета. Зуев все еще сидел молча, но я чувствовала, что он хочет что-то сказать. - Что с поисками сегодня? - спросила я, заполняя графы. - Собираемся к девяти, - ответил он. - Как вчера, и двоих из пожарной части Петрович выделил. Мартынов уже договорился с городом, водолазы будут, но не сегодня - сами понимаете, насколько это не быстро. Я кивнула, продолжая записывать. Мартынова, зама Калинина по оперативной работе, я видела мельком пару раз - мужик средних лет с интеллигентным лицом, которое портил только сломанный в нескольких местах нос и, характерно же, сломанные уши. Что ж, водолазы это хорошо. Может, завтра-послезавтра у нас будет тело. - Я готова, - сказала я, закрывая журнал. Зуев оценивающе глянул на меня и тут же отвел взгляд. - Думаю, сегодня мы сами справимся. - Как-то неловко начал он. - Там работы-то немного - прочешем лес вокруг озера, посмотрим, нет ли следов с другой стороны, если она каким-то образом обошла по берегу так, что мы не заметили вчера. Но, если честно, - он помедлил, - я думаю, она там, в озере. Так что, мы просто походим по берегу, зафиксируем, что ничего нет, и вернемся. Вам там делать особо нечего. И хотя он говорил это ровным деловым тоном, я прекрасно поняла, что он не хочет, чтоб я ехала сегодня с ними. В основном потому, что я вчера задержала всех и доставила проблем, но еще мне казалось, что он по-настоящему испугался и не знал, что в действительности произошло. И я не знала. Сейчас мы оба делаем вид, что ничего особенного вчера не произошло, и это было удобно. Я представить не могла, как беру и признаюсь сидящему передо мной старшему лейтенанту, что чувствовала, как тону в лесу. А он мне отвечает, что такое бывает, да. Я мысленно досчитала до пяти, сдерживая себя, чтобы не ляпнуть лишнего, и все-таки приняла решение: - Тогда я останусь в городе, - услышав это, Зуев почти незаметно выдохнул, но, поскольку я следила за его реакцией, от меня ему это скрыть не удалось. - Мне нужно оформить документы и по этому делу, и по Голубеву. Опросить соседей Сухоруковой и осмотреть ее дом. - Хорошо, - кивнул участковый и встал, надевая фуражку. - Я тогда поехал. Пишите смс, если что, как связь поймаем - увижу. Он вышел, а я осталась сидеть над бумагами, чувствуя странную смесь облегчения и стыда. В половине десятого в дверь постучали, и вошла девушка, выглядящая даже младше меня, одетая по форме, с толстой рыжей косой, перекинутой на плечо и с папкой в руках. Оказалось, что она из кадров. Я сходила с ней, дооформила документы по переводу. Она же отправила меня к Мартынову, который выдал мне табельное, ключи от сейфа и строгий наказ не таскать пистолет почем зря. Патронов не выдали - их получать пришлось самостоятельно в дежурке. Я не стала уточнять, есть ли у них тир - стреляла я последний раз при сдаче нормативов и не испытывала никакой любви к оружию. В конце концов я не оперативник, поэтому без малейших сожалений убрала все выданное в сейф и заперла на ключ. Вернулась к столу и до обеда оформляла документы по делу Сухоруковой: подшила протоколы, заполнила карточку учета, составила план следственных действий. В графе “версии” написала: “1. Утонула в озере (несчастный случай). 2. Пропала в лесу (возможна потеря ориентации, падение, травма). 3. Иное (проверить связи, окружение, возможные конфликты)”. Во второй половине дня я пешком направилась на Лесную улицу. Дом Сухоруковых оказался совхозным кирпичным строением на два хозяина, с палисадником. Калитка общего забора скрипнула, когда я вошла, и на соседнее крыльцо вышла пожилая женщина в сером платке и телогрейке. - Вы кто? - спросила она, вглядываясь в меня подслеповатыми глазами. Я представилась. - Витек предупреждал, что придете, я его мама, Елена Андреевна. Проходите, я покажу. Можете не разуваться, только ноги о тряпку оботрите. Внутри пахло печным дымом и сушеными травами: на кухне, под потолком, висели пучки растений, над печкой сушились веники. Дом был небольшой, но уютный: сени, кухонька на самом входе и две комнаты. Я прошла в ту, что побольше, - диван с цветным пледом, стол с лампой, шкаф, полки с книгами и папками. На стенах - рисунки. Много рисунков: пейзажи, цветы, птицы, сосны на закате. Все выполнены карандашами или акварелью, некоторые явно старые, уже немного выцветшие, другие совсем новые. - Это все Анины, - сказала свекровь, перехватив мой взгляд. - Она с детства рисовала. Талантливая она у нас… была.... Есть, в смысле, что я говорю-то, ох. В школу художественную хотела поступать, да не сложилось - родители не пустили, так и рисует для себя. Я медленно обходила комнату, разглядывая рисунки. Пейзажи, еще пейзажи, натюрморт с рябиной, портрет мужа - довольно точный, я узнала Сухорукова, хотя на рисунке он казался моложе лет на десять. На столе лежала еще целая стопка - наброски, отдельные зарисовки. Я быстро пролистала их, не особо вглядываясь, но часть из них сильно отличалась, и я остановилась, разглядывая каждый. Это были не обычные зарисовки. На альбомных листах карандашами были нарисованы несколько спиралей, то вложенных одна в другую, то расходящихся из центра. По краям спиралей - символы, не то буквы, не то значки, не похожие ни на один алфавит, который я знала. Рисунок был выполнен аккуратно, но в нем чувствовалось напряжение - линии местами продавлены так, что бумага была почти проткнута. - А это что? - спросила я, показывая на рисунок. Свекровь подошла, прищурилась. - А, это... не знаю, она часто такое рисовала, говорила, что “абстракция”. Я не понимаю в этом, ну закорючки и закорючки. Я сделала несколько снимков комнаты - стены с рисунками, стол, шкаф. Я не стала снимать каждый рисунок отдельно - ограничилась общим кадром, разложив их на столе. Свекровь не сообщила ничего принципиально нового: Анна была спокойной домашней женщиной, в лес ходила часто, но всегда предупреждала. Вчера ушла неожиданно, никому ничего не сказав, кроме соседки. Соседка, которая видела Анну тем утром, женщина лет шестидесяти, из дома напротив, бойкая и разговорчивая, подтвердила: вышла из дома около восьми, была в резиновых сапогах, с рюкзаком, в темно-зеленой куртке. Соседка еще окликнула ее: “Куда в такую погоду?” Анна ответила: “Ненадолго, к вечеру вернусь” и пошла в сторону леса. Не выглядела ни взволнованной, ни испуганной, шла как обычно. - А раньше она так делала? - спросила я. - Уходила одна, не предупредив мужа? - Ну в лес-то она бегала часто, но в основном летом, да и чаще с мужем вдвоем ходили, - соседка покачала головой. - А тут... я еще удивилась: Витек же на смене, а она в лес. Может, поругались? На обратном пути занесла в местное фотоателье пленки на проявку, сняла денег в сберкассе - в кадрах предупредили, что зарплату задерживают и я решила подстраховаться. В кабинете занялась заполнением протокола осмотра: адрес, время, присутствующие. Фото добавлю в дело потом, как заберу. За окном снова начал моросить дождь, какой-то мелкий и противный, как будто октябрьский. А ведь еще с утра было солнечно. Я смотрела на капли, стекающие по стеклу, гоняя по кругу одну и ту же мысль - как легко потеряться в лесу. Следующие два дня выпали. Не в том смысле, что я их не помню совсем - конечно помню, но как-то фрагментами, рваными кусками, словно кто-то разрезал пленку и склеил обратно, перепутав порядок кадров. Эти дни я спала урывками, часа по три, большую часть ночей я лежала в темноте, глядя в потолок, и ожидая рассвет. Потом, в отделе, литрами хлестала сладкий, до тошноты, кофе - лишь бы не закрывались глаза. Сны были все про лес. Вернее, сначала про лес, потом лес становился то стоячей черной водой, и я шла по дну, а вода смыкалась над головой, а я не могла ни вдохнуть, ни закричать. То я падала и падала в бездонное озеро, то летала над лесом, и он смотрел на меня глазами-озерами. Просыпалась я с колотящимся сердцем и ощущением, что в легких вместо кислорода все та же вода. Как будто наглоталась болотной жижи, и она до сих внутри, булькает при каждом вдохе. Это была плотная неделя, столько всего случилось, и я списывала все на усталость и стресс. На недосып, на питание всухомятку, на то, что тайга вокруг и она давит, даже когда я в городе. Я избегала думать о том, что произошло тогда в лесу, даже мысленно не называя вещи своими именами. Просто не думала. И это работало... Ну, почти. В четверг Зуев уехал на озеро с водолазами, а я осталась в отделе, сославшись снова, что нужно оформлять бумаги, и что я нужнее здесь. Все это было, без сомнения, правдой настолько же, насколько и ложью - я вполне могла отложить все и поехать. Но эту мысль я затолкала поглубже, под ворох протоколов и ориентировок, под недошитые дела и неотвеченные запросы. Погрузилась в бумажную работу - протокольные фразы отлично защищают голову от посторонних мыслей. Днем хоронили Пашу Голубева. Естественно, меня никто не приглашал, но я пошла, потому что должна была, это тоже часть моей работы. Ясный, солнечный день словно не созданный для таких событий. Гроб был открытый, и лицо подростка в солнечных лучах будто бы светилось спокойствием, он казался спящим. Мать Паши стояла у могилы, поддерживаемая под локоть Мальковой, и лицо у нее было такое же пустое, как в тот день, когда я допрашивала ее на кухне, всего пару дней назад. Целую жизнь назад. Я стояла в стороне, опираясь на деревянную оградку одной из соседних могил и наблюдала. Смотрела на мать, на священника, на горстку людей, пришедших попрощаться - человек пятнадцать, не больше: соседи, учителя, Зуев в штатском. Стаса не было, как, впрочем, и Степаныча. Ничего странного на похоронах я не заметила - обычные похороны в маленьком городе, где все друг друга знают, а смерть подростка вызывает глухое, суеверное недоумение: “как же так, молодой ведь совсем”. Гроб опустили в землю, мать бросила горсть земли, так и не заплакав. Только смотрела сухими красными глазами, как его закапывают. Я ушла - на поминки меня не звали - и вернулась в отдел. В тишине полупустого ровд я разглядывала фотографии, разложив их на столе. Снимки с болота. Тело Паши, рука, зацепившаяся рукавом за сук, темная вода, осока, следы на мху. Я перебирала их, как цыганка карты, пытаясь найти то, что пропустила там, на месте. Что-то, что объяснило бы, как мальчик оказался в глубине болота, в месте, куда не вела ни одна видимая тропа. Мог ли он видеть ту же тропу, что и Стас? Почему никто из местных ее не заметил, пока Гаврилов не указал? Я поморщилась и отложила снимки, разминая плечи. Дело Голубева надо было закрывать. Формально все закончено: тело найдено, причина смерти установлена, следов насильственной смерти не обнаружено, вещи отсутствуют, предположительно утеряны в болоте. Несчастный случай. Мой первый глухарь, который на самом деле не глухарь, а вполне себе раскрытое дело, просто с парой неувязок, о которых я никому не расскажу. Потому что любой нормальный человек скажет, что это лишь мои фантазии и желание приезжей следачки выпендриться. Сухое, выверенное заключение Галины Петровны лежало в папке, без единого намека на “свеженький” и “не лежал он там столько”. Я перечитала документ дважды и подшила, стараясь выкинуть наш разговор из головы. Теперь я сидела над фотографиями дома Сухоруковых. Ничего особенного в нем бы не было, если б не рисунки Анны. Я разложила их в ряд и всматривалась, ведомая какой-то внутренней не то тревогой, не то чуйкой. Просто рисунки, ничего особенного. Я уже собиралась убрать их обратно в конверт и вложить в дело, когда взгляд зацепился за один снимок - тот, где на столе лежали наброски - достала из ящика стола лупу, поднесла к глазам. Спирали. Круги, вложенные один в другой, расходящиеся из центра. И угловатые символы по краям, с острыми гранями, не похожие ни на буквы, ни на какие-то значки. Что-то это мне напоминало, но я не могла вспомнить, что именно. Ближе к пяти я услышала ставший уже знакомым звук мотора - во дворе затормозил УАЗ Зуева, потом еще одна машина, чужая, видимо “буханка” с водолазами. Я выглянула в окно - действительно они. Зуев уже стоял у крыльца, поодаль от машин, курил и смотрел в одну точку, когда я спустилась. Вид у него был вымотанный донельзя и задолбавшийся. - Ну что? - спросила, хотя по его лицу уже все поняла. - Ничего, - он затянулся, выпуская дым. - Прочесали что смогли в округе, пока эти - он кивнул в сторону “буханки”- в озере были. Сказали, что там только вслепую тыкать буквально нормально не поискать. Провал там глубиной метров восемнадцать, вода ледяная, видимости практически ноль. Нихера не нашли, но, говорят, если тело и там, то оно могло уйти в подземную полость, естественно ни один дурак в них не полезет, толку то - было одно без вести пропавшее тело, а так будет уже два. Короче, - он затушил сигарету о каблук и сунул окурок в жестянку “Нескафе” на перилах, - нет тела. И не будет. - Глухарь? - Как и всегда, - он пожал плечами. - Приостановим, найдется тело, может всплывет позже, тогда возобновим. А пока в архив. Я кивнула, забрала у Зуева документы и вернулась в кабинет. Подшила протокол осмотра места происшествия, акт водолазных работ - заполняли его похоже на месте, потому что выглядел он как очень мятый лист с печатью красноярского МЧС и подписью начальника водолазной группы, - написала постановление о приостановлении предварительного следствия. И все это время гнала от себя мысли - а если бы я была там, может быть, я бы нашла что-то? Что я упускаю? Что-то словно зудело на кончиках пальцев, но я не могла понять, что. Закончив, я вышла на крыльцо подышать. Зуев, с аккумулятором, прошел мимо меня в здание. Его УАЗ стоял во дворе, и под капотом увлеченно копался Степаныч, наполовину нырнув в движок - одна спина торчала. Рядом стоял Стас, подавая инструменты и светя фонариком. Окликнула их, поздоровавшись - Степаныч ответил гулким приветствием из недр машины, а Стас посмотрел как обычно, прямо и без улыбки. Я подошла ближе, чувствуя, что должна что-то сказать, все-таки они ведь помогали нам все эти дни, совершенно бесплатно, на своей машине, тратили время и бензин. И в лесу меня нашли, я ведь даже спасибо не сказала толком. - Андрей Степанович, Стас, - я старалась, чтобы голос звучал ровно. - Я хотела поблагодарить вас за помощь в этих делах, от всего ровд и от меня лично, без вас было бы тяжелее. Если я могу как-то... ну, с меня ужин, что ли. Или, - я замялась, - могу написать благодарность от лица управления. Степаныч крякнул, вынырнул из-под капота, и махнул рукой. - Да не надо мне твоих благодарностей, дочка. Я свое уже отслужил, на пенсии скриплю помаленьку, не на лавке же с кумушками сидеть. Ты лучше вот что, - он повернулся к Стасу и хлопнул его по плечу с такой неожиданной для старика силой, что тот, кажется, даже слегка покачнулся, - забери его куда-нибудь. Дел-то пока нет, забор мой мы уже подшаманили, крышу чинить будем только как окончательно потеплеет и посуше будет. Пусть хоть с тобой прогуляется, развеетесь. - И, не дожидаясь ответа ни от меня, ни от Стаса, он нырнул обратно в движок, бросив напоследок - Я старый уже для таких подвигов. Я стояла, переводя взгляд со спины Степаныча на Стаса и обратно. - Тут есть какое-нибудь приличное кафе? - Наконец решилась я, - Где можно нормально посидеть? - Есть одно, - раздалось из-под капота. - “Березка”, на Советской. Идите-идите, там по вечерам наши, местные играют. - Пойдемте. - Стас аккуратно отложил фонарик, чтобы Степаныч не смахнул случайно, вытер руки тряпицей и обошел машину. “Березка” оказалась типичным провинциальным кафе, в Питере я, наверное, с первого курса таких уже не особо встречала - смесь советских восьмидесятых с попыткой навести лоск девяностых. Деревянная обшивка на стенах, плетеные абажуры, столики, покрытые лаком, уже кое-где потрескавшимся. В углу, на небольшой сцене, играла местная группа - четверо мужиков под полтинник, синтезатор, две гитары и даже барабанная установка. В углу, возле сцены, стояло видавшее виды лакированное пианино. Играли мужики, на удивление, вполне сносно - что-то из репертуара “Машины времени”, кажется, “Поворот”, - и я даже на мгновение задержалась, прислушиваясь, прежде чем пройти к столику. Мы сели в дальнем углу, подальше от сцены, чтобы не перекрикивать музыку. - Вы не голодны? - спросила я, заказывая чай. - Нет. Заказ принесли быстро - кипяток в чашках и пакетики “липтона” на блюдце. Стас обхватил чашку ладонями и смотрел мимо меня, на сцену, где ВИА заиграло что-то медленное, кажется, “Белую гвардию” Зои Ященко - я не была уверена, но мотив был знакомый. - Я хотела вас поблагодарить, - сказала я, размешивая сахар. - За то, что нашли меня тогда. В лесу. - Вы уже благодарили, - он перевел взгляд на меня. - Это другое. То была официальная благодарность от лица всего ровд, за помощь в расследовании, а сейчас личная. Я не знаю, что со мной случилось, но, если бы не вы, я бы там осталась. Именно поэтому - спасибо. Он кивнул, принимая. Ни смущения, ни попытки отмахнуться: да, я вас нашел, да, вы бы там остались. Я отпила чай, обожгла язык и поморщилась. - Могу я задать вам несколько вопросов? Не как следователь, - я помедлила, - ну, почти. - Задавайте. - Почему… - я помедлила, - как вы думаете, почему я потерялась? Он склонил голову на бок, по-птичьи внимательно меня разглядывая. - Вы слишком поздно заметили, что потерялись, и шли не туда. - Мои следы исчезали буквально у меня на глазах. - Только произнеся это вслух, я поняла, как глупо и беспомощно оно звучит. Стас несколько секунд молчал, все так же глядя на меня. - Земля там сырая, - сказал он наконец. - Следы быстро оседают. Я уставилась на него. - За секунды? Так не бывает. - Не бывает. - он даже не спорил, смотря на меня с совершенно спокойным лицом, изучая. - И вас это не удивляет? - Удивляет. - По всем признакам это была паническая атака, но исчезновение следов я заметила раньше. - Я выдала единственное имеющееся у меня объяснение, стараясь звучать твердо. Стас молчал. Под его взглядом собственные объяснения вдруг начали казаться слишком хрупкими. Как тонкий лед, по которому уже пошли трещины. - Я не понимаю, как это вообще возможно, - призналась я тише. - Не все в лесу нужно понимать, чтобы из него выйти, - спокойно ответил он. Я нахмурилась. - А вы, значит, понимаете? И тропу в болоте тоже нашли, потому что понимаете? Он помедлил с ответом, решая, что сказать. - Я не знаю, - сказал он наконец. - Я просто увидел, это как... читать. Вы же не объясняете, как вы читаете, не задумываетесь в моменте над каждой буквой или слогом. Вы просто смотрите на буквы и понимаете слова. Так и я, смотрю на лес и понимаю его. - Но другие не понимают. - Не все умеют читать. Я отпила уже начинающий остывать чай. Решилась, и задала вопрос, который крутился у меня в голове все эти дни, и, наконец смог вырваться наружу: - Как вы думаете, почему одни люди возвращаются из леса, а другие - нет? Он поднял глаза от чашки и посмотрел на меня спокойным, долгим взглядом. Потом все-таки ответил: - Не всех можно вернуть. - Таким тоном, как обычно говорят “сегодня был дождь” или “чай слишком горячий”, а не про исчезновения людей. Я уже почти открыла рот, чтобы засыпать его вопросами, но он перевел взгляд на сцену, где группа сыграла финальный аккорд и раскланивалась перед немногочисленными посетителями. Хлопнул пару раз в ладоши, я присоединилась скорее на автомате, чем действительно оценивая исполнение. А еще я поняла, что больше он мне ничего не скажет. Когда мы вышли на улицу, уже стемнело и над городом висело низкое небо, подсвеченное огнями редких фонарей. - Вас проводить? - спросил Стас. - Не надо, я сама, спасибо. Он, кивнул и, не споря со мной и не прощаясь, пошел в сторону дома Степаныча. Я стояла на крыльце “Березки” и смотрела ему вслед, пока его фигура совсем не растворилась в сумерках. “Не всех можно вернуть”. Я повторила эту фразу про себя раз пять, пытаясь понять, что он имел в виду. Так и не поняла. Но записала ее в блокнот, прямо там, не отходя от входа. Просто на всякий случай. Пятница, 22 апреля, прошла под знаком бумаг. Написала все необходимые служебки, до конца оформила постановление о приостановлении дела Сухоруковой, подшила все оставшиеся протоколы, фотографии, акты. Дело Голубева закрыли, Сухорукову приостановили. Для недели в таком районе это даже хорошо. Только ни один из этих “результатов” мне не нравился. Калинин, заглянув в кабинет, скупо похвалил “Работаешь, значит, молодец. Отчет в область я сам отправлю”. Я кивнула и вернулась к бумагам. Все было правильно, образцово по протоколу. И ни черта не было понятно. Я снова сидела над разложенными фотографиями и пыталась найти то, что упустила. Тропа, которую видел только Стас. Следы, которые исчезали за моей спиной и тишина, в которой я тонула. “Не всех можно вернуть” - почему-то эта фраза засела у меня в голове как заноза. Я перебирала имеющиеся факты, как бусины, но не могла связать их в одну нить. В дверь, постучав, и, как всегда, не дождавшись ответа, вошел Зуев. Он был в штатском, в сером свитере и джинсах, и выглядел от этого моложе, почти как мой ровесник. В руках держал пакет, судя по виднеющейся фуражке - с формой. - Я на сегодня все, - сказал он. - Новые заявления зарегистрировал, там одна бытовуха. Вы домой? - Сейчас, - ответила я. - Еще кое-что доделаю и пойду. Он помялся у порога, как будто хотел что-то добавить, но не решался. Наконец сказал: - Если что, звоните даже в выходной, я на связи. И ушел, прикрыв за собой дверь. Я собрала бумаги, заперла сейф, выключила свет и вышла на крыльцо. Над Сосновкой висела яркая круглая луна, почти летняя, и от этого свет фонаря во дворе казался лишним. Я стояла и представляла темную, молчаливую стену леса на горизонте. Присела на перила, записала в блокноте, под датой “22.04.04”: “Дела закрыты. Системы не обнаружено, никаких закономерностей. Факты: Паша Голубев: ушел в лес, привлеченный „зовом“ (показания Малькова). Найден мертвым в болоте. Причина смерти - остановка сердца. Тело сохранилось аномально хорошо. Вещи не найдены. Тропу к телу обнаружил Гаврилов С. В. Анна Сухорукова: ушла в лес без объяснения причин. Следы обрываются у карстового озера. Тело не найдено. Из необычного - рисунки: спирали, символы, сильно продавленная бумага. Гаврилов С. В.: пропал в 1994 г., найден в 2004 г. Внешне изменился незначительно. Амнезия на период отсутствия. Ориентируется в лесу аномально хорошо. Говорит “читает” лес. Кузнецова Е. С.: потерялась в лесу в 10-30м от поляны. Компас не работал, звуки отсутствовали, следы исчезали. Нашел Гаврилов С. В. Продолжить наблюдение за Гавриловым, проверить архивные дела.” Я перечитала записи еще раз и по коже пробежали мурашки. Я замерла, снова уставившись в строчку про Сухорукову. Спирали. Мальков ведь говорил не просто про линии, он говорил про круги, закрученные, вложенные один в другой. Я медленно закрыла блокнот. Совпадение. Наверное. Но внутри уже появилось неприятное чувство, будто я смотрю на что-то знакомое - и никак не могу вспомнить, где видела это раньше. В выходные пила чай у Галины Петровны, познакомилась с ее остолопами - как оказалось, это ее внуки, а дочь, примерно моя ровесница, тоже живет с ней и работает в газетном ларьке. Постаралась наладить быт, не знаю, насколько это получилось, но ощущение “на чемоданах” наконец-то пропало и я, кажется, окончательно свыклась с мыслью, что живу здесь, в этом городе. Созвонилась, с почты, с родителями - роуминг выходил слишком дорого для разговоров дольше 30 секунд - узнала, что у них все в порядке. Денис трубку не взял, но это меня даже обрадовало - я понятия не имела, о чем с ним говорить. Как объяснить ему мою вечность, втиснутую в эти дни? Все выходные я возвращалась мыслями к рисункам, они не давали мне покоя. Не то чтобы я верила, что каракули на листе бумаги, пусть даже схожие с описанием у другого пропавшего, могут объяснить, почему женщина ушла в лес и не вернулась. Но даже моего опыта хватало, чтоб понимать, что совпадения бывают реже, чем принято считать. И гораздо реже, чем того хотелось бы. Даже если системы нет, я должна быть уверена, что проверила все. С Мальковым я договорилась снова через Зуева - тот буркнул что-то про “опять вы за свое”, но перезвонил и сказал, что Сергей согласился встретиться в понедельник, после школы, в половине третьего, у подъезда своего общежития. Когда я подошла, он уже стоял там, в теньке, прислонившись к стене. В той же футболке с надписью “Ария”, что и в прошлый раз, и в накинутой поверх аляпистой олимпийке. Вид у него был настороженный, но смотрел он не враждебно, а, скорее растерянно. - Привет, - сказала я, подходя. - Спасибо, что согласился встретиться. У меня к тебе всего один вопрос. Покажу кое-что, а ты скажешь, похоже это на то, что рисовал Паша, или нет. Он кивнул, и я достала из конверта снимки, протянула Сергею. Он взял их, долго всматривался, щурясь (похоже у парнишки не очень со зрением, но очки он, вроде бы не носил ни в прошлый раз, ни сегодня), потом пожал плечами. - Не знаю, - сказал он наконец. - У Паши не такие были. У него линии такие, тоже закрученные, но они не соединялись. А тут... - он ткнул пальцем в спираль, - тут как будто все в центр уходит. И этих, - он показал на символы по краям, - у Паши не было. Точно не было, только черкал что-то. Но спирали... может, и похожи. Только я не помню уже. - Совсем не помнишь? - Ну, - он замялся, - я ж специально не запоминал, так глянул разок, а он сразу тетрадь закрыл. Я еще подумал тогда что фигня какая-то. Если бы я знал, что он пропадет... - Он осекся и замолчал, сжимая в руках фотографии. Я забрала снимки, поблагодарила и отпустила его. Он ушел быстрым шагом, почти бегом, не оглядываясь, и я поняла, что несмотря на то, как хорошо он держался, смерть друга сильно задела его. В отделе снова села перебирать бумаги, записала результат опроса Сергея - “круги, линии, не соединялись”, описала рисунки Сухоруковой - “спирали, сходящиеся в центр, плюс символы”. Убрала блокнот с фотографиями в стол, потому что больше ничего не думалось. Конец апреля и весь май пролетели, заполненные рутинными делами, которых я так боялась в первые дни в Сосновке, и которые казались благословением мне сейчас. Мелкие правонарушения, тонны бумажной работы и отписок во все инстанции. Люди пропадали и, в основном, находились. Пьяный мужик уснул в канаве у пилорамы, жена подала заявление, через день он вернулся сам, злой и с похмелья, орал на жену матом, та забрала заявление, сказала, что сама разберется. Подросток сбежал из дома к тетке в Красноярск, тетка позвонила через три дня, родители поехали забирать. Грибник потерялся в мае - нашли другие грибники через сутки, сидел у ручья, ел тушенку, сказал, что “просто загулялся, чего кипишуете?”. Никаких спиралей, никаких голосов, никаких троп, которые видят только избранные. Обычная жизнь маленького города, где люди иногда теряются, но почти всегда возвращаются. Были и происшествия посерьезнее. Драка у сельпо - двое местных не поделили место в очереди за пивом, один другому сломал нос - выезжала на место, опрашивала свидетелей, потерпевшего, оформляла протокол. Кража в магазине - кто-то вынес ящик тушенки, пока продавщица курила на заднем крыльце. Тушенку нашли через два дня у местного алкаша, он клялся, что купил у “какого-то мужика на трассе”, но ему, конечно, не поверили. Еще одна кража - на этот раз из квартиры, вынесли старый магнитофон и три банки солений. Магнитофон нашли там же, у того же алкаша, от солений остались одни банки. Я оформляла все это и думала о том, что раньше, в Питере, за день ко мне попадало столько дел, сколько тут за месяц, но там они были чужими, а здесь каждое дело касалось людей, которых я видела каждый день на улице. В середине мая случилось убийство. Первое за полгода в Сосновке - мужик зарезал собутыльника во время ссоры из-за карточного долга в триста рублей. Я выезжала на место вместе с Зуевым, фиксировала следы, опрашивала свидетелей (их было двое - такие же пьяные, ничего не видели, но охотно давали показания, путаясь в деталях через слово). Убийца даже не пытался бежать - сидел на крыльце, ждал, когда мы приедем. Я оформляла протокол допроса, а он плакал и говорил, что “не хотел, оно само”. Оно всегда само. Зуев потом сказал, что этот мужик вообще тихий был, просто водка и не таких ломает. Параллельно я продолжала рыться в архиве. Фролов уже привык к моим ежедневным визитам и заполнял все формуляры заранее. Бумажная пыль, кажется, въелась в меня намертво. Я перелопатила все, что было в наличии. Десять лет - с девяносто четвертого по две тысячи четвертый. Дела старше десяти лет увозили в краевой архив, и Фролов еще в первый мой визит предупредил, что если я хочу более старые дела, то необходимо писать запрос в Красноярск, но просто так, из любопытства, мне никто ничего не даст, нужно основание. Основания у меня не было. Только смутное чувство, что я ищу что-то, чего сама не могу назвать. Да и не факт, что в Красноярске что-то сохранилось: часть архива, по словам Фролова, потеряли при переезде в девяносто третьем, часть сгорела еще раньше, в конце восьмидесятых, когда в соседнем здании случился пожар. Так что все, что у меня было - это десять лет. Десять лет и сто сорок с чем-то дел. Я выписала по каждому: фамилия, дата, обстоятельства, исход. И начала сортировать. Первая категория: “закрыто в течение трех суток”. Таких было большинство. Заблудившийся грибник выходил к пилораме, подросток, хлопнувший дверью после ссоры с родителями, ночевал у друга и возвращался к обеду следующего дня, голодный и злой. Мужик, ушедший в запой, обнаруживался у собутыльника в соседнем поселке. Двое пацанов семи и девяти лет потерялись на прогулке - нашлись через четыре часа в овраге, целые, только замерзшие и напуганные. Женщина уехала рожать в Красноярск, никому не сказав, потому что боялась сглаза, - муж подал заявление, а через два дня она позвонила из роддома. Все это закрывалось быстро, с конкретным результатом. Вторая категория: “закрыто, найден, мертв”. Таких тоже хватало. Рыбак, упавший с лодки в мае девяносто восьмого, - тело нашли через трое суток ниже по течению, опознали по сапогам - над остальным потрудились животные. Старуха с деменцией ушла из дома в ноябре девяносто девятого, тело нашли только в апреле, когда сошел снег, в овраге, в трех километрах от деревни. Мужик, ушедший на охоту в феврале две тысячи второго, - замерз, нашли через неделю, сидел под деревом, как живой, вскрытие показало, что выпил для сугреву и уснул. Убийство на почве пьяной ссоры - собутыльник признался через неделю, тело нашли в канаве у трассы. Все это обычная бытовуха, трагедии и глупости. Таких дел набралось немного меньше, чем первой категории, но достаточно. Третья категория: “приостановленные, но скорее всего понятные”. Еще штук двенадцать. Мужик, ушедший в лес за пушниной в конце октября девяносто пятого - скорее всего, замерз, тело не нашли, но и не искали особо, снег тогда выпал рано. Двое пьяных, пропавших в разное время, - один в девяносто седьмом, другой в две тысячи первом, - оба в ноябре, оба ушли от собутыльников в темноте. Тела не найдены. Женщина, которая, по словам соседей, давно грозилась уехать к “милому” в Красноярск. Муж сначала подал заявление, а через месяц махнул рукой: “да пусть живет где хочет”, и от розыска отказался. Пенсионер с Альцгеймером, пропавший в январе две тысячи третьего, - искали, но не нашли. Все эти дела были приостановлены, но никто, включая меня, не сомневался, что они обычные, просто такая жизнь, просто кругом тайга. Я сложила все три категории: закрытые быстро, закрытые с трупом, приостановленные понятные, и получила примерно сто десять дел. Оставалось шестнадцать, плюс мои два. Шестнадцать человек за десять лет, которые ушли и не вернулись. Мотив не ясен, тел не нашли, ни свидетелей толком, ни зацепок. Почти два дела в год, для города с девятью тысячами населения это все-таки много. Я прикинула, по памяти, статистику по краю - в среднем по Сибири уровень безвестно пропавших, которые так и не находятся, составляет примерно один случай на десять тысяч населения в год. А тут почти три, если брать все пропажи вместе. И вот тут я впервые за все время серьезно, без дураков, попыталась примерить версию о маньяке. Если тут орудует серийный убийца, то это объяснило бы и количество жертв, и отсутствие тел. Я попыталась разложить эти тридцать дел по карте, по месяцам, по полу и возрасту пропавших. Совпадения были, конечно, но ничего такого, что бы связало всех. Я сидела над своими записями и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Разложила все дела заново, по годам и обстоятельствам. Тут везде хватало лакун - где-то мотив не указан вовсе, где-то написано “ушел в лес” без уточнения зачем, где-то вообще только дата и фамилия - следователь оформлял бумаги для галочки, не особо вникая. Но даже с учетом этой халатности, большинство из них можно было списать на естественные причины. Та же Сухорукова: то, что ее тело не нашли в карстовом озере глубиной двадцать метров, никакая не аномалия. Карстовые провалы тянут вглубь все, что в воду попадает. С теми, кто пропадает зимой, все еще проще, больше суток там не живут, а мороз потом не дает определить точное время смерти. Но Гаврилов. И Голубев. Они не укладывались ни в одну из этих логик. В их делах факты противоречили сами себе. Вернулся не постаревшим - как такое вообще физически возможно? Помнил лес, но не помнил себя. Умер в болоте, но не захлебнулся, никаких следов. Я перечеркнула “версия: маньяк” и написала ниже: “Статистическая аномалия без единого паттерна”. Потом подумала и дописала: “Фигня без смысла”. Меня бесило не отсутствие ответа, меня бесило то, что я не могу даже сформулировать вопрос. Почему эти люди ушли в лес? У каждого - свое “почему”. Что их всех связывает? Лес? Я задумчиво водила карандашом по бумаге, изучая получившуюся таблицу. Двадцать восемь дел за десять лет. В среднем три в год. Где-то ноль, где-то два, где-то три, но они шли вразнобой: то оба летом, то один в феврале, другой в ноябре, то подряд в апреле - и потом до конца года ничего. Все было как всегда. Кроме одного: где-то там, в глубине тайги, происходило что-то, чему я не могла пока дать названия. И Стас знал - или чувствовал - что-то, о чем не говорил. В середине мая пришли результаты экспертизы из Красноярска. По делу Голубева не выявили никаких следов насильственных действий, приведших к смерти, как мы и предполагали. Одежда без посторонних волокон, ни следов борьбы, ни посторонних биологических материалов. Дело окончательно закрыто как несчастный случай, официально, с печатью и подписью. Я подшила заключение в папку и сдала материалы. По Гаврилову подтвердили отпечатки пальцев. Станислав Викторович Гаврилов, 1965 года рождения, пропавший без вести в августе 1994 года. Ошибки быть не могло - карточка из военкомата, которую подняли по запросу, совпадала полностью. Одежда, изъятая при поступлении в больницу, была исследована: джинсы, свитер, куртка - все произведено в конце восьмидесятых - начале девяностых, модели, старые, уже снятые с производства. Следов износа, соответствующих десяти годам носки, не обнаружено. Одежда была просто старой - как будто она все это время лежала в шкафу. Я перечитала заключение дважды, потом закрыла папку и отложила. Никаких рациональных версий у меня не было: Гаврилов провел десять лет где-то, где одежда не изнашивается, а тело не стареет. И все объяснения выходили настолько антинаучными, что я не стала даже записывать такой бред в блокнот. Стасу, тем временем, восстанавливали документы. Это была отдельная эпопея: паспорт, военный билет, сделали даже дубликат школьного аттестата. Степаныч возил Стаса в Красноярск дважды - сначала для оформления бумаг, потом, как сам же мне и рассказал, к психиатру. Врач в итоге поставил диагноз: амнезия ретроградная, случай интересный, но не уникальный, по его словам, память может вернуться, а может и нет, лечения не существует, живите так. Стас и жил. Помогал Степанычу по хозяйству - домик старика привели в порядок, разобрали во дворе часть очень ценного, по словам хозяина, хлама. Мы с Гавриловым виделись регулярно, раз в неделю, может, чуть реже, - и всегда это было по делу: то Стас заходил в отдел, чтобы подписать очередную бумагу по восстановлению документов, то я натыкалась на него на улице, когда он шел из магазина с пакетом продуктов для Степаныча. Мы обменивались парой фраз и расходились, никакой неловкости, никакого напряжения. Просто двое людей, которых свели обстоятельства и которые не испытывают потребности ни в сближении, ни в отдалении. Я все еще немного подозревала, что он знает больше, чем рассказал мне, но это подозрение было слабым, как фоновая мелодия, которую включаешь по привычке и тут же перестаешь замечать. Стас ни разу не дал повода усомниться в своей искренности. Он просто был. Спокойный, ровный, не задающий лишних вопросов и не дающий лишних ответов. К концу июня жара уже стояла такая, какой Сосновка не видела уже лет пять, если верить местным. Тайга гудела гнусом, клещи настолько озверели, что цеплялись даже в городе и у меня плотно вошло в привычку осматривать себя каждый вечер в поисках этих кровопийц. Дела шли своим чередом - кража, драка, семейный скандал с поножовщиной (вызвали соседи, жена пыталась прирезать мужа за измену, заявление тот писать отказался). Я полностью втянулась в работу, кошмары почти прошли, только иногда снилась черная вода - но уже без ощущения, что я в ней тону, спокойно выезжала на дела в лес, хотя иногда и ловила себя на мысли, что жду, когда снова услышу ту самую тишину. И сама же на себя злилась за это. С Галиной Петровной мы неожиданно сошлись характерами. Вечерами я все чаще засиживалась у нее, на пропахшей сигаретным дымом кухне мы гоняли чай, вели бесконечные разговоры ни о чем: про город, про людей, про работу. Архивные дела я временно отложила. Системы не было, или я ее не видела. Это раздражало сильнее, чем если бы ничего странного вообще не происходило. Потому что стоило мне начать об этом думать, и что-нибудь снова всплывало в памяти - спирали на рисунках Сухоруковой, следы, исчезающие за спиной, тропа, которую видел только Стас. И фраза, сказанная в полупустом кафе под фальшивящую гитару: “Не всех можно вернуть”. *** На этом месте мамины записи впервые начали по-настоящему меня тревожить. Я перечитал страницы про Голубева и Сухорукову трижды - сначала подряд, в том порядке, как она их записала, потом выборочно, выхватывая абзацы про поиски, следы, ее мысли по этим делам. Вспоминал поиски в Карелии и мне не понравилось, как совпадали формулировки, не дословно, конечно, но по сути. Потеря ориентации, ушел с тропы, следы обрываются. Поисковая группа прошла рядом - в пятнадцати, в двадцати метрах, - и ничего не заметила. В Карелии я списал это на типовые ошибки: тайга большая, люди паникуют, идут не туда, переоценивают силы, спасатели тоже ошибаются. В конце концов, диссоциативная фуга хоть и редкий, но задокументированный диагноз, и мужик у ручья, похоже, действительно не помнил, где он был и сколько дней прошло, психиатры все это подтвердили, и дело закрыли. Но теперь, глядя на мамины записи, я вдруг поймал себя на том, что мысленно проговариваю те же самые объяснения и они звучат как как формула, которую применяешь не потому, что она верна, а потому что другой нет: тайга большая, люди паникуют, следы обрываются. И каждый отдельный случай выглядел объяснимым, если смотреть на него в отрыве от остальных, но, когда я мысленно разложил перед собой дела, между которыми лежали годы и сотни километров, и увидел одни и те же слова, одни и те же обстоятельства, одну и ту же беспомощность протокольных фраз, мне стало не по себе.