Живыми не возвращаются

К седьмому июля жара стояла такая, что асфальт к вечеру покрывался следами каблуков и велосипедных шин. Тайга гудела гнусом - мошка вызрела в болотах тучами, моментально забиваясь в волосы, лезла в глаза и отвратительно хрустела на зубах при каждом вдохе. РОВД работало вполсилы, открытые настежь окна не спасали, и духота выматывала всех. Я, привыкшая к Питерской липкой летней сырости, никогда раньше не ощущала такой тяжелой, выжигающей жары. Сотрудники ходили вялые и злые, дежурные за стойкой и вовсе чаще всего спали, прикрыв лицо газетой, слабо реагируя на редких посетителей. Часов в девять, когда я допивала кружку ледяного кофе, в кабинет вошел Зуев и с порога, не здороваясь, сказал: “Пропала девушка, шестнадцать лет, Светлана Иванцова. Вчера вечером ушла из дома и не вернулась. Дело на контроле лично у Калинина.” Я допила залпом горько-сладкую жижу, взяла рабочую папку и вышла вслед за ним. До улицы Гоголя оказалось, рукой подать и минут через пять мы подошли к дому, который выглядел в Сосновке чужим - между обычных хрущевок стояла новенькая кирпичная трехэтажка, в которой, судя по машинам у подъезда, жили люди совсем другого уровня. На первом этаже единственного подъезда, за столиком у лестницы, сидел охранник - немолодой мужик в серой рубашке - и листал “За рулем”, попивая чай из металлической кружки. Увидев Зуева, он молча кивнул и пропустил нас. Квартира Иванцовых находилась на третьем этаже, дверь открыл крупный мужчина с тяжелым лицом и седыми висками - Андрей Викторович, отец семейства и хозяин большей части лесовозов в городе. Выглядел он уставшим, со следами бессонной ночи, но держался прямо и собранно, явно готовый решать проблемы. - Проходите, - сказал он, отступая вглубь коридора. - Спартак, спасибо, что приехал так быстро. Зуев кивнул, представляя меня: - Это Евгения Сергеевна Кузнецова, наш следователь, лучший специалист по розыску в ровд, - он явно пытался сделать меня в глазах Иванцова хоть немного серьезнее, чем я выглядела на самом деле. Отец Светы оглядел меня цепким оценивающим взглядом и отрезал: - Скорее единственный. Я смогла удержать лицо, хотя внутри, от шеи к затылку, залило горячими иголочками злости. Зуев, едва заметно дернул уголком рта, но тоже промолчал. Мы прошли вслед за хозяином в гостиную. Комната оказалась светлой, дорого и со вкусом обставленной - кожаный диван, большой телевизор на стене, спутниковый ресивер, журнальный столик со стопкой глянцевых журналов. Из соседней комнаты доносился плач младенца, и я увидела, как в дверном проеме мелькнула женская фигура с ребенком на руках. Инга Сергеевна, мать Светы, вышла к нам через минуту. Красивая, я не могла это не отметить, с точеной фигуркой и длинными светлыми волосами, в светлом домашнем костюме, она ловко и привычно держала на руках младенца, слегка покачивая. Но под глазами у нее были такие же тени, как у мужа, а на лице остатки явно вчерашнего макияжа. - Здравствуйте, - сказала она негромко. - Садитесь, может, чаю? - Спасибо, не стоит, - ответила я, шагая в ее сторону. - Если можно, я задам вам несколько вопросов. Лучше выйдем, чтобы не мешать мужчинам. Она мельком глянула на мужа, который уже усаживал Зуева за стол, на ходу передавая какие-то бумаги, и кивнула. - Идемте за мной, на кухню. Кухня была под стать гостиной, просторная, с гарнитуром из натурального дерева и автоматической кофемашиной. Инга Сергеевна опустилась на стул, переложила задремавшего младенца поудобнее и принялась машинально покачивать. - Расскажите о Свете, - попросила я, доставая блокнот. - Какая она? Чем увлекается? Инга Сергеевна вполголоса заговорила, глядя не на меня, а куда-то в угол, где на подоконнике стояла детская бутылочка с остатками смеси. - Светочка... она совсем городская. Когда мы переехали сюда из Красноярска, года три назад, она плакала две недели, говорила, что это дыра, что здесь скучно, что она здесь никого не знает и не хочет знать. Потом привыкла, конечно, но до конца так и не приняла. Ей хотелось кафе, магазины, а тут… ребята на шашлыки часто ходили, просто гулять, а она с ними нет, никогда - боялась клещей, комаров, говорила, что в лесу грязно. Она мечтала в Москву, на «Фабрику звезд», Андрей пообещал, что после школы устроит, если закончит без троек. - А подруги? - спросила я. - С кем она общалась в школе? - Так, пара девчонок, Аня и Даша. Они местные, но семьи хорошие, я их в гости даже приглашала, воспитанные. Близко Света ни с кем не сходилась, говорила, что провинциалки скучные. Она вообще у нас очень самостоятельная. Я, честно говоря, - младенец захныкал, и она запнулась, переложила ребенка на другое плечо, - я ей мало времени уделяла в последнее время. У меня близнецы родились, они все внимание на себя тянут, ночи не спят, днем капризничают, я как зомби уже полгода. А Света всегда говорила: “Мам, все нормально, я уже взрослая, не беспокойся”. Я и не беспокоилась, она такая разумная, уроки всегда сама делала, в комнате порядок... Она замолчала, а у меня в голове билось эхом “Нормально все было. Обычный подросток. Нормальный”. Также, почти слово в слово, говорила мать Голубева на своей пропахшей щами кухне, и она звучали тогда так же, в попытке убедить себя, что все было хорошо, что она не пропустила момент, когда что-то пошло не так. Я почувствовала, как у меня внутри все сжалось в острый комок профессиональной злости от того, что эта история повторяется снова и снова, и каждый раз матери говорят одно и то же. - Она рисовала? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Света? - Инга Сергеевна подняла на меня удивленные глаза. - Нет, она вообще не умеет рисовать. Ей очень нравятся модные журналы, мы ей “Космо” привозим из Красноярска и “Все звезды”. Она вообще очень следит за модой, даже в магазин наряжается, как на подиум. Нет, рисование это точно не ее, а почему вы спрашиваете? - Стандартный вопрос, - ответила я. - Иногда подростки выражают свои переживания через рисунки, это помогает понять, что с ними происходило. Инга Сергеевна кивнула и, кажется, не заметила фальши в моем ответе. Из соседней комнаты снова донесся детский плач. Инга Сергеевна устало поднялась и через минуту вернулась уже со вторым ребенком на руках. - Извините, - тихо сказала она. - Они всегда вместе просыпаются. - Ничего страшного, расскажите про вчерашний вечер. Что Света делала? Когда вы видели ее в последний раз? - Она днем гуляла с девочками, вернулась около семи, какая-то расстроенная, мне показалось даже что заплаканная. Я спросила: “Что случилось?” - она сказала: “Ничего, мам, не важно”. Я не стала допытываться, подумала - с Димой поругалась, это бывало, они оба вспыльчивые. Когда я близнецов кормила, услышала, как дверь хлопнула, я еще подумала, что это Андрюша... - Во сколько это было? - Около восьми, может, чуть позже, я не посмотрела на часы, но обычно в это время кормлю. - Вы знаете, во что она была одета? - В летние брючки светлые, топик и шлепанцы. Я вчера еще посмотрела в шкафу, только этого и не хватает. Она снова замолчала, и я увидела, как у нее на глаза наворачиваются слезы, но она смаргивает их и продолжает ритмично покачивать сунувшего палец в рот младенца. - А Дима, которого вы упомянули, это кто? - уточнила я. - Это мальчик, они дружат, одноклассник. - Инга Сергеевна немного замялась, но продолжила - Света мне не рассказывала, но я думаю, что они встречались. Только Андрюша … он считает, что Дима не пара для нашей дочери. Ну вы понимаете? Он из простой семьи, местный, без особых перспектив. Да я и, если честно, согласна с ним. Но Света, когда с Димой сблизилась, она даже как-то с Сосновкой примирилась, перестала плакать и каждый день проситься обратно в город. - Телефон или адрес Димы и подруг Светы у вас есть? - Да, да, конечно. В комнате в записной книжке, я вам все напишу. Подождите минутку, я сейчас, отнесу только - она ловко, одной рукой придерживая младенца, второй подхватила люльку и отнесла в другую комнату. Вернулась с блокнотом, продиктовала мне номера телефонов и адреса. Подруг у Светы было всего две, кроме них она дала мне контакты Димы и их классной руководительницы. Записав все, я поблагодарила ее и вернулась в гостиную. Инга пошла за мной следом, беззвучно, словно тень. В большой комнате Зуев как раз заканчивал разговор с Андреем Викторовичем. Отец Светы сидел, откинувшись на спинку дивана, и хмуро смотрел в стену. На столе перед между ними лежала карта, исчерканная стрелками и кругами. Мы пошли на выход, мужчины попрощались, пожав друг другу руки, напоследок я услышала: - Спартак, если нужно будет - людей я соберу за полчаса. - Добро. Мы с Зуевым вышли во двор, и он передал мне протокол. - Что там у отца? - спросила я, пробегая глазами записи. - Да ничего толком, - Зуев сунул руки в карманы. - Дочь любимая, каждый каприз выполняли, договорился уже на прослушивание в Москве... - он хмыкнул. - Короче, он во всем винит этого Диму, говорит, если еще раз на глаза попадется - голову отвернет ему к такой-то матери. Дочь со вчера не видел, ночевать всегда приходила, а тут … в общем, за ночь он и его люди подняли на уши половину Сосновки, перепугали подружаек девчонки, парня ее тоже допросили… с пристрастием - ничего. Вечером Света ушла домой, больше они ее не видели. Я кивнула, заметив за углом дома симпатичного высокого парнишку со светлыми кудрями. Он стоял, привалившись плечом к стене, курил и смотрел куда-то в асфальт. - Дима? - окликнул Зуев, прибавляя шагу. Парень вздрогнул, повернулся к нам, и я заметила, что губа у него разбита и следы свежие. Мне показалось, что он в какой-то миг колебался - не убежать ли, но, все-таки не сдвинулся с места, только неловко попытался спрятать сигарету. - Дима, со мной Евгения Сергеевна, следователь. Ответь нам на несколько вопросов. - Зуев в несколько широких шагов приблизился к парню, встал, отрезая пути к отступлению. Я подошла следом, стараясь сгладить давление участкового, поздоровалась. - Мы бы хотели опросить тебя по поводу Светы… - Я знаю, - хрипло начал он, закашлялся и продолжил - Что она пропала знаю, меня уже - он как-то криво усмехнулся, что запекшаяся губа треснула и показалась капелька крови, - опрашивали. Не видел я ее со вчерашнего дня, мы поругались, из-за ерунды, она меня к каждой юбке ревнует, истеричка блин, накричала и ушла. Да сто пудов она к подружкам пошла, их лучше спросите! Под конец его голос почти сорвался, пустил петуха, но он продолжил, почти шепотом. - Я готов помочь, сделаю что угодно. Я хочу найти Свету! Я быстро записала все, что он рассказал, уточнила конкретную причину ссоры, и он помрачнел еще больше. Из его сбивчивого рассказа выходило, что подруги Светы рассказали ей, будто видели Диму с другой девчонкой. Было ли это правдой или обычными школьными сплетнями - он объяснять не стал, только упрямо повторял, что не изменял и она просто себе напридумывала. Зуев докурил сигарету, бросил окурок под ноги и растер подошвой. - Домой иди, Дим. Если Света объявится или вспомнишь что-то еще - сразу звони мне. - он протянул листок из блокнота, где размашисто написал свой номер. - И никуда из города не уезжай. И сюда больше не ходи, Андрей Викторович…, да ты сам понимаешь. Парень быстро закивал. - Я понял. Он ушел, сутулясь и постоянно вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони, а мы с Зуевым переглянулись. - Работаем, - коротко ответил он. Поиски начали с города - стандартная процедура, отработанная за последние месяцы почти до автоматизма. Зуев с мужиками, выделенными Андреем Викторовичем, прочесал дворы, заброшенные гаражи за пилорамой, автобусную станцию, берег речки и старые теплотрассы, где иногда собирались подростки. Я пошла по знакомым и школе. Подруг Светы - Аню и Дашу - я опрашивала по отдельности, но говорили они почти одно и то же. Света последние недели стала нервной, много плакала и постоянно говорила о Диме. Ревновала его ко всем подряд - к продавщице в магазине, к девчонкам из параллели, даже к соседке по подъезду, которая была старше его лет на десять. - Она прям зациклилась, - тихо сказала Аня, теребя рукав кофты. - Все повторяла: “Он будет только мой. Теперь точно мой”. - А если кто-то про него что-то говорил, она сразу психовала, - добавила Даша. - Могла расплакаться или уйти. Классная руководительница Светы, немолодая женщина, веснушчатая и с рыжими кудрями, собранными в высокий хвост, тоже ничего особенно полезного не сообщила. - Училась средне, - сказала она, перебирая в руках рабочие перчатки - я застала ее на дачном участке. - Без троек держалась только потому, что отец давил. Хвасталась постоянно, что после школы уедет в Москву, на телевидение или в шоу-бизнес. Остальных детей это, честно говоря, раздражало. Она помолчала и добавила уже тише: - И да, ревность эта нездоровая тоже была. Я замечала, что, если Дима с кем-то разговаривал - у нее сразу лицо прям менялось, словно она готова была кинуться и оттолкнуть того человека. К вечеру стало понятно: в городе Светы нет. Ни в больницах, ни у знакомых, ни у подруг. Никто не видел ее после того, как она ушла от подруг, даже мать и та только слышала. Только под конец, уже почти без надежды, я зацепилась за один странный разговор. Во дворе на детской площадке мальчишка лет семи вдруг вмешался в мой разговор с его матерью и сказал, что вечером, когда шли от бабушки, видели “девушку в белом”, которая шла к лесу. Мать ребенка тут же замотала головой: - Да господи, чего он только не придумает, никого я не видела. Но сам мальчишка упрямо повторял: - А я видел, она шла вон туда, лицо руками терла. И показал в сторону старой просеки за окраиной. Других зацепок все равно не было. Поэтому уже через полчаса мы стояли у кромки леса. Я, Зуев, почти десяток мужиков, которых выделил отец Светы, он сам, Дима, жмущийся поближе то ко мне, то к Зуеву и подоспевший Стас. Мы проверили рации, разделились на группы и вошли в лес. Шли цепью, на расстоянии нескольких метров друг от друга, перекликаясь время от времени, чтобы не потеряться из виду. Под ногами сухо трещали ветки и хвоя, где-то чавкал мох. Мужики внимательно смотрели под ноги, выискивая хоть что-нибудь: след от шлепанца, сломанную ветку, клочок светлой ткани. Но лес в такую жару стоял сухой и жесткий, если Света и проходила здесь вчера вечером, тайга уже успела проглотить ее следы. Пару раз кто-то окликал остальных, заметив примятую траву или отпечаток подошвы, но каждый раз выяснялось, что это старые следы грибников, охотников или самих поисковиков. Постепенно разговоры стихли. Остались только тяжелое дыхание, треск веток под сапогами и гул мошки. Гнус к вечеру совсем озверел. Мошкара лезла буквально везде, не давая даже вздохнуть. Я устало хлопала себя по лицу и шее, но уже больше на автомате, чем реально пытаясь отогнать насекомых. Воздух между деревьями стоял неподвижный, горячий и влажный, пахло смолой. Часа через три всем стало понятно, что ничего мы не найдем. Мы углубились уже далеко от города, солнце медленно сползало к верхушкам сосен, и лес вокруг начинал темнеть раньше, чем небо над ним. Цепь поисковиков растянулась, люди устали, шли все медленнее. Даже Андрей Викторович, который сначала рвался вперед быстрее всех, теперь тяжело дышал и все чаще останавливался, вытирая лицо платком. Когда Зуев наконец сказал: - Все. Надо разворачиваться. В темноте мы ничего не разглядим, - Иванцов резко обернулся к нему. - И что, все?! - голос у него сорвался. - Просто домой пойдем?! - Ночью тут делать нечего, - устало ответил Зуев. - Утром продолжим, зайдем с другой стороны. Отец Светы зло выдохнул, оглядел темнеющий лес, будто хотел спорить дальше, но промолчал. По его лицу было видно, что он и сам понимает - Зуев прав. Мы собрали группу и двинулись обратно, в сторону города. Именно тогда я заметила, что Дима, всю дорогу шедший между мной и участковым, теперь плетется где-то сзади, отставая. Сначала я решила, что парень просто вымотался - бледное лицо, пустые глаза, бредет еле-еле. Но потом заметила: он не просто отстает на пару шагов, а оглядывается назад, в чащу, и будто прислушивается. Иногда он даже слегка поворачивал голову набок, словно пытался разобрать далекий звук, который остальные не слышали. Я махнула Зуеву рукой - идите вперед, сама же негромко окликнула Диму. Он не отреагировал на меня, только остановился, развернувшись в сторону чаши. - Дим! - позвала я уже громче. Но он снова проигнорировал и сделал неуверенный шаг в обратную от города сторону. Потом еще один, медленно, словно прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. Пошел сначала осторожно, неуверенно, будто проверяя дорогу, потом все быстрее - немного правее того направления, откуда мы вышли. На секунду я заколебалась, слишком уж целеустремленно он теперь двигался для перепуганного пацана. В голове мелькнула мысль: а что, если Дима всё-таки знает больше, чем рассказал нам? Можно было окликнуть Зуева - группа ушла еще недалеко. Поднять шум, догнать парня всем вместе. Но в тот момент мне показалось, что, если я сейчас закричу, Дима просто сорвется с места и мы потеряем его в лесу окончательно. К тому же это все еще был перепуганный шестнадцатилетний пацан, а не вооруженный преступник. Я пошла вслед за Димой, на расстоянии, но стараясь не упускать его из виду. На всякий случай достала компас Степаныча - посмотреть направление - тот показывал, что мы шли почти четко на восток. Я постаралась на ходу вспомнить карту - дальше был сплошной лес, через который протекала спокойная широкая речушка, любимица местных рыбаков. Я шла быстро, стараясь не терять Диму из виду, но он двигался так уверенно, словно шел по давно знакомым местам. Я потеряла счет времени. На часы посмотрела уже сильно позже, когда какое-то время шла вслед за Димой, стараясь не выпускать его из виду, и только тогда поняла, что прошло почти пятьдесят минут. Это было слишком долго - по моим прикидкам, если идти на восток быстрым шагом, мы уже должны были выйти к реке, но вокруг по-прежнему стоял все тот же глухой лес. Дима не сбавлял темпа, не оглядывался и двигался с какой-то странной уверенностью, словно точно знал дорогу. В какой-то момент я почти догнала его и негромко, почти шепотом, окликнула по имени. Он вздрогнул и ответил сразу, будто продолжая разговор, который шел уже давно: “Иду я, иду”. Я не поняла, кому именно он это сказал, но после этих слов он ускорился и теперь уже почти бежал. Воздух постепенно менялся, становился более плотным и влажным, потянуло тиной. Лес тоже будто менялся вместе с воздухом, я не сразу поняла, что вокруг стало слишком тихо. В какой-то момент гнус перестал лезть в лицо, не звенел в ушах, мне показалось, что мои ноги вязнут в лесной подстилке, что с каждым шагом я проваливаюсь все глубже. Но впереди уверенно шел Дима, я отлично слышала, как трещит подстилка под подошвой его кед. И еще появилось какое-то странное ощущение, которое я не сразу смогла уловить, как будто лес вокруг был в одном с нами ритме, шаг, вдох, снова шаг. Дима шел четко в этом ритме, я же, словно нарочно, пыталась его нарушить, делала где-то два шага, замирая, задержав дыхание, потом догоняла парня. А потом лес внезапно расступился, и впереди показалась река. Мы вышли к широкой излучине реки. Берег был низкий, сырой, заросший ивняком и багульником, между кочек торчали кривые молодые сосенки, в спокойной воде отражались последние отблески заката. Воздух здесь был холоднее, чем в лесу, от воды тянуло сыростью, и этот холод пробирал меня до костей, хотя днем было под тридцать. Дима остановился у самой кромки и замер, глядя на воду. Я обошла его по дуге, стараясь не шуметь, и заглянула в лицо. Он смотрел на воду и улыбался. А потом я почти услышала что-то, какую-то мелодию без слов, скорее даже ощущение музыки. Как будто в воздухе над рекой висело что-то, направленное на Диму. Как если бы кто-то стоял на том берегу и смотрел на него, и ждал, когда он сделает шаг вперед. Я не видела никого на том берегу, только воду с отражениями деревьев и круги, расходящиеся по поверхности. Негромкий, но отчетливый всплеск заставил меня вздрогнуть - как будто бы кто-то ударил ладонью по воде где-то совсем рядом. В тишине леса он прозвучал так неожиданно, что я почувствовала, как сердце дернулось где-то в горле. На секунду мне показалось, что в глубине что-то движется. Как если бы под водой медленно вильнуло что-то очень большое. Дима резко выдохнул и пошатнулся. Я в два шага подскочила к нему, хватая за руку и оттягивая подальше от воды. Он огляделся, захлопал глазами, и я увидела, как на его лицо возвращается осмысленное выражение, а вместе с ним непонимание и растерянность. - Где я? - спросил он хриплым голосом. - Как я здесь оказался? Где... где остальные? - Спокойно, - сказала я, все еще удерживая его за руку. - Ты ушел в лес за нами, потом отстал от группы. Я пошла следом. Дима переводил взгляд с меня на реку и обратно. Теперь, когда оцепенение схлынуло, его начало ощутимо трясти. - Я… не помню, - выдавил он, клацая зубами. - Мы шли обратно, потом… - он нахмурился, пытаясь ухватить мысль. - Мне показалось, что я Свету услышал, потом… я просто знал, что она впереди, что только я могу ей помочь и надо быстрее идти. Я почувствовала, как меня снова пробрал холод, и машинально оглянулась на темную воду. Кругов на воде уже не было, она была совершенно спокойной и гладкой, как зеркало. - Потом что? - быстро спросила я, продолжая тянуть Диму подальше от излучины. - Ничего, - он беспомощно покачал головой. - Дальше я стою у реки, и вы хватаете меня за руку. - Пойдем отсюда, - сказала я резче, чем собиралась. - Быстро. Надо возвращаться в город, уже совсем темно. Обратная дорога показалась мне бесконечной. Мы шли будто бы тем же путем, строго по компасу, но лес выглядел бесконечным, а в темноте одинаковые сосны быстро превращались в сплошную стену. Дима то замолкал, то снова начинал сбивчиво говорить, перескакивая с одного на другое. Про Свету, про ссору. В какой-то момент вдруг глухо сказал, что перед тем, как уйти, она начала нести что-то странное про то, что теперь он от нее “никуда не денется”, а если все подтвердится - Андрей Викторович его вообще закопает где-нибудь в лесу. Тогда ему показалось, что Света просто психует после ссоры и пытается его напугать. Стас появился так неожиданно, что я вздрогнула. Он просто стоял впереди, прислонившись лопатками к сосне, будто давно нас ждал. - Я выведу, - спокойно сказал он, и, не дожидаясь моего ответа, развернулся, широко зашагав вперед. Я даже не стала спрашивать, откуда он здесь взялся. Мы пошли за ним, и почти сразу лес начал редеть, показались первые дома. Уже в черте города Стас остановился, дождавшись, когда мы поравняемся с ним, сказал: - Мы вас довезем, Евгения Сергеевна, вон Степаныч ждет - он кивнул в сторону ГАЗа, стоявшего на окраине. Я пригляделась и заметила огонек тлеющей сигареты. Мы молча дошли до ГАЗа. Степаныч сидел за рулем, положив локоть в открытое окно, и курил, щурясь в темноту. Когда фары выхватили нас из полумрака, он только коротко кивнул, будто совершенно не удивился что из леса Стас вывел не только меня, но и Диму. Парень забрался назад молча, все еще бледный и какой-то потерянный. До его дома доехали быстро, улицы стояли пустые, только редкие окна светились желтым светом. У калитки нас встретила выбежавшая на звук мотора мать Димы. Она выскочила чуть ли не под колеса, увидела выходящего из машины сына и сразу начала одновременно плакать, ругаться и ощупывать его лицо, словно проверяя, настоящий ли он вообще. Я коротко объяснила, что он отбился от группы в лесу, но все в порядке, и попросила утром привести мальчика в ровд - просто еще раз спокойно поговорить. Женщина закивала слишком быстро, не особо слушая меня, подталкивая сына в дом. Когда мы снова тронулись, Степаныч покосился на меня в зеркало и хмыкнул: - Ну что, следователь, домой тебя подкинуть? Я слишком устала, чтобы что-то отвечать, поэтому просто кивнула и откинулась на спинку сиденья, прикрыв глаза. Машину потряхивало на разбитой дороге, в кабине пахло бензином и табаком. Несколько минут ехали молча, потом я все-таки посмотрела на Стаса, сидящего спереди. - Как вы нас вообще нашли? Он ответил не сразу, смотрел вперед, в темную дорогу за лобовым стеклом, пока Степаныч переключал передачу с характерным металлическим хрустом, потом все-таки повернул голову в мою сторону. - Когда группа из леса вышла, вас не было, - сказал он наконец. - Зуев сначала решил, что вы вперед ушли. Андрей Викторович торопил всех, позвонили с ДПС, видели, как машина с девушкой на пассажирском сидении проехала в сторону Красноярска. Вот они и рванули посмотреть кто там. - А вы? - Я пошел вас искать. - Он ответил просто и без паузы, будто другого варианта и не существовало. Степаныч негромко хмыкнул за рулем. - Он мне сказал, что вы в лесу остались, - вставил он. - Я как раз к дороге подъехал, думал группу подобрать, ну и остался ждать. Я перевела взгляд с одного на другого. Ни один из них не выглядел так, будто вся эта ситуация кажется хоть сколько-нибудь странной. Будто нормально ночью зайти в тайгу за двумя людьми и через полчаса вывести их именно там, где нужно. - Но как вы поняли, куда идти? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Мы ушли довольно далеко. Стас пожал плечами, даже не повернувшись ко мне. - Там не так много мест, откуда можно выйти, если все время держать восток. Фраза звучала логично, почти убедительно. Только вот откуда он знал, что мы шли на восток? Я уже открыла рот, чтобы спросить, но ГАЗ дернулся на очередной яме, а потом впереди показался мой дом - темный, без единого горящего окна. - Приехали, следователь, - хмыкнул Степаныч, заглушая мотор. - Иди спать давай, а то вид у тебя, будто тебя сам леший по тайге таскал. Я слабо улыбнулась, открывая дверь. Уже выбравшись из машины, обернулась - хотела все-таки спросить, но Стас сидел, прикрыв глаза и откинувшись на сиденье, и, несмотря на расслабленное лицо, выглядел так, будто лес сегодня выпил его досуха. Задержалась возле машины еще на секунду, вглядываясь в его лицо сквозь полумрак кабины, словно надеялась, что он все-таки откроет глаза и сам продолжит этот разговор. Но Стас даже не пошевелился. Степаныч уже снова возился с коробкой передач, тихо матерясь себе под нос, и ГАЗ дрожал всем корпусом на холостых оборотах. В конце концов я захлопнула дверь, попрощалась со Степанычем и пошла к подъезду. Уже на лестнице вдруг поймала себя на том, что пытаюсь мысленно восстановить весь наш путь от реки - ориентиры, время, направление. И, чем больше пыталась, тем сильнее все расползалось в голове. Осталось только очень четкое ощущение темной воды, стоящей между низких берегов, и спина Димы, уверенно шагающего вперед. Квартира встретила духотой и тишиной. Я машинально поставила чайник, но так и не дождалась, пока он вскипит - села прямо в одежде на диван, собираясь только на минуту прикрыть глаза, и очнулась уже под утро, с затекшей шеей и ощущением, что почти всю ночь мне снилась вода. Не кошмар даже, а что-то вязкое и бесконечное: темная речная гладь, по которой медленно расходятся круги. Утром я узнала от Зуева, что история с машиной оказалась ложной тревогой. На трассе, недалеко от Сосновки, дпсники действительно тормознули машину, в которой заметили подходящую под описание девушку, но это оказалась какая-то подвыпившая студентка из Красноярска, которую знакомый подвозил домой после гулянки. Андрей Викторович, по словам Зуева, после этого только матом выругался и снова поднял своих людей на поиски. Сам Зуев выглядел невыспавшимся, с землистым лицом и красными глазами. Я отвела его в кабинет и коротко рассказала про вчерашнее: как Дима ушел в лес, как я пошла за ним, как мы вышли к реке и как он потом вообще не помнил половину произошедшего. Про всплеск и собственные ощущения у воды я умолчала, и без того звучало достаточно паршиво. Зуев долго молчал, слушая меня, потом только тяжело потер лицо ладонью и сказал, что пока никому об этом знать не стоит. Особенно Иванцову. Потому что, если отец Светы узнает, что его дочь, возможно, беременна, а Дима ночью зачем-то увел следователя в лес, парня могут сначала избить, а уже потом начать задавать вопросы с пристрастием. И, хотя мы уже не рассматривали версию, что Дима имеет прямое отношение к исчезновению Светы, объяснять это ее родителям в их нынешнем состоянии никто из нас не хотел. Диму мать привела ближе к обеду, она буквально втолкнула сына в кабинет, а сама осталась стоять у двери, нервно теребя ручки сумки. Выглядела она так, будто всю ночь не спала, сам Дима выглядел не лучше. Бледный, с серыми тенями под глазами, в той же вчерашней футболке, мятой и пахнущей лесной сыростью. - Вы вчера с ним поговорить хотели - говорите, - устало бросила мать Димы, подталкивая сына к стулу. - И разберитесь уже наконец, что он тут ни при чем. А то по Сосновке уже шепчутся так, будто это он Светку вашу в лес утащил. Дима дернул плечом, скидывая ее руку и сел на стул возле моего стола. - Подождите пока в коридоре, пожалуйста, я бы хотела с вашим сыном наедине поговорить. - Попросила я спокойно. Женщина помялась секунду, явно не желая оставлять сына одного, но все-таки вышла. Дверь закрылась. Несколько секунд Дима сидел молча, глядя в стол. Потом вдруг спросил: - Вы ему не сказали? - Иванцову? Нет. Он заметно выдохнул, хотя спокойнее выглядеть не стал. Наоборот - теперь стало видно, как у него дрожат руки, который он пытался спрятать под стол. Я открыла блокнот. - Дим, мне нужно, чтобы ты еще раз спокойно рассказал все с того момента, как мы пошли обратно. - Я уже рассказывал в лесу. - Еще раз. Он недолго молчал, потом тихо заговорил, глядя куда-то на свои колени. Почти слово в слово повторил вчерашнее: шли обратно, потом ему показалось, что Света зовет его. Нет, не помнит были ли какие-то слова, но он был уверен, что она впереди и ей плохо. Когда он дошел до момента с рекой, снова запнулся. Я заметила, как у него дернулась щека. - Что именно ты помнишь у воды? - Ничего. - Ответил он слишком быстро - Дим. Он сглотнул и впервые посмотрел мне в глаза. - Я правда почти ничего не помню, - тихо сказал он, следя за моей реакцией. - Как шел - не помню вообще. А потом… потом вы меня у реки схватили. И я вроде уже понял, где нахожусь, вас увидел, но одновременно… - он запнулся, нервно потер ладонями лицо, - одновременно мне все равно хотелось идти туда, к воде. Как будто Света где-то там, и если я сейчас не подойду ближе, не найду ее, то уже никто не найдет. Будто только я мог. Я понимаю, как это звучит, но тогда это было настолько… правильным, что ли. Словно я просто знал, что должен идти дальше. Он говорил и все сильнее стискивал собственные пальцы. - И еще звук этот… Я замерла. - Какой звук? Дима нахмурился, будто сам пытался понять. - Не знаю. Вода, наверное. Плеск. Но тихий такой… как будто кто-то рукой по воде водит. Я ночью потом тоже слышал. Последнюю фразу он произнес совсем тихо. - Ночью? Он кивнул. - У нас окно открыто было. Я проснулся и сначала подумал, дождь пошел. А потом понял, что нет. Просто как будто вода плещется где-то рядом. - И что ты сделал? - Ничего. - Он криво усмехнулся, и губа снова треснула. - Под одеяло залез как дебил, и уши руками заткнул. Я записала это, хотя заранее понимала, что в официальный протокол оно не попадет. - Ты кому-нибудь еще об этом рассказывал? - Вы че, думаете я совсем ебанутый? - он впервые за весь разговор отреагировал эмоционально, зло. - Мать и так думает, что у меня крыша поехала. Он снова замолчал. В кабинете гудел старый вентилятор, гоняя горячий воздух по кругу. Из открытого окна тянуло пылью и жарой. - Дим, - сказала я уже мягче. - Ты ведь что-то еще вспомнил. Он очень долго не отвечал. Потом все-таки тихо произнес: - Я теперь к реке не пойду. Вообще. - Почему? Он снова пожал плечами и отвел взгляд, будто сам не понимал, чего именно так испугался там, у реки. Но чем дольше он пытался говорить об этом равнодушно, тем заметнее становилось, как напряженно подрагивают у него пальцы. Разговор мы закончили минут через десять. Я только попросила Диму сразу сообщить, если он вдруг вспомнит что-то еще о той ночи, и, проводив взглядом его сутулую фигуру в коридоре, поймала себя на том, что снова думаю не о Свете и даже не о нем, а о реке, к которой нас обоих вывело той ночью. Я устало потерла лицо ладонями и села заполнять бумаги. Официальную версию я сформулировала максимально просто: мне показалось, что с той стороны я услышала какой-то звук, и я решила проверить. Дима увязался следом. Звучало, конечно, слабо, но все еще достаточно правдоподобно, чтобы без лишних вопросов организовать дополнительный прочёс берега. К обеду мы снова были в лесу. Сначала шли по нашим вчерашним следам - мои ботинки и Димины кеды читались довольно четко на мягкой земле между корней и во мху. Я сама вела группу и была уверена, что мы идем правильно: вчера я проверяла компас Степаныча и хорошо помнила направление. Восток. Все время строго на восток, к реке. Но примерно на середине пути следы просто закончились, не раздвоились, не ушли в сторону, именно оборвались. Последние отпечатки были направлены вперед, а дальше лес стоял нетронутый, будто никто там вообще не проходил. Мужики еще какое-то время бродили вокруг, выискивая продолжение, кто-то предположил, что ночью мы могли сбиться и выйти к реке совсем в другом месте, но я-то знала, что это не так. Когда мы все-таки дошли до излучины, я сразу узнала вчерашний берег. Только при свете дня река выглядела совершенно обычной, спокойная темная вода, заросли ивы, багульник у заболоченного берега, стрекозы над камышом. Река тихо текла за деревьями, поблескивая на солнце, и выглядела настолько обычной, что вся вчерашняя ночь начинала казаться каким-то полубредом от усталости. Только я почему-то была уверена, что это не так. Потому что слишком хорошо запомнила то место у воды. И еще, потому что, когда мы уже собирались уходить, я вдруг снова почувствовала на себе взгляд, мимолетно, так быстро, что почти убедила себя, будто показалось. Я резко обернулась на реку. Никого, солнечно, тихо и совершенно пусто. Только круги медленно расходились по воде у противоположного берега, будто там секунду назад кто-то шевельнулся под самой поверхностью. Слухи по Сосновке расползались быстрее, чем мы успевали проверять версии. Уже через день после начала поисков половина города знала, что Свету Иванцову “утащили в лес”, только версии у всех были разные. Кто-то говорил про беглого зэка, которого якобы видели у трассы еще весной. Кто-то - про староверов, ушедших глубоко в тайгу еще чуть ли не при царе и ворующих девушек для своих общин. Версия звучала бредово, но я все равно зацепилась за нее хотя бы потому, что других зацепок у нас почти не было. Потом, уже когда к поискам подключили дополнительные силы из Красноярска, несколько таежных заимок и старых поселений действительно проверяли с вертолета МЧС, но ничего похожего на скрытые общины или свежие следы людей там не нашли. Возле магазинов и на лавках у подъездов начали вспоминать старые истории, которые до этого годами лежали где-то на дне памяти и никому особо не были нужны. Я услышала первую такую байку случайно, когда зашла в гастроном за сосисками. Две пожилые женщины у витрины с молочкой вполголоса обсуждали Свету, косясь на меня так, будто я могла их за это арестовать. - У Лидкиной сестры тоже девка так пропала, - говорила одна. - Еще в восьмидесятые. Пошла купаться и все, только сарафан потом и нашли. - Да перестань ты, - шикнула вторая. - Там пьяная история была. - Пьяная не пьяная, а место там дурное. Там еще дед мой говорил… Они осеклись, заметив, что я подошла ближе, и начали активно обсуждать свежесть молока. Похожие разговоры потом начали всплывать везде. У магазина мужики обсуждали реку так, будто всю жизнь ждали повода наконец рассказать друг другу, кто что там видел. Один клялся, что лет десять назад выше по течению перевернулась лодка с двумя рыбаками и никого так и не нашли. Второй рассказывал, что лично почти поймал огромного сома, который “утаскивает собак”. Третий уверял, что по ночам над водой иногда слышно бабский плач. Мы не придавали значения таким разговорам - после любого громкого происшествия в маленьких городах мгновенно всплывают байки про утопленников, леших, беглых зэков и прочую чушь, которую местные с удовольствием пересказывают друг другу годами. Однако родители начали загонять детей домой еще засветло, даже подростки перестали сидеть у теплотрассы и за гаражами. Несколько раз я замечала, как матери буквально за руки утаскивают детей от лесной окраины, раздраженно одергивая: - Я тебе сказала - туда больше не ходить. Сосновка не выглядела напуганной, скорее настороженной. Будто город вдруг вспомнил что-то, о чем долго предпочитал не говорить вслух. Даже в РОВД это чувствовалось. Курилка во дворе почти не пустовала, сотрудники обсуждали поиски вполголоса, и разговоры там теперь крутились не столько вокруг самой Светы, сколько вокруг того, какие силы подняли ради ее поисков. Кто-то раздраженно хмыкал, что из-за одной пропавшей девчонки уже вторую неделю на ушах стоит половина района, водолазы по реке без выходных шарят, вертолет над тайгой круги нарезает, а на обычных пропавших всем плевать - хоть десятками исчезай. Другие только пожимали плечами: деньги деньгами, а тайга все равно больше любого начальства и любых связей. Я как-то услышала, как дежурный, стряхивая пепел прямо в жестяную банку из-под тушенки, сказал кому-то: - Да хоть всю Москву сюда привези - лес тебе не город. Под каждый камень не заглянешь. Я несколько раз ловила себя на мысли, что надо бы все-таки зайти к Степанычу и еще раз нормально поговорить со Стасом. Не столько про само исчезновение Светы, сколько про ту ночь. Про то, откуда он вообще знал, что мы ушли на восток. Но каждый раз находилось что-то срочное: поиски, бумаги, очередной прочёс, звонки из Красноярска, озверевший Иванцов, который требовал результатов так, будто мы лично с Зуевым специально прятали от него дочь в тайге. Да и самого Стаса я после той ночи почти не видела. Пару раз замечала его мельком в городе - один раз у магазина, второй возле пилорамы, - но каждый раз он либо уже уходил, либо вокруг было слишком много людей. К шестнадцатому июля жара стала тяжелой и изматывающей, плавящей не только асфальт, но и нервы. Воздух над Сосновкой дрожал от пыли и горячего бензинового запаха, окна в домах стояли распахнутыми настежь даже ночью, но легче не становилось. Мошка никуда не делась, но теперь к ней добавились жирные слепни, которые тяжело кружили над людьми и скотиной, бились в окна и кусали до кровавых волдырей на коже. Даже местные начали огрызаться друг на друга без причины, словно жара понемногу вытягивала из людей терпение вместе с силами. Дело Иванцовой постепенно зависло в том вязком состоянии, когда все формально еще что-то делают, но по факту уже всем понятно, что это бессмысленно. Андрей Викторович поднял на уши половину края. Через знакомых он вышел сначала на Красноярск, потом уже на людей из полпредства Сибирского федерального округа, выбил дополнительную поисковую группу и водолазов. Реку прочесывали несколько дней: шли и вниз, и вверх по течению, баграми проверяли заводи и затоны, водолазы ныряли в самых глубоких местах у излучины. Из воды подняли пару огромных сомов, старую лодку, а еще человеческие останки - мужской скелет в истлевшей одежде, пролежавший там, по словам криминалиста, не один год. Но Свету так и не нашли - ни одежды, ни следов, ни тела. К концу седьмого дня поиски начали сворачивать, еще через несколько дней дело передали в Красноярск - слишком громкой стала история с пропавшей дочерью местного бизнесмена. Формально расследование продолжалось, ориентировки никуда не делись, но по факту в Сосновке все постепенно вязло в тяжелом ощущении тупика. Иванцовы отказывались говорить о Свете в прошедшем времени. Инга Сергеевна почти перестала выходить из дома, а Андрей Викторович продолжал поднимать на уши всех, до кого мог дотянуться, грозился ехать в Москву, писать в Генпрокуратуру и добиваться федеральных поисков. Но даже я понимала, что если за столько дней не нашли ни тела, ни следов, ни хоть чего-то, за что можно было бы зацепиться, то никакая Москва уже не поможет. Дима после этого стал совсем дерганым и молчаливым. Его родители спешно выставили дом на продажу и собирались уезжать куда-то на другой конец страны к родственникам, но почему-то все тянули с отъездом, будто их здесь что-то удерживало. Сам Дима после той ночи почти не выходил из дома, избегал разговоров о лесе так явно, что это бросалось в глаза даже Зуеву. И чем сильнее он пытался делать вид, будто ничего не произошло, тем больше мне казалось, что у реки он увидел или почувствовал что-то еще - что-то, о чем так и не решился рассказать ни мне, ни кому-либо вообще. А однажды, возвращаясь поздно вечером из ровд, я случайно заметила его у дома. Дима сидел на крыльце в темноте, облокотившись локтями о колени, и смотрел куда-то в сторону леса. Даже не курил, просто сидел так неподвижно, что я сперва вообще приняла его за чью-то тень у забора. Я уже хотела окликнуть его, но в этот момент он вдруг резко поднялся и ушел в дом, даже не обернувшись.