Миссисипи принадлежит нам

Дни в доме тети Полли превратились для Тома в подобие изощренной пытки. Его не били, не кричали на него. С ним обращались с ледяной, отстраненной вежливостью, как с тяжело больным или одержимым. Дверь в его комнату не запирали на ключ, но он чувствовал невидимые решетки на каждом окне, в каждом взгляде. Тетя Полли молилась. Молилась громко, у него за стеной, так что он слышал каждое слово о «спасении заблудшей овечки» и «изгнании дьявольской скверны». Ребекка Тэтчер, узнав о слухах, прислала через отца записку — короткую и безжалостную: «Я не желаю больше тебя видеть». Но хуже всего было молчание. Молчание о Геке. Никто не произносил его имени. Никто не спрашивал, где он. Будто его и не существовало никогда. Будто все их приключения, все их дни у реки были всего лишь дурным сном. Том пытался бунтовать. Однажды он заявил за завтраком: — Гек Финн — лучший человек в этом городе! Вы все его не стоите! Тетя Полли лишь вздохнула, перекрестилась и вышла из комнаты, оставив его одного с остывающей овсянкой. Его бунт разбивался о стену молчаливого осуждения, и от этого становилось еще больнее. Он стал пробираться ночью к окну, вглядываясь в спящие улицы, надеясь увидеть знакомую долговязую фигуру в тени. Но Гека нигде не было. Он исчез. И эта пустота была невыносимой. Гек не уехал. Не мог. Инстинкт загнал его в самую глубь леса, в старую заброшенную хижину дровосека, о которой знали только они с Томом. Здесь, в пыльном полумраке, пахшем плесенью и прошлым, он и устроился. Первые два дня он провел в оцепенении, не двигаясь, глядя в потолок и чувствуя, как боль разъедает его изнутри, словно кислота. Он не плакал. Слезы были не для него. Он просто горел изнутри тихим, холодным огнем ярости и отчаяния. Они отняли у него Тома. Отняли его дом, его реку, его будущее. Они снова сделали его изгоем, но на этот раз — по-настоящему. Раньше он был изгоем по рождению, а теперь — по сути. И это было в тысячу раз больнее. Он начал выходить по ночам. Как тень, он пробирался к дому тети Полли. Он видел свет в окне Тома. Однажды он даже увидел его силуэт. Рука сама потянулась, чтобы бросить камешек в стекло, но он остановил себя. Это было бы слишком опасно для Тома. Он жил, как зверь, на грани голода, питаясь тем, что поймает в лесу. Его одежда превратилась в лохмотья. Он был призраком, бродящим по окраинам того мира, который его отверг. Однажды ночью, сидя у своего одинокого костра в хижине, он взял старый ржавый гвоздь и нацарапал на гнилой стене кривыми, неуверенными буквами: «ТОМ». Потом ниже: «ПРОСТИ». Он не знал, зачем он это делает. Может, чтобы доказать самому себе, что все это было наяву. Что Том был настоящим. Что их любовь была настоящей. Они были разделены. Физически — стенами дома тети Полли и условностями города. Духовно — пропастью непонимания и страха. Но тонкая, невидимая нить между ними не порвалась. Она лишь натянулась до предела, причиняя боль обоим. Том томился в своей позолоченной клетке, а Гек — в своей лесной тюрьме. И оба они понимали: так больше продолжаться не может. Что-то должно было случиться. Или окончательно сломаться, или… найти выход.