Жизнь, которую мы построили

На девятый день накопительный эффект химии ударил по-настоящему, и это было так же паршиво, как он помнил. Сначала тошнота накатывала волнами. Она была контролируемой, предсказуемой — чем-то, что медсестры могли купировать лекарствами, если успевали заметить симптомы вовремя. К девятому дню предупреждающие знаки исчезли. Тошнота стала постоянной и яростной. Его рвало, пока внутри ничего не оставалось. А потом рвало всё равно. Тело выучило этот распорядок быстрее, чем он сам. Сухие спазмы рано утром, еще до того, как солнце успевало толком подняться над зданиями за окном. Кислый металлический привкус, который не проходил ни на секунду. К полудню горло горело — саднящее и нежное, оно будто было наказано за то, чего не совершало. Еда стала врагом. Шейн поначалу пытался бороться. Он предлагал бульон, крекеры, тосты, нарезанные аккуратными маленькими квадратиками — будто это могло сделать их менее отвратительными. Смузи, которые пахли слишком сладко. Даже вода теперь была предметом переговоров: ее пили крошечными глотками, отмеряя как лекарство, а не как нечто жизненно важное. — Еще один глоток, — шептал Шейн, твердо держа стакан, пока Илья боролся с позывами к рвоте. Иногда вода задерживалась внутри. Чаще — нет. Медсестры были добры. Пожалуй, слишком добры. Они меняли дозировки, добавляли противорвотные, уверяли его, что это ожидаемо, что скоро наступит пик, а затем станет легче. Они говорили фразы вроде: «твое тело делает именно то, что должно» и «это значит, что химия работает» — будто это могло утешить, когда ребра ныли от постоянных позывов. Собственное тело теперь казалось чужим. Он чувствовал, как вес уходит — не постепенно или незаметно, а стремительно. Он и забыл, как быстро это происходит: когда еда не поступает, а всё остальное выходит наружу. Лицо в зеркале ванной стало острее, скулы обозначились резче, глаза казались слишком большими для него нынешнего. Ключицы выпирали сквозь кожу, которая с каждым днем ощущалась всё тоньше. Шейн тоже это замечал. Он не говорил об этом прямо, но Илья ловил моменты, когда рука мужа задерживалась на секунду дольше, помогая ему сесть, или когда в его взгляде мелькала тихая тревога, прежде чем он заставлял себя отвернуться. — Ты всё еще сильный, — сказал Шейн как-то вечером, будто пытался убедить их обоих. Илья не спорил. В глубине души он знал, что это правда, но понимал и другое: вернуться в прежнюю форму к плей-офф будет невероятно трудно. Это пугало. Плей-офф казался единственной целью, ради которой стоило стараться. Сон стал обрывочным. Илья то проваливался в забытье, то выныривал обратно, ни разу не погружаясь достаточно глубоко, чтобы отдохнуть. От стероидов в голове стоял гул, мысли разлетались в разные стороны — беспокойный зуд, не дававший провалиться в сон даже на грани истощения. А когда уснуть всё же удавалось, сны были обрывистыми и тяжелыми. В этот раз рвота по ночам была еще сильнее. Казалось, передышки не будет. Стоило ему лечь, как тело бунтовало с удвоенной силой. Шейн научился просыпаться от малейшего изменения в его дыхании; он уже тянулся за лотком до того, как Илья успевал попросить. — Прости, — не раз сипел Илья сорванным голосом. — За что? — каждый раз отвечал Шейн, неизменно спокойный и надежный. Затем посыпались волосы. Сначала Илья заметил их на подушке. Волнистые пряди, рассыпанные по белой ткани так, будто их разложили там специально. Потом — в душе, где они забивали слив быстрее обычного. Потом — на свитере Шейна; они запутались в вязке, словно не знали, куда им деться. Он смотрел на них дольше, чем собирался. В прошлый раз было так же, но тогда всё казалось более постепенным, потому что он был прикован к постели и были вещи пострашнее. Тогда это тоже было медленным предательством. Но знание того, что это неизбежно, не делало процесс легче сейчас. Шейн попытался обратить это в шутку, заметив долгий взгляд Ильи. — Эй. Ты же всегда говорил, что тебе не нравится делать укладку. Илья слабо хмыкнул: — Я не это имел в виду. Шутка не совсем удалась, но Шейн всё равно улыбнулся, наклонился и прижался своим лбом к его. Медсестры стали заходить чаще. Без паники, но с повышенным вниманием. Спрашивали о тошноте, болях, головокружении. Скрупулезно фиксировали количество выпитого и съеденного, негромко цокая языком, когда цифры оказывались ниже желаемых. — Ты упрямый, — ласково сказала одна из них, поправляя капельницу. — Но ты не неуязвим. — Я знаю, — ответил Илья, прикрыв глаза. — Теперь я об этом вспомнил. Шейн тихо рассмеялся, хотя смех его звучал устало. К концу недели даже просто стоять стало непосильной задачей. Мир слегка кренился, стоило Илье сесть слишком быстро; легкое головокружение заставляло его замереть и дышать, пока всё не стабилизировалось. Мышцы ныли тупой, непрекращающейся болью — будто он отыграл матч с тремя овертаймами без разминки. Это не была «драматичная» форма болезни. Всё было хуже. Это была изматывающая осада. И всё же… это было не так плохо, как в реанимации. Жизненные показатели оставались в норме. Кислород был в порядке. Врачи не паниковали. План не менялся. Но его тело платило за это свою цену. И лежа там, в полумраке больничной палаты, видя волосы на подушке, чувствуя бунт в желудке и глядя на Шейна, который уснул в кресле, по-прежнему защищающе обхватив пальцами запястье Ильи, он надеялся, что скоро это закончится.

***

У «Кентавров» было два выходных. Шейн узнал об этом из сообщения от Вибе — тренер спросил, могут ли они приехать и навестить их. Шейн сверился с доской на стене, где в кружок был обведен одиннадцатый день, и посмотрел на Илью: тот дремал, вцепившись рукой в одеяло, словно это была единственная нить, удерживающая его в реальности. — Примем гостей? — негромко спросил Шейн. Илья приоткрыл один глаз: — Кого? — Вибе. И Марлоу. Короткая пауза. Затем едва заметная улыбка тронула губы Ильи. — Ладно. Они приехали в полдень, проделав путь из Оттавы. Вибе вошел первым — медленнее, чем обычно, стараясь не производить лишнего шума. За ним следовал Марлоу; руки в карманах пальто, а во взгляде та самая смесь тревоги и привязанности, которую он никогда и не пытался скрывать. — Господи, — тихо произнес Марлоу. — Выглядишь паршиво, старик. — Тоже рад тебя видеть, Марли, — ответил Илья севшим, но довольным голосом. Он был измотан и не мог этого скрыть. Вибе наклонился и осторожно положил руку на плечо Ильи: — Как ты на самом деле? Илья задумался на мгновение. О тошноте, которая отступила ровно настолько, чтобы дать ему передышку. О боли, которая теперь жила во всем теле, будто оно забыло, как существовать без нее. — Не очень. Но я всё еще здесь, — наконец сказал он. Вибе кивнул: — На сегодня этого достаточно. В дверь постучали, и вошла медсестра с планшетом в руках. Увидев посетителей, она улыбнулась: — Идеальное время. Я как раз пришла узнать, не хочешь ли ты попробовать встать. Никаких марафонов. Просто немного пройтись, чтобы разогнать кровь. Илья заколебался. Его тело заранее знало, скольких усилий это будет стоить. Головокружение. Ощущение, что ноги принадлежат кому-то другому. Марлоу мгновенно это считал. — Пойдем потихоньку, — сказал он. — Совсем потихоньку. — Мы не торопимся, — подтвердил Вибе. Шейн помог Илье сесть, действуя предельно осторожно. Илья замер, пережидая волну дурноты, пока комната не перестала плыть перед глазами. — Ладно, — выдохнул он. — Пошли. Они все надели маски, готовясь выйти в коридор. Шейн помог Илье спустить ноги с кровати, где его уже ждали тапочки. Когда Илья встал, его слегка качнуло; Вибе и Марлоу тут же синхронно шагнули ближе — сработал инстинкт. Шейн извинился и отлучился. Визит был как нельзя кстати — у него на этот вечер был назначен сеанс терапии с Майей. Перед уходом он поцеловал Илью, радуясь тому, что хотя бы на мгновение они снова оказались на одном уровне — глаза в глаза. Коридор показался Илье бесконечным. Каждый шаг был медленным и осознанным. Они двигались единым целым: Марлоу и тренер поддерживали его с двух сторон. Они проходили мимо медсестер, которые кивали им с улыбкой, мимо других пациентов, тащившихся в своем темпе — каждый здесь вел свою тихую битву. Разговаривали мало. На то, чтобы одновременно идти и говорить, уходило слишком много сил. Когда они вернулись, Илья опустился на кровать с судорожным выдохом. Марлоу помог ему устроиться поудобнее. Илья и не заметил, когда его друг стал таким заботливым. Оказалось, что опекать кого-то для Марлоу — совершенно естественно. Это заставило Илью в очередной раз задуматься об их отношениях со Светланой. Он откинулся на подушки, которые Марлоу всё еще пытался поправить. — Как там наша девочка? — спросил Илья севшим голосом. — Светлана? — мягко уточнил Марлоу. — Нет… твоя мама, — съязвил Илья, уже закрыв глаза. — С ней всё хорошо. У нас всё хорошо, — ответил Марлоу, сидя в кресле у кровати и сжимая руку Ильи. Илья открыл глаза, надеясь, что Марлоу действительно его услышит. — Ты хороший человек, Марлоу. Ей повезет, если она будет с тобой. Надеюсь, у вас всё получится. Прежде чем разговор стал совсем серьезным, в палату вернулся Шейн. Илья посмотрел на него и сразу узнал блестящий предмет в его руке. Машинка для стрижки. Илья секунду смотрел на нее, а потом рассмеялся — негромко и хрипло, но искренне. — Ты серьезно? — А то, — ответил Шейн. — Решил, что раз уж парни здесь, пора сделать это официально. Вибе усмехнулся: — Ну, поехали. Они сменяли друг друга, действуя аккуратно и не спеша. Жужжание машинки заполнило комнату, мягкие клочья волос падали на простыни. Марлоу с важным видом следил, чтобы всё было ровно. Вибе подшучивал над техникой Шейна. А Шейн не раз целовал Илью в висок — казалось, ему это подтверждение близости нужно было не меньше, чем самому Илье. Когда всё закончилось, Илья провел рукой по голове — кожа была непривычно гладкой. — Хм, — пробормотал он. — Неплохо. — Выглядишь сурово, — оценил Марлоу. — Внушительно. — Я выгляжу как онкобольной, — сухо возразил Илья. — Одно другому не мешает, — отрезал Вибе. Сразу после этого вошла медсестра. Она замерла на пороге, глядя на представшую картину: волосы на простынях, трое мужчин у кровати и затихающий смех. Она улыбнулась. — Не хочется прерывать, но я обязана спросить. Уровень боли? Илья не стал приукрашивать: — Восемь. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Вибе выпрямился: — Ладно, — мягко сказал он. — Это наш сигнал. Марлоу сжал плечо Ильи: — Отдыхай. Ты это заслужил. Они тихо попрощались, прошептав слова поддержки, и ушли. Дверь за ними закрылась. Шейн снова занял свое место в кресле, взяв Илью за руку. Медсестра подкорректировала капельницу, введя в систему лекарство, которое принесло Илье заслуженное облегчение. Он откинулся на подушку своей свежевыбритой головой и начал проваливаться в сон с улыбкой на губах, чувствуя себя по-настоящему любимым.

***

Росс зашел на тринадцатый день. Он вошел уверенным шагом, бросил один взгляд на голову Ильи и замер. — Ну что ж, — произнес он, и уголки его губ дрогнули. — В этот раз ты справился быстрее. Илья приоткрыл один глаз: — Тебе стоит оценить работу Шейна. Я подпустил его с машинкой даже к своим ушам. Росс негромко рассмеялся и придвинул стул к кровати: — Смелый выбор. Шейн слабо улыбнулся, стоя у окна со скрещенными на груди руками; он выглядел так, будто может уснуть стоя, если кто-то на него неосторожно обопрется. — Как мы чувствуем себя сегодня? — спросил Росс, уже изучая монитор, карту и цифры, которые знал лучше всех. Илья ответил не сразу. Он чувствовал… пустоту. Словно все резервы, которые он когда-либо копил, были исчерпаны досуха. Конечности казались налитыми свинцом. Мышцы ныли без всякой видимой причины. Даже дыхание казалось процессом, о котором нужно помнить и делать осознанно. — Устал, — наконец выговорил он. — Всё еще тошнит. Но меньше, чем раньше. Всё кажется каким-то… замедленным. Росс кивнул: — Похоже на правду. Он развернул карту так, чтобы они могли видеть записи. — Что ж, Розанов. Твои показатели стабилизировались. Лейкоциты реагируют. Тромбоциты сначала упали, но теперь снова пошли вверх. Новых тревожных звоночков нет. Шейн слегка подался вперед: — И это значит…? — Это значит, что ты закончил, — просто сказал Росс. — С точки зрения стационара. Сегодня будет последняя доза. Илья моргнул. У Шейна перехватило дыхание. — Лечение сделало то, что должно было, — продолжил Росс. — Мы поймали болезнь вовремя. Ударили по ней со всей силы. Именно так, как планировали. Так всё должно было пройти и в прошлый раз, но тогда ты был в слишком тяжелом состоянии. Шейн судорожно выдохнул и нащупал руку Ильи, вцепившись в нее, как в спасательный якорь. — Когда он сможет поехать домой? — спросил Шейн. — Через два дня, — ответил Росс. — Если не будет осложнений. Илья на мгновение закрыл глаза. В груди сплелись облегчение и дикая усталость. — Я бы предпочел, чтобы вы остались в Монреале чуть подольше, — мягко добавил Росс. — По крайней мере, пока ты не почувствуешь в себе силы для переезда. Твое тело прошло через серьезное испытание. Илья тихо хмыкнул: — Ты же знаешь, я захочу свалить отсюда в ту же секунду, как ты позволишь. Росс улыбнулся: — Знаю. Но я также знаю, что в этот раз ты меня послушаешь. Илья открыл глаза и встретился с врачом взглядом: — Послушаю. Все они знали, что будет дальше. — Это не конец лечения, — напомнил Росс. — Мы переходим на поддерживающую терапию. Пероральная химия. Строгий мониторинг. Поначалу — анализы каждую неделю. Илья кивнул. Он этого и ожидал. — И, — продолжил Росс осторожным, но оптимистичным тоном, — если всё пойдет так же, как сейчас, через несколько недель мы сможем начать разговор о возвращении на лед. Очень медленном. Шейн вскинул голову: — Плей-офф? Росс не колебался: — Это ведь наша цель, верно? Следующие три месяца мы будем работать вместе. Будем восстанавливать тебя. Силу. Выносливость. В этот раз мы будем уважать то, что говорит нам твое тело. Илья сглотнул: — Сейчас я не чувствую себя сильным. — Естественно, — мягко согласился Росс. — Ты чувствуешь себя человеком, который только что закончил курс химии. Это заставило Шейна рассмеяться — слабо, но искренне. Росс поднялся и на мгновение положил руку на плечо Ильи: — Ты сделал это, дружище. С остальным разберемся позже, а сейчас тебе просто нужно отдыхать. После ухода Росса в палате стало тише и как-то спокойнее. Шейн сел на край кровати и прижался лбом к плечу Ильи, стараясь не задеть катетеры и провода. — Ты закончил, — прошептал Шейн. — На данный момент — да, — отозвался Илья. Шейн кивнул: — Нет, в этот раз — навсегда. Так и должно быть. Илья откинулся на подушки, глаза закрывались сами собой. Усталость снова затягивала его в омут, но теперь он точно знал: самая трудная часть пути осталась позади.