Шрамы на память

Квартира встретила его тишиной. Антиной бросил ключи на стол в прихожей, стянул куртку и только тогда заметил, что Нео и Эвримах сидят на кухне и смотрят на него. Нео — развалившись на стуле, с видом кота, который знает, что хозяин прячет колбасу. Эвримах — спокойно, с чашкой чая, но смотрит внимательно, как всегда. — Ну и где ты пропадал? — спросил Эвримах, отставляя чашку. — Работал — ответил Антиной, проходя к холодильнику. — В офисе? — усмехнулся Нео. — Ты перепутал. Твоя работа в баре. А ты был не в баре. Антиной не ответил. Достал пиво, открыл, сделал глоток, а спиной чувствовал их взгляды. — Чего молчишь? — заметил Эвримах. — Не о чем говорить. — Ну да — Нео потянулся, зевнул — Ты просто каждый вечер уезжаешь на мотоцикле и возвращаешься позже обычного. Ничего особенного. — Я работаю — повторил Антиной. — В баре работаешь до двенадцати — Эвримах поднял бровь. — А потом куда? — Гуляю. — Гуляешь — усмехнулся Нео. — Ночью. На мотоцикле. Один. Антиной повернулся к ним. Поставил бутылку на стол, скрестил руки на груди, выражение лица у него было спокойное, почти ленивое. Но внутри что-то шевельнулось, раздражение от того, что его пасут, как нашкодившего подростка. — Ладно — Эвримах откинулся на спинку стула. — Кто она? Антиной замер на долю секунды. Этого никто не заметил бы, если бы не смотрел слишком пристально. Но Нео смотрел. — Что? — переспросил Антиной. — Девушка — пояснил Эвримах. — Та, к которой ты ездишь. — С чего ты взял, что это девушка? — А что, парень? — Нео усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты же у нас би вроде как, мог и парня найти. Антиной промолчал. Сделал ещё глоток пива. В голове мелькнуло лицо Телемаха — растерянное, когда тот садился на мотоцикл, покрасневшие уши, когда Телемах ловил на себе взгляд. Антиной прогнал картинку. — Красивая? — спросил Эвримах. — Я не… — Ты краснеешь — перебил Нео. — Я не краснею. — Краснеешь — подтвердил Эвримах. — Уши красные. Антиной машинально дотронулся до уха. Поймал себя на этом движении — и мысленно выругался. Нео хотел добавить что-то ещё, но слова застряли в горле. Он вдруг почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна. Не злость. Не зависть. Что-то другое. Антиной — его друг, его сосед, его почти брат — ездит к кому-то. К девушке. Или к парню. Какая разница? Нео злился на себя за то, что вообще об этом думает. За то, что не может просто порадоваться за друга. За то, что внутри него всё ещё живёт тот голос. Голос бабушки Фетиды: «Ты мужчина, Неоптолем. Мужчины не встречаются с мужчинами. Это позор». — Нео — позвал Эвримах. — Ты чего? — Ничего — ответил Нео, отводя взгляд. — Просто… думаю. — О чём? — О том, что Антиной молчит, как партизан. Может, он действительно никуда не ездит. Может, у него просто бессонница. — У меня нет бессонницы — сказал Антиной. — Тогда скажи, кто она — Нео посмотрел на него. — Или он. Неважно, просто скажи. — Неважно — сказал Антиной. — Пока неважно. Он допил пиво, выбросил бутылку в мусорное ведро и пошёл в комнату. Эвримах и Нео остались на кухне. Эвримах допил чай, поставил чашку в раковину. — Ты сегодня какой-то… — сказал он, не оборачиваясь. — Какой? — Не знаю — Эвримах повернулся. — Злой. Или не злой. Просто… не в духе. — Всё нормально — ответил Нео. Он сидел на кухне, смотрел на пустую чашку и думал о том, почему его так задело, что Антиной к кому-то ездит. Он не должен был завидовать. Не должен был злиться. Не должен был вообще об этом думать. Но думал. Он встал, прошёл в свою комнату, закрыл дверь. Лёг на кровать, уставился в потолок. — Идиот — сказал он себе. В соседней комнате — они делили одну на двоих — Антиной, наверное, уже лёг спать, или зависал в телефоне. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. А в соседней комнате Антиной действительно смотрел в телефон. Он листал переписку с Телемахом. Короткие сообщения: «Скинь адрес», «Буду через час», «Ты дома?». Ничего личного. Ничего, что выдавало бы его настоящие мысли. Он остановился на сообщении, которое отправил неделю назад: «Ты мне должен 500, не забывай». Телемах ответил: «Хорошо, скину завтра». Скинул, даже без напоминаний. Антиной усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он вспомнил тот вечер на парковке. Как подошёл к машине Телемаха, открыл капот, сделал вид, что копается. А сам незаметно дёрнул один провод, ослабил клемму, чуть сдвинул разъём — ровно настолько, чтобы машина заводилась через раз, а потом встала окончательно. Он знал, что делает. В юности подрабатывал в автомастерской, кое-чему научился. «Никто не узнает» — подумал он тогда. И никто не узнал. Телемах вызвал эвакуатор, заплатил за ремонт — кучу денег, между прочим — и даже не заподозрил. Антиной отложил телефон, закрыл глаза. «Никто не узнает» — повторил он про себя. Но где-то глубоко, на самом дне сознания, скреблась мысль: а что, если узнает? Что тогда? Он перевернулся на бок и попытался уснуть.

***

Когда Пенелопа уехала на дачу, Телемах не ожидал, что почувствует себя так… свободно. И одиноко. Он прошёлся по пустому дому — гостиная, кухня, прихожая, снова гостиная. Заглянул в холодильник, полистал телевизор, посидел на диване. Тишина давила. Обычно он любил тишину, но сегодня она казалась чужой. Он взял телефон. Написал Антиною: «Ты сегодня работаешь?» Ответ пришёл через минуту: «Нет. А что?» Телемах помялся. Пальцы зависли над экраном. Мать сказала не общаться. Но её не было дома. И Телемаху было двадцать лет, и он уже устал быть на привязи. «Слушай… ты меня столько раз подвозил, может… зайдёшь на чай?» Он отправил и сразу пожалел. Что он делает? Зачем зовёт в пустой дом человека, которого мама назвала «опасным»? Долгое молчание. Телемах уже решил, что Антиной не ответит, и это к лучшему. Потом: «Адрес помню. Буду через час». Телемах вдохнул, выдохнул и вдруг засуетился. Убрал вещи с дивана, протёр пыль на журнальном столике, поставил чайник. Зачем? Он не знал. Просто руки делали что-то, пока голова была занята другим. Ровно через час раздался звонок в дверь. Антиной стоял на пороге в простой чёрной футболке и накинутой кофтой, с бутылкой виски в руке. Волосы были распущены, и Телемах вдруг заметил, что у Антиноя красивые волосы. Он не знал, почему эта мысль пришла ему в голову, и тут же отогнал её. — Чай? — спросил Антиной, заходя в дом и оглядываясь. Взгляд скользнул по гостиной, по лестнице на второй этаж, по картинам на стенах. Телемах поймал себя на мысли, что чувствует себя неуютно. — Ну… — Телемах посмотрел на бутылку. — Расслабься, я пошутил — Антиной усмехнулся. — Где бокалы? Через час они уже сидели на полу гостиной. Диван был рядом, большой, удобный, но почему-то никто не предложил сесть на него. Телемах позже задался себе этим вопросом. Телемах пил редко. По праздникам, в компании коллег, когда нельзя отказаться. Сейчас он выпил уже третий бокал и чувствовал, как мир становится мягче, а язык развязывается. Голова слегка кружилась, и это было довольно приятно. — Давай сыграем в «правда или действие» — предложил Антиной, разливая ещё. — Это глупая игра — ответил Телемах. — Но зато и интересная. Они играли недолго. Телемах выбрал «правду» и отвечал на вопросы Антиноя — про работу, про бывших (их не было), про то, почему он до сих пор живёт с родителями. Антиной слушал, кивал, иногда усмехался. Вопросы были простые, почти скучные, но Телемах заметил, что Антиной ни разу не выбрал «правду» сам. — Твоя очередь — сказал Телемах. — Правда или действие? — Действие — ответил Антиной не задумываясь. — Поцелуй меня. Антиной замер. Телемах сам не понял, откуда это взялось. Виски ударило в голову, и язык вдруг развязался. — Что? — переспросил Антиной. — Я… — Телемах попытался взять слова обратно, но было поздно. Антиной смотрел на него долго. Взгляд у него был тяжёлый. Телемаху стало не по себе, но отступать было поздно. А потом Антиной наклонился и поцеловал его. Нежно. Почти бережно. Рука легла на щёку, губы были сухими и тёплыми. Телемах закрыл глаза и подумал: «Это неправильно». А потом перестал думать. Дальше Телемах помнил отрывками. Как они целовались снова и снова, как Антиной расстегнул пуговицу на его рубашке, как он сам потянулся к чужому ремню. Как пол под коленями был жёстким, но ему казалось, что он будто плывёт. Как Антиной шептал что-то на ухо, Телемах не разбирал слов, только чувствовал горячее дыхание. А потом — темнота…

***

Утро было ужасным. Телемах проснулся на диване. Голый. В голове пустота и боль. Он сел, чувствуя, как простыня сползает с плеч, и замер. Рядом на подушке спал Антиной. Его волосы разметались по дивану, рот был приоткрыт, и он пускал слюни в подушку. Телемах смотрел на него, и внутри него всё сжалось. — Какого… — прошептал он. Он попытался тихо встать, но споткнулся о плед, который валялся на полу, и грохнулся на пол. Громко. Антиной открыл один глаз. — А? — пробормотал он. — Что случилось? — Ты серьёзно?! — прошипел Телемах, пытаясь прикрыться пледом. Голос дрожал — от холода, от страха и от чего-то ещё. — Я… — Антиной сел, потёр лицо. Выглядел он довольно помято, спутанные волосы, опухшие глаза. — Я ничего не помню. Телемах смотрел на него. Внутри всё кипело — злость, стыд, страх. Он посмотрел на диван, на пятна, на разбросанную одежду, на пустую бутылку виски. На бутылку, из которой пил почти только он. — Ты ничего не помнишь? — переспросил Телемах. Голос прозвучал глухо. — А должен? — Антиной зевнул, потянулся, и этот жест — расслабленный, почти наглый — обжёг Телемаха. В этот момент раздался щелчок входной двери. Телемах побледнел. Он посмотрел на дверь, потом на Антиноя, потом на разбросанную одежду, на пустые бутылки, на пятна на диване, на всё это — и его сердце ухнуло куда-то вниз. — Стой — прошептал он. — Стой, стой, стой… Он схватил Антиноя за плечо и прижал к себе под одеяло, как будто это могло что-то изменить. — Она… она не видела нас! — шептал он, почти задыхаясь. — Она не видела, да? — Хули я должен прятаться от какой-то женщины? — пробормотал Антиной, но сопротивляться не стал. Он лежал под одеялом, смотрел на Телемаха и выглядел так, будто его это забавляло. — Это моя мать! — прошипел Телемах. — Тем более — Антиной пожал плечами. — Она взрослая женщина. В гостиную вошла Пенелопа. Она остановилась на пороге. Моргнула. Потом моргнула ещё раз. Её лицо медленно вытягивалось, пока она пыталась осознать, что видит. Антиной в трусах, сидит на диване, слегка смущённый, но не испуганный. Телемах, укутанный в одеяло, стоит рядом с видом провинившегося щенка. Диван — весь в пятнах. Пустые бутылки и остатки закусок разбросаны на журнальном столике. Одеяла в беспорядке. И собака Аргус, которая сидит в углу, удивлённо смотрит на всех и нервно виляет хвостом. — ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ?! — рявкнула Пенелопа, сжимая телефон в руке так, будто собиралась кого-то им ударить. — Я… мы… это… — Телемах попытался объясниться, но слова не шли. Антиной лениво развёл руками. — Простите, я не понимаю, что тут такого — сказал он. — Я же не делаю ничего ужасного… — УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! — выкрикнула Пенелопа, красная от гнева. — Я вызову полицию, если ты не уйдёшь! Телемах всё ещё стоял, сжимая одеяло. Аргус нервно скулил у его ног. — Всё… всё будет хорошо — тихо пробормотал Антиной, наконец смирившись. Он медленно поднялся, начал собирать свою одежду, оделся, не торопясь. — Я просто оставлю вас в покое. Он прошёл к двери, обернулся, посмотрел на Телемаха. — Позвони — сказал он. — Когда всё утихнет. Пенелопа смотрела на него так, будто хотела испепелить взглядом. Антиной вышел, дверь за ним закрылась. Телемах остался стоять, обёрнутый в одеяло, в полном шоке от того, что произошло. Аргус подбежал к нему, ткнулся носом в ногу, будто проверяя, всё ли в порядке, и прижался к его коленям. Пенелопа ещё несколько секунд смотрела на них обоих, потом выдохнула. Телефон всё ещё был в её руке. — Просто уходите — сказала она, и её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Оба. Вон из моего дома. — Мам, это мой дом тоже… — ВОН! Телемах открыл рот, закрыл, потом медленно пошёл к лестнице, волоча за собой одеяло. Аргус поплёлся за ним. Пенелопа стояла в гостиной, смотрела на разгром и чувствовала, как внутри неё всё кипит. Она не знала, на кого злиться больше — на себя, что уехала, на Телемаха, что пригласил этого человека, или на Антиноя. — Дурак... — сказала она в пустоту.

***

Дом Телемаха была полной противоположностью коммуналки Антиноя. Здесь всё было аккуратно. Книги стояли по порядку на полках. На кухонном столе лежала идеально ровная скатерть. В вазе стояли свежие цветы — привычка Пенелопы, от которой она не могла отказаться даже спустя годы. Даже запах здесь был другой — корица, ваниль, чистота. Но сегодня все это казалось Телемаху чужим. Он тихо закрыл входную дверь, стараясь не шуметь. Уже было поздно — он бродил по улице два часа, не зная, куда идти и зачем. Свет на кухне горел — Пенелопа ждала. — Ты опять поздно — прозвучал её голос. Он вздохнул. Скинул туфли, повесил куртку на вешалку. — Привет, мам. Он прошёл на кухню. Пенелопа сидела за столом с чашкой чая, но не пила — просто держала её в руках. Её глаза были чуть холоднее обычного, и Телемах знал этот взгляд. Она ждала его, чтобы поговорить. — Ты снова был с ним — сказала она. Это прозвучало не как вопрос. Телемах сел напротив, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Он устал. Хотел спать. Хотел, чтобы его оставили в покое. Но знал, что не оставят. — Мы просто общаемся — ответил он. — Просто общаетесь — повторила Пенелопа, и в её голосе послышалась горечь. — Ты с ним общаешься больше, чем со старыми друзьями. Ты пропадаешь по вечерам. Ты перестал рассказывать мне, что у тебя происходит. — Мам… — Я не слепая, Телемах. Я вижу, как ты меняешься. Она поставила чашку на стол, посмотрела на него в упор. — Я сегодня разговаривала с полицией. Телемах замер. Сердце пропустило удар. — …что? — Я хотела узнать, есть ли на него какие-то жалобы — продолжила Пенелопа, и её голос был ровным, будто она говорила о погоде. Телемах смотрел на неё, не веря своим ушам. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Ты пошла в полицию? Из-за него? — Из-за человека, который постоянно появляется рядом с моим сыном — Пенелопа не отвела взгляд. — Который старше тебя. Который работает в баре. Который… — Он ничего не сделал! — Телемах резко встал, чувствуя, как внутри закипает злость. — Он не преступник! У него нет судимости! Ты не имеешь права… — Я имею право заботиться о своём сыне — перебила она, тоже вставая. — Ты этого не знаешь. — Я знаю его! — Телемах почти кричал. — Нет, Телемах. — Пенелопа шагнула к нему, и её голос стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Ты его не знаешь. Ты знаешь то, что он тебе показал. А кто он на самом деле — ты понятия не имеешь. Она говорила спокойно, но каждое слово падало как камень. — Он старше тебя. Работает вышибалой в баре. Катается на мотоцикле. У него татуировки, шрамы на лице. И каким-то образом этот человек уже проводит с тобой больше времени, чем кто-либо из твоих знакомых. Ты не находишь это странным? — Нет — ответил Телемах, и его голос дрогнул. — Не нахожу. — Потому что ты не хочешь находить — Пенелопа тяжело вздохнула. — Я просто пытаюсь тебя защитить. — От чего? — Телемах посмотрел на неё. — От человека, который меня ни разу не подвёл? Который подвозил меня, когда моя машина сломалась? Который… — От людей вроде него — перебила Пенелопа. Телемах замолчал. Слова застряли в горле. — Ты даже не пыталась с ним поговорить — сказал он тихо. — Мне не нужно разговаривать, чтобы понять, кто он. — Ты судишь человека по его внешнему виду — Телемах покачал головой. — По тому, как он одет. По его работе. По его… — Я сужу по опыту — перебила Пенелопа. — Я достаточно пожила, чтобы знать, что люди не меняются. — А если меняются? — спросил Телемах. Пенелопа смотрела на него. В её глазах было что-то, чего он не мог понять — усталость, боль, страх. — Не меняются — сказала она. — Никогда. Телемах сжал кулаки, потом разжал. Он чувствовал, как внутри всё кипит, но не мог найти слов. — Я пойду — сказал он, схватив со стула куртку. — Куда? — Пенелопа шагнула к нему. — Прогуляюсь. — Телемах… — Мне нужно подышать свежим воздухом. Он вышел, хлопнув дверью. Пенелопа осталась стоять на кухне, сжимая край стола. Чай остыл, свечи догорели, и в доме было тихо — слишком тихо. Телемах вышел на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Он шёл быстро, не разбирая дороги. Руки дрожали — от холода, от злости, от того, что мать была права в одном: он действительно не знал Антиноя. Не знал, кто он на самом деле. Не знал, что у него за прошлое. Не знал, почему тот вообще начал с ним общаться. Он остановился у скамейки, сел, уставился в тёмное небо. Мысли бежали, перегоняя друг друга. «Он старше тебя. Работает вышибалой. Катается на мотоцикле» — слова матери звучали в голове, но теперь к ним примешивалось что-то другое. Своё. Телемах вспомнил, как Антиной впервые попросил у него деньги. Небольшую сумму, «до зарплаты». Телемах дал, не задумываясь. Потом ещё. И ещё. Суммы становились больше, а «до зарплаты» растягивалось на недели, месяцы. Антиной обещал вернуть, но Телемах не напоминал — ему было неловко. А теперь он думал: а вернул ли хоть что-то? Или просто пользовался его доверием? А потом была та ночь. Та ночь, после которой он проснулся голым на диване, с похмельем и с Антиноем рядом. Он сказал, что ничего не помнит. Но теперь, остыв, Телемах прокрутил в голове детали. Антиной пил — да. Но он пил медленно, размеренно. В отличие от Телемаха, который на тертьем бокале уже перестал соображать. Антиной подливал ему. Снова и снова. Шутил, что Телемах «не умеет пить». Смотрел на него с лёгкой усмешкой. А потом — темнота. Телемах не помнил, как они начали целоваться. Не помнил, кто сделал первый шаг. Не помнил, как оказался на диване. Но теперь он задал себе вопрос: «А помнил ли Антиной?» Он вспомнил, как Антиной проснулся. Открыл один глаз, сказал: «Я ничего не помню». Но голос был слишком спокойным. Слишком ровным. Слишком… наигранным. Телемах сжал кулаки. — Он использовал меня… — сказал он вслух, и голос прозвучал глухо, чуждо. — Он меня использовал. Деньги. Тело. Доверие. Всё, что Телемах ему дал, Антиной просто взял. А он, Телемах, позволил. Потому что был слеп. Потому что ему нравилось внимание. Потому что он думал, что это — дружба. Или что-то большее. — Идиот — сказал он себе. — Полный идиот. Он сидел на скамейке, смотрел на тёмное небо и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на мать. На себя. И на Антиноя. Телефон завибрировал. Телемах достал его, посмотрел на экран. Антиной: Ты как? Мать не убила? Телемах сжал телефон. Хотел написать: «Ты использовал меня». Хотел написать: «Ты помнил всё». Хотел написать: «Верни деньги». Но пальцы не слушались. Он убрал телефон в карман, не ответив. Встал, пошёл домой.

***

Машину починили через неделю. Телемах всё это время ездил на такси, иногда на метро, но чаще — на мотоцикле с Антиноем. После той ночи они не говорили о случившемся. Антиной вёл себя так, будто ничего не произошло — подвозил, шутил, иногда просил скинуть денег. Телемах делал вид, что всё нормально. Но внутри осадок остался. Когда позвонили из мастерской и сказали, что машина готова, Телемах выдохнул с облегчением. Наконец-то можно будет не зависеть от такси, от метро и от Антиноя. Он взял такси, доехал до сервиса. Мастер — мужчина лет пятидесяти, в промасленной робе встретил его у стойки. — Телемах? — спросил он, сверившись с бумагами. — Да. Что там с ней? — Ну… — мастер почесал затылок. — Сказать честно? Хрень какая-то. Телемах напрягся. — В смысле? — Смотри. — Мастер повернул к нему монитор, где была схема двигателя. — Мы проверили всё. Проводка, клеммы, датчики. Такое впечатление, что кто-то специально ослабил контакты и чуть сдвинул разъём. Само по себе такое не происходит. Телемах смотрел на схему, ничего не понимая. — То есть… меня кто-то взломал? — Не взломал — мастер покачал головой. — Просто… залез под капот и поколупался. Не сильно, но достаточно, чтобы машина встала. А потом, когда вы её заводили несколько раз, что-то погнало в системе. Мы перепрошили, всё работает. Телемах молчал. В голове крутилось: «Кто-то залез под капот». Но кто? Машина сломалась на парковке у офиса. Туда могли зайти только… — Вы уверены? — переспросил он. — Абсолютно. — Мастер пожал плечами. — Может, сами случайно? Или друзья пошутили? Телемах кивнул, расплатился, сел в машину. Она завелась с пол-оборота — ровно, спокойно, как раньше. Он выехал со стоянки и остановился у обочины. «Кто-то залез под капот». Вспомнился тот вечер. Парковка. Антиной, склонившийся над двигателем. Десять минут ковырялся, потом закрыл капот и сказал: «Всё плохо, эвакуатор вызывай». Телемах тогда не придал значения. Ну, не разбирается человек. Но теперь… Он достал телефон, нашёл номер Антиноя. Нажал вызов. — Привет — ответил тот. Голос ленивый, как будто только проснулся. — Ты чего? — Мне нужно с тобой поговорить — сказал Телемах. Голос прозвучал жёстче, чем он ожидал. — О чём? — О моей машине. Пауза. Секунда. Две. — Что с ней? — спросил Антиной, и в его голосе появилась осторожность. — В мастерской сказали, что кто-то специально ослабил контакты. Что само такое не ломается. — И? — Антиной хмыкнул. — Ты думаешь, это я? — Ты единственный, кто копался в моём двигателе. — Я пытался помочь — голос Антиноя стал холоднее. — Ты сам попросил. — Я попросил посмотреть. А ты сделал так, чтобы машина окончательно встала. — Слушай, волчонок — Антиной говорил медленно, с нажимом. — Я не знаю, что тебе там сказали в твоей мастерской. Но я не трогал ничего такого. Она и так была дохлая. — Она была в идеальном состоянии. — Ну, видимо, не в идеальном, раз сломалась. Телемах сжал руль. Пальцы побелели. — Антиной. — Что? — Я просто хочу, чтобы ты сказал правду. — Я и сказал — голос Антиноя стал резким. — Я ничего не делал. Ты меня за кого держишь? Телемах молчал. Внутри боролись два чувства: одно верило — или хотело верить — что Антиной не мог так поступить. Второе, более тихое и холодное, напоминало о деньгах, о той ночи, о том, как Антиной смотрел на него, когда узнал, сколько он зарабатывает. — Ладно — сказал Телемах. — Извини. Просто… спросил. — Да ладно — ответил Антиной. — Я реально оскорблён. Я пытался помочь, а ты меня в чём-то подозреваешь. — Я ни в чём тебя не подозреваю. — Ну да. Просто звонишь и говоришь: «Это ты сломал мою машину». Классно. — Я не говорил, что это ты. Я спросил. — Ты спросил так, будто уже был уверен в этом. Повисла тишина. Телемах слышал, как Антиной дышит в трубку — тяжело, с присвистом. — Забудь — сказал Телемах. — Заеду завтра. Поговорим. — Заезжай — Антиной бросил и сбросил вызов. Телемах убрал телефон, закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. «Он врёт» — подумал он. «Я не знаю, как, но я знаю, что он врёт». Он завёл машину и поехал домой. Антиной сбросил вызов и уставился в стену. Он сидел на кухне, в одной футболке, с недопитым кофе. Нео и Эвримаха не было — разошлись по своим делам. Хорошо. Не нужно было прятать лицо. — Твою мать — прошептал он. Он не ожидал, что мастерская раскусит. Думал, спишут на старость машины, на плохое топливо, на что угодно. Но нет. Какой-то мужик оказался слишком умным. Антиной сжал кружку. «Он не сможет доказать» — подумал он. «Нет доказательств. Никаких. Я же помогал, и никто не докажет, что я что-то сломал». Но внутри скреблось: Телемах не тупой. Он наблюдательный, он запоминает детали. И если он уже заподозрил… Антиной допил кофе, поставил кружку в раковину и пошёл в комнату. Лёг на кровать, уставился в потолок. — Всё нормально — сказал он себе. — Он ни хрена не докажет. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. Через час он взял телефон и написал Телемаху: «Прости за грубость. Просто не люблю, когда меня обвиняют в том, чего я не делал. Завтра увидимся». Телемах прочитал и не ответил. Антиной смотрел на экран, на статус «прочитано», и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Телемах тоже не спал. Он лежал в своей комнате, смотрел в потолок и перечитывал сообщение Антиноя. Снова и снова. «Прости за грубость. Просто не люблю, когда меня обвиняют в том, чего я не делал». Он хотел ответить. Хотел написать: «Тогда почему ты так разозлился?». Хотел написать: «Если ты не виноват, чего бояться?». Но не написал. Он положил телефон на тумбочку, закрыл глаза и попытался уснуть. Мысли лезли в голову, как тараканы. Антиной, склонившийся над двигателем. Его усмешка, когда он сказал: «Всё плохо». Его взгляд, когда Телемах назвал свою зарплату. Та ночь на диване. «Я ничего не помню». — Придурок — сказал он себе в темноту. — Ты просто придурок. Он перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Завтра он поедет к Антиною. Поговорит. Посмотрит ему в глаза. И тогда решит, верить или нет.