Шрамы на память

После скандала на парковке Телемах сидел в своём офисе и ничего не мог сделать. Он пришёл на работу в восемь утра, как всегда — в сером пальто, с ноутбуком в сумке и чашкой кофе из автомата в вестибюле. Обычно он садился за стол, включал компьютер и сразу погружался в отчёты, цифры, таблицы. Но сегодня экран монитора расплывался перед глазами. Он уже в десятый раз перечитывал одну и ту же строчку, но цифры не складывались в голове — они прыгали, менялись местами, превращались в бессмысленный набор символов. Офис был почти пуст. Кто-то работал из дома, кто-то ещё не пришёл. За окном серело мартовское утро — пасмурное небо, мелкий дождь, который то начинался, то затихал. Снег почти стаял, остались только грязные кучи вдоль бордюров. Капли стекали по стеклу, и Телемах ловил себя на том, что смотрит не на отчёт, а на то, как одна капля догоняет другую, сливается с ней и падает вниз. Он считал их. Потом сбился и начал заново. Мысли возвращались к тому, что произошло на парковке. Снова и снова он прокручивал в голове вчерашний вечер. Как Антиной схватил его за руку. Как его пальцы сжались на запястье — слишком сильно, до боли, до того, что на следующий день останутся следы. Он машинально потёр запястье — оно всё ещё болело, хотя следов почти не было. Только лёгкое потемнение там, где пальцы впились в кожу. Как он сам вырвался. Как слова вылетали сами собой — про деньги, про ту ночь, про машину. Он не помнил, что именно говорил. Помнил только, что голос звучал чужим — низким, злым, срывающимся. Он никогда не разговаривал так. Ни с кем. И как его рука поднялась и ударила, прежде чем он успел подумать. Звук пощёчины. Сухой, резкий — такой, что эхо, казалось, отскочило от стен зданий, ладонь аж обожгло, но это было неважно. Важно было то, что Антиной даже не шелохнулся. Просто повернул голову обратно и посмотрел на него. Взгляд — тёмный, тяжёлый, но не злой, будто даже усталый. В этом взгляде было что-то, что Телемах не мог выкинуть из головы. Не обиду, не злость, может быть, облегчение? Телемах не жалел. Не жалел, что ударил. Не жалел, что сказал всё, что думал. Но внутри оставалась какая-то тяжёлая пустота, как будто из него вынули что-то, чего он раньше не замечал, а теперь оно исчезло, и осталась дыра. Она тянула изнутри, и Телемах не знал, чем её заполнить. Он откинулся на спинку офисного кресла — оно скрипнуло под весом, пружины жалобно застонали. Провёл рукой по лицу. Кожа была сухой и горячей, хотя в кабинете было прохладно —холодный воздух дул откуда-то сверху, заставляя ёжиться. В углу тихо гудел кулер — монотонно, убаюкивающе. Кто-то в соседнем кабинете разговаривал по телефону — голос был приглушённым, но раздражённым, слов не разобрать, только интонации. Телемах закрыл глаза и попытался сосредоточиться на этих звуках, чтобы не думать о том, что было вчера. Не получилось. Внезапно телефон на столе завибрировал. Дребезжание разнеслось по тихому кабинету, и Телемах вздрогнул — всем телом, так что колено ударилось о край стола. Экран засветился, и он увидел имя: Писистрат. Он не хотел отвечать. Вообще не хотел ни с кем говорить. Пальцы замерли над экраном — чуть выше зелёной кнопки, не касаясь её. Он смотрел на имя друга, на его фотографию: они вместе на прошлом корпоративе, оба смеются, Пис в дурацком новогоднем колпаке, Телемах с бокалом в руке. Казалось, это было сто лет назад. В другой жизни. Телефон замолк. Вибрация прекратилась, экран погас, высветилось «1 пропущенный». Тишина в кабинете стала плотнее — кулер всё так же гудел, где-то далеко разговаривали люди, но Телемах слышал только собственное дыхание. Ровное, слишком ровное — будто он специально контролировал его, чтобы не сорваться. Через несколько секунд телефон снова завибрировал. Пис перезвонил. Дребезжание разнеслось по столу, и Телемах вздрогнул — всем телом, так что колено ударилось о край стола. Он выругался сквозь зубы, потёр ушибленное место, потом всё же взял телефон. Пальцы скользнули по гладкому корпусу. Он глубоко вздохнул, нажал зелёную кнопку и поднёс телефон к уху. — Привет — сказал он. Голос прозвучал глухо, чужим — будто говорил не он, а кто-то другой. Телемах кашлянул, прочистил горло, но голос не изменился. — Привет — ответил Пис. В его голосе была осторожность — как у человека, который наступает на тонкий лёд и не знает, треснет он или выдержит. — Как ты? — Нормально — соврал Телемах. — Ты в офисе? — Да. — Голос не очень. Телемах закрыл глаза. Веки были тяжёлыми — не спал эту ночь. Лежал в темноте, смотрел в потолок, слушал, как дышит Аргус на своей лежанке, и думал о том, как изменилась его жизнь за один месяц. — Я просто… не спал — сказал он. Пис помолчал. Пауза затянулась — Телемах слышал его дыхание в трубку: ровное, спокойное, как всегда. И где-то на заднем плане — голоса, звон посуды, шум улицы. Пис, наверное, был в кафе или дома у окна. — Слушай — сказал Пис. — Я хотел поговорить. Про вчерашнее. — Я не хочу — ответил Телемах. Слова вылетели резко, жёстче, чем он планировал. Он сам удивился своему голосу. — Понимаю. Пис не спорил. В его голосе не было нажима, Телемах знал этот тон — Пис всегда так говорил, когда хотел помочь, но не знал как. — Просто… он ко мне подходил. Телемах замер. Сердце пропустило удар — один, другой, потом забилось чаще, гулко, отдаваясь в висках. Он почувствовал, как ладони стали влажными, и вытер их о брюки. Ткань была грубой, почти шершавой — он ненавидел эти брюки, но сегодня надел их, потому что они были единственными чистыми. — Кто? — спросил он, хотя знал ответ. — Антиной. Вечером, после того как ты ушёл. Он ждал меня у офиса. Телемах сжал телефон. Пластик корпуса скрипнул — тонко, жалобно. Пальцы побелели — он видел это, потому что смотрел на свою руку, на то, как костяшки выпирают под кожей, как натягиваются сухожилия. — Долго? — спросил он. — Не знаю. Я вышел через час — он стоял у мотоцикла. Курил. Смотрел на дверь. Телемах представил эту картину. Поздний вечер, пустая улица, жёлтые пятна фонарей на мокром асфальте. Антиной в своей потёртой куртке, прислонившись к мотоциклу, курит, смотрит на стеклянные двери, откуда должен выйти Пис. И ждёт. Просто ждёт. — И что ему было нужно? — спросил Телемах. Голос стал холодным — таким холодным, что Пис наверняка это заметил. — Хотел поговорить с тобой — сказал Пис. — Сказал, что хочет объясниться. Что это было не так, как ты думаешь. Телемах усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой, горькой — такой, что свело скулы. Он чувствовал, как напряглись мышцы лица, как дёрнулась щека. Провёл ладонью по подбородку — щетина уже отросла, он не брился со вчерашнего дня. — Не так, как я думаю? — повторил он. — Он сломал мою машину. Он взял у меня деньги и не вернул. Он напоил меня и… Голос дрогнул. Он не мог произнести это вслух. Не перед Писом. Не сейчас. Слова застряли в горле, как кость. Он сглотнул, но ком не прошёл. — Что там можно объяснить? — закончил он тихо. — Я не знаю — сказал Пис. — Я тебе ничего не советую. Просто говорю, что он просил передать. — Передать что? — Что он хочет встретиться. Поговорить. Не при всех. Телемах закрыл глаза. В голове было пусто и шумно одновременно. Где-то на фоне продолжал гудеть кулер — монотонно, убаюкивающе, и этот звук казался единственным, что удерживало его в реальности. Если бы кулер замолчал, Телемах, наверное, провалился бы куда-то — в пустоту, в темноту, в ту самую дыру, которая образовалась внутри. — Я не хочу его видеть — сказал он. — Не сейчас. Не завтра. Не знаю, когда вообще. — Хорошо — ответил Пис. — Я ему передам. Повисла пауза. Телемах слышал, как Пис колеблется — тот хотел сказать что-то ещё, но не решался. Где-то на заднем плане звякнула чашка, кто-то рассмеялся — далеко, беззаботно. Телемаху захотелось оказаться там, где этот смех. Где не нужно думать о деньгах, о лжи, о том, как чужие пальцы сжимают твоё запястье. — Ты как вообще? — спросил Пис тише. — Не в смысле «нормально», а по-настоящему? Телемах открыл глаза, посмотрел на потолок — белый, ровный, без единой трещины. Почему-то эта ровность раздражала. — Не знаю — сказал он честно. — Я злюсь. Я чувствую себя дураком. Я не понимаю, как я не видел всего этого раньше. — Ты не виноват — сказал Пис. — Он врал. Ты верил. Это не твоя вина. — Знаю — ответил Телемах. — Но всё равно чувствую себя идиотом. Он провёл рукой по волосам. — Это пройдёт — сказал Пис. — Думаешь? — Не знаю. — Пис вздохнул. — Но я рядом, если что. Телемах хотел сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Они были слишком лёгкими для того, что он чувствовал. Слишком маленькими для такой большой благодарности. — Ладно — сказал он. — Я пойду. Работа. — Давай — ответил Пис. — Держись. Телемах сбросил вызов и положил телефон на стол. Экран погас. В отражении стекла он увидел своё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с опущенными уголками губ. Он выглядел старше своих двадцати лет. Намного старше. Он снова посмотрел на монитор. Цифры по-прежнему не складывались.

***

В тот же вечер, в другом конце города, Антиной рванул дверцу холодильника так, что банки внутри жалобно звякнули. Он достал пиво, грубо открыл ее от чего язычок оторвался и упал на пол, он не стал её поднимать. Сделал несколько жадных глотков, вытер рот тыльной стороной ладони. В комнате воняло табаком и чьими-то носками, которые Нео уже третью неделю не стирал. Нео и Эвримаха не было — ушли в бар. Антиной остался один. И бесился. Он не привык, чтобы его били. Не привык, чтобы на него кричали. И самое бесячее — он не мог сказать, что это неправда. Потому что так оно и было. Но чтобы его за это выставили вот так? Чтобы охрана его отогнала? Чтобы он стоял на парковке, как последний идиот, и смотрел, как Телемах уходит? Антиной допил пиво, сжал пустую банку и с силой швырнул её в стену. Банка ударилась с глухим звуком, отскочила, покатилась по полу. — Твою мать — процедил он сквозь зубы. Он закурил, сел на подоконник чтобы хоть как-то успокоиться. Затянулся глубоко, выпустил дым в форточку. За окном был двор-колодец — мусорные баки, чужие бельевые верёвки, серое небо. Внизу кто-то орал на парковке — не разобрать, ругался или звал кого-то. Телефон лежал рядом на подоконнике. Антиной смотрел на него, проверял сообщения — пусто. Проверил звонки — пусто. Пис обещал передать. Но молчал. Или ещё не говорил с Телемахом, или говорил, и тот отказался. — Пошло оно всё — сказал Антиной вслух. Он докурил, затушил бычок о подоконник — осталось чёрное пятно. Потом взял телефон, открыл чат с Телемахом. Последнее сообщение — «Ты как?» — висело непрочитанным уже два дня. Серая галочка «доставлено». И всё. Антиной сжал зубы. Написал: «Я верну деньги. Всё до копейки». Потом стёр. Написал: «Можно мне прийти?» Потом стёр. Написал: «Слушай, ты…» — и снова стёр. — Да ну на хрен — сказал он и отшвырнул телефон на кровать. Лёг, уставился в потолок. На потолке была трещина — длинная, кривая, похожая на молнию. Он смотрел на неё и думал: какого хрена какой-то офисный пацан вывернул ему мозги? Их ничего не связывало. Деньги? Ерунда. Секс? Да у него их было — вагон. А этот… этот смеялся по-другому. Смотрел по-другому. И обнимал того светловолосого так… а его никогда. — Забей — сказал он себе в пустоту. — Забей и живи дальше. Голос прозвучал глухо и как-то иначе. В комнате было тихо — только холодильник гудел где-то на кухне, да за стеной иногда проезжала машина, шум шин по мокрому асфальту. Получалось слабо. Он так и лежал на кровати, раскинув руки в стороны, глядя в потолок. Спустя где-то два часа в коридоре звякнули ключи. Нео и Эвримах вернулись из бара. Они зашли как обычно громко — Нео с порога начал стягивать куртку, запутался в рукаве, выругался. Эвримах закрыл дверь, повесил ключи на крючок, щёлкнул замком. Вернулись они рано — для них рано. Нео устал, Эвримах хотел спать, но, увидев Антиноя, передумал. Тот сидел на подоконнике — там же, где и два часа назад. Не переоделся, не сдвинулся с места. Только пепельница рядом наполнилась бычками, и в воздухе висел густой табачный дым, смешанный с запахом сырости из открытой форточки. Эвримах тяжело опустился на свою кровать — пружины жалобно скрипнули под его весом. Он откинулся на подушку, положил руки за голову, посмотрел на Антиноя. Нео рухнул на соседнюю кровать, раскинув руки в стороны, и уставился так же в потолок. — Ты всё ещё паришься? — спросил Эвримах. Голос был усталым, но в нём сквозило любопытство. — Нет — ответил Антиной. — Да ну — протянул Эвримах. Он не поверил — это было слышно по интонации. Антиной не ответил. Он докурил последнюю сигарету — затянулся глубоко, чувствуя, как табак жжёт горло — и затушил бычок о подоконник. На белой краске осталось очередное чёрное пятно. Потом он щёлкнул бычком в форточку, и тот улетел в темноту двора. — Слушай — сказал Эвримах, приподнимаясь на локтях. — Если ты собрался к нему идти, хотя бы приведи себя в порядок. — Я и так в порядке — буркнул Антиной, не оборачиваясь. — Ты похож на бомжа. Волосы немытые, куртка в пятнах. — Не твоё дело. — Моё — Эвримах сел на кровати, свесил ноги на пол. Половица под ним скрипнула. — Я не хочу, чтобы ты опозорился. Ты мой друг. Придурок, конечно, но друг. Он встал, потянулся — хрустнули позвонки — и подошёл к шкафу. Ржавая дверца открылась с противным скрипом, внутри висели рубашки, футболки, пара свитеров. Эвримах порылся, перебирая вешалки — одна звякнула о другую. Наконец он достал тёмную рубашку — простую, без рисунка, с длинными рукавами и аккуратным воротником. Потёр ткань пальцами — мягкая, хлопковая, почти новая. — Надень это. — Я не ношу рубашки — сказал Антиной, даже не взглянув. — Надень. Не для себя — для него. Антиной повернул голову. Посмотрел на рубашку, потом на Эвримаха. В его глазах смешались злость, усталость и что-то ещё — может быть, растерянность. Он никогда не умел просить помощи и не умел её принимать. — Ты издеваешься? — спросил он. — Ни капли — ответил Эвримах. Он повесил рубашку на спинку стула — деревянного, старого, с облупившейся краской. — И волосы помой. И побрейся. — Я не буду бриться. — Тогда хотя бы бороду приведи в порядок. Она уже как у бомжа с вокзала. Нео с кровати хмыкнул. Он приподнялся на локте, посмотрел на Антиноя с ленивой усмешкой. — Выглядит как старый пердун, ещё и за молодыми бегает — сказал он, растягивая слова. Антиной резко обернулся. — А ну заткнись! — рявкнул он так, что в углу что-то звякнуло. Нео поднял руки в примирительном жесте — ладони вперёд, а на лице притворное смирение. — Я молчу, молчу — сказал он и снова рухнул на подушку. Эвримах не обратил внимания на перепалку. Он снова полез в шкаф и достал нормальные джинсы — без дырок, без потёртостей, тёмно-синие, с чёткими складками от утюга. Протянул Антиною. — И это надень. — Я не… — Надень — перебил Эвримах. — Или я не скажу тебе, что ему говорить. Антиной сжал зубы. Желваки заходили под кожей, он смотрел на него, и в голове боролись два желания: послать его к чёрту или всё-таки послушаться. Потом он медленно кивнул. — Ладно — сказал он. Голос сел, прозвучал глухо. — Но костюма не проси. Это не ко мне. — Костюма и не будет — Эвримах усмехнулся, качая головой. — Ты в костюме как медведь в платье. Нельзя такое показывать людям. Нео заржал — чуть ли не взахлёб, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не задохнуться. Плечи его ходили ходуном, из подушки доносились приглушённые всхлипы. — Закройтесь — сказал Антиной обоим. Но рубашку взял. Пальцы скользнули по мягкой ткани. Он повертел её в руках, посмотрел на воротник, на пуговицы. Потом повесил на спинку стула рядом с кроватью — туда же, где уже висели джинсы. Эвримах смотрел на него, прищурившись, и молчал. Нео уже успокоился, лежал на спине, глядя в потолок, и иногда вытирал выступившие слёзы. В комнате стало тихо — только холодильник гудел на кухне, да за окном шуршал по асфальту редкий мартовский дождь.

***

Через пару дней Пис позвонил снова. Телемах сидел дома на кухне один. На нём была старая футболка — серая, растянутая, с почти стёршимся принтом какого-то музыкального фестиваля, на который он ходил ещё наверное в школе — и домашние штаны с вытянутыми коленями. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на кружку с чаем. Чай заварили ещё час назад — он давно остыл, на поверхности затянулась тонкая плёнка, которую Телемах машинально разбил ложкой, но пить не стал. Пенелопа ушла в магазин. Хлопнула входная дверь, потом ещё раз — она всегда закрывала её дважды, проверяя, защёлкнулся ли замок. Телемах слышал, как её шаги удаляются по дорожке, как через минуту заурчал двигатель машины, и звук растаял в шуме улицы. В доме стало тихо — только холодильник мерно гудел, да настенные часы отмеряли секунды размеренно. Аргус спал у его ног, свернувшись калачиком — чёрный нос спрятан под хвостом, бока мерно поднимаются и опускаются. Иногда пёс вздыхал во сне — тяжело, даже как-то по-человечески. Телемах смотрел на него и думал, что собаке повезло. У неё нет проблем, с деньгами, с людьми, которые врут в лицо. На кухне пахло корицей — Пенелопа пекла пирог утром, и запах всё ещё держался, въевшись в шторы и скатерть. Телемах ненавидел этот запах сейчас. Раньше он ассоциировался с домом, с уютом, с безопасностью. Теперь же он раздражал… Телефон завибрировал на столе. Дребезжание разнеслось по тихой кухне — резкое, неприятное. Он вздрогнул, и Аргус поднял голову, посмотрел на него влажными глазами, потом снова лёг. Телемах взял телефон — экран осветил кухню холодным белым светом, выхватив из темноты края стола, край кружки, свои бледные пальцы. Писистрат звонит. Он помедлил секунду, потом нажал на зелёную кнопку и поднёс телефон к уху. — Привет — сказал Телемах. Голос прозвучал хрипло — он почти не разговаривал последние дни. — Привет — ответил Пис. — Он снова приходил. Телемах напрягся. Спина выпрямилась сама собой — он сидел за столом, положив локти на столешницу. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще — глухо, тяжело, отдаваясь в рёбрах. — Антиной — уточнил он, хотя Телемах не переспрашивал. — Спрашивал, говорил ли я с тобой. Телемах смотрел в окно. За стеклом было темно — ранние мартовские сумерки, серое небо, которое даже к вечеру не стало чёрным, а просто потускнело, как старая фотография. Жёлтые фонари уже зажглись, и в их свете асфальт блестел от недавнего дождя. — И что ты сказал? — спросил Телемах. — Сказал, что ты не хочешь его видеть. — И что он? Пис вздохнул — тихо, почти беззвучно, но Телемах услышал. — Сказал, что подождёт — ответил Пис. — И попросил передать, что он вернёт деньги. Все до копейки. Телемах усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой, горькой — такой, что свело скулы. Он потёр лицо ладонью — кожа была сухой и горячей, хотя в доме было прохладно. — Удивительно — сказал он. — Раньше не думал даже об этом. — Может, понял что-то — осторожно сказал Пис. В его голосе не было уверенности — только осторожное предположение, будто сам не верит в то, что говорит, но хочет дать надежду. — Может — ответил Телемах без энтузиазма. Он взял кружку с остывшим чаем, посмотрел на тёмную жидкость, на чаинку, которая плавала на поверхности. Поставил обратно — не стал пить. — Слушай — сказал Пис. — Я не уговариваю. Я просто спрашиваю: может, ты всё-таки хочешь с ним поговорить? Не чтобы помириться. Просто чтобы… хотя бы закрыть тему? Телемах долго молчал. Он смотрел в окно — на собственное отражение в стекле. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с опущенными уголками губ. Он выглядел старше своих лет. Намного старше. Аргус вздохнул во сне, перевернулся на другой бок, и его тёплая тяжесть сместилась на ногу Телемаха. Он машинально опустил руку, погладил пса по уху не глядя. — Я не знаю — сказал он наконец. — Может быть. Но я пока не готов смотреть на него. — Понимаю — сказал Пис. — Я ему так и скажу. — И скажи, чтобы он не приходил больше к моему офису. Я не хочу сцен. — Передам. — И ещё — Телемах запнулся. Он посмотрел на свои руки — они лежали на столе, пальцы были холодными, костяшки выпирали под кожей. — Скажи… скажи, что я не передумал. Что я злюсь. Но не хочу, чтобы он думал, что я его боюсь. — Хорошо — сказал Пис. Телемах представил, как тот сидит сейчас где-то — может быть, у себя в квартире, в мягком кресле у окна, закутавшись в плед — и слушает его. Как он кивает, хотя Телемах этого не видит. — Ладно — сказал Телемах. — Я пойду. — Давай — ответил Пис. — Не кисни. Телемах сбросил вызов и положил телефон на стол. Экран погас, и кухня снова погрузилась в полумрак — только тусклый свет с улицы пробивался сквозь занавески, рисуя на стене причудливые тени от веток за окном. — Всё нормально — сказал он псу. — Всё будет нормально. Он не знал, кому это говорил — псу или себе.

***

Прошла неделя. Антиной за эту неделю успел поругаться с двумя посетителями в баре, разбить кулак о стену в коридоре коммуналки так, что гипсокартон не выдержал и пришлось заклеивать дыру скотчем, выкурить пачку сигарет в день, хотя обычно хватало половины. Он не спал. Вернее, спал, но плохо — просыпался, ворочался, матерился. Эвримах уже дважды предлагал ему «поговорить как мужик с мужиком», но Антиной посылал его в известном направлении. Нео молчал — Нео вообще в последнее время стал каким-то задумчивым, но Антиною было не до него. В среду он получил зарплату. Посмотрел на сумму, прикинул, сколько должен Телемаху. Вышло больше половины. Он мог бы отдать не всё сразу — частями. Но решил, что отдаст всё. За один раз. Чтобы закрыть тему и не быть должным. В пятницу вечером, когда он сидел на кухне и пил кофе — чёрный, горький, без сахара, — пришло сообщение от Писа. Пис: «Он согласился. Не на этой неделе. Но сказал, что даст знать. Не звони ему. Не пиши. Просто жди» Антиной прочитал сообщение. Перечитал. Отложил телефон. — Согласился — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло. Он не знал, что чувствовать. Злость? Облегчение? Страх? Страха не было. Было другое — тупая, тяжелая уверенность, что это ничего не изменит. Что Телемах посмотрит на него, скажет что-нибудь колкое, развернётся и уйдёт. Или не развернётся. Или не уйдёт… Антиной допил кофе, поставил кружку в раковину. Кружка треснула — он не заметил, когда. Просто взял в руки, а она уже была с трещиной. — Хрен с ним — сказал он. Он хотел написать Пису: «Когда? Где?». Хотел спросить, что именно сказал Телемах — слово в слово. Хотел потребовать подробностей. Но не написал. Потому что Пис сказал ждать, а он умел ждать. Не потому, что был терпеливым. А потому, что другого выхода не было. Он закурил, вышел на балкон. Мартовский ветер дул в лицо — холодный, противный. Внизу кто-то сигналил, кто-то орал. Обычный вечер. Антиной смотрел на серое небо и думал: этот пацан занял всю его голову, а он даже не понимал, как это случилось. В ту же ночь, Антиной лежал на кровати и смотрел в потолок. Нео и Эвримах спали на соседней кровати — Нео храпел, Эвримах пихнул его локтем, храп на секунду прекратился, потом возобновился с новой силой. Сам он не спал, прокручивал в голове, что скажет Телемаху. Не извинения — он не умел извиняться. Не оправдания — они звучали бы жалко. Что-то другое. Может, просто: «Я был мудаком». Этого достаточно? Или нет? Он вспомнил, как Телемах ударил его. Как его рука дрожала. — Попытаться заснуть, что ли… — сказал он себе. Не получилось. Он сел на кровати, достал сигарету, но не закурил — просто помял в пальцах, слушая, как хрустит табак. Потом бросил на пол. Лёг, уставился в потолок. Трещина всё так же криво тянулась от угла к лампе. «Согласился» — подумал он. И почему-то на душе стало легче. Ненамного конечно, но легче. Он закрыл глаза. Заснул под утро, когда Нео перестал храпеть, а за окном начало светлеть.

***

Утро началось с того, что Нео пнул Антиноя ногой. Прямо в бок — не сильно, но ощутимо. Антиной всхрапнул, дёрнулся, но глаза не открыл. Нео пнул ещё раз — настойчивее. — Подъём — сказал он хриплым со сна голосом. Голос был низким, простуженным — Нео вчера на балконе курил в одной футболке, а мартовский ветер не щадит никого. — Ты всю ночь ворочался, спать не давал. — А ты мне не мешай — буркнул Антиной, не открывая глаз. Он натянул одеяло на голову, но Нео стянул его обратно. — Тебе на работу. — Иди ты. Нео сполз с кровати, босиком ступил на холодный пол — линолеум был ледяным, и он поморщился, переступил с ноги на ногу. Потянулся — руки вверх, позвонки хрустнули, он закряхтел от удовольствия. Потом прошлёпал на кухню, по пути задев плечом дверной косяк — узкие проходы в коммуналке были его вечным врагом. Эвримах уже сидел на кухне. Он был в старой майке-алкоголичке — татуировки на плечах виднелись отчётливо, какие-то линии, символы, переплетения. Волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падали на лицо. Перед ним стояла кружка с чаем — дымок ещё поднимался, значит, заварил недавно. Второй рукой он листал телефон, лениво проводя большим пальцем по экрану. Антиной выполз из комнаты минут через десять. Он был в одних спортивных штанах, на голое тело — даже футболку не надел. Волосы торчали во все стороны, на щеках — чёрная щетина, под глазами тёмные круги. Он выглядел так, будто его переехало что-то тяжёлое, а потом переехало ещё раз, для верности. Прошлёпал к холодильнику, достал вчерашний кофе — холодный, горький — сделал глоток, поморщился, но пить продолжил. — Ты в курсе? — спросил Эвримах, не поднимая головы от телефона. — О чём? — буркнул Антиной. — Тот офисный согласился. Антиной замер. Он так и стоял посреди кухни — босой, растрёпанный, с кружкой холодного кофе в руке. Плечи напряглись, спина выпрямилась — вся сонная расслабленность исчезла за секунду. Он медленно повернулся к Эвримаху. — Откуда знаешь? — Пис твой написал — Эвримах наконец поднял голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли сочувствие. — Нео видел. Антиной повернулся к Нео. Тот уже вернулся из душа — волосы мокрые, на плече полотенце, на груди капли воды. Он пожал плечами — жест был ленивым. — Ты телефон не убрал, экран горел — сказал Нео. — Я случайно увидел. — Ты в моём телефоне шарил? — голос Антиноя стал ниже, угрожающе. — Не шарил. Случайно. Говорю же. Нео поднял руки в примирительном жесте, на его лице не было страха — он знал, что тот не тронет его по-настоящему. Но осадочек, видимо, остался. Антиной хотел взбеситься. Хотел рявкнуть, швырнуть кружку об пол, сказать что-нибудь про личные границы. Но сил не было. Совсем. Он просто выдохнул сквозь зубы — и сел за стол. — И что ты ему скажешь? — спросил Эвримах. — Когда встретитесь? — Не твоё дело — ответил Антиной, глядя в кружку. — Ёще как моё — Эвримах отставил кружку в сторону. Чайник звякнул о столешницу. — Я тебя пятнадцать лет знаю. Ты впервые из-за кого-то паришься. Не по-нашему. — Я не парюсь. — А кто стену пробил? Антиной промолчал. Он сидел за столом, положив руки перед собой. На костяшках ещё были красные следы — от той стены, от того дня, когда он не сдержался. Ссадины уже затягивались, но кожа вокруг оставалась розовой, натянутой. — Скажу, наверное, что был мудаком — сказал он наконец. — И что деньги верну. — И всё? — Нео поднял бровь. Полотенце свалилось с плеча, он подхватил его на лету, перекинул через спинку стула. — А что ещё? — Ну не знаю. Может, что он тебе нравится. Антиной резко поднял голову. — Не нравится он мне. — А кто тогда ночами не спит? — Нео ухмыльнулся — криво, почти дружелюбно. — Бессонница — отрезал Антиной. Эвримах усмехнулся — тихо, без издёвки, просто констатировал факт. Покачал головой, допил свой чай, поставил кружку в раковину. Нео только покачал головой и скрылся в спальне. Антиной остался сидеть на кухне один. Он сжимал пустую кружку, что аж пальцы побелели. Он достал телефон, открыл чат с Писом. Перечитал сообщение — короткое, сухое: «Он согласился. Не на этой неделе. Сказал, что даст знать. Не звони ему. Не пиши. Просто жди». Потом перешёл в чат с Телемахом. Пусто. Последнее сообщение, которое он отправил — «Ты как?» — висело непрочитанным уже больше недели. Серая галочка «доставлено». Ни синей, ничего. Антиной смотрел на фотографию Телемаха — тот был в какой-то светлой рубашке, на фоне офиса, улыбался. Улыбка была спокойной, уверенной — не такой, какую Антиной видел в последний раз. — Идиот — сказал Антиной себе под нос. Он не понял, кого имел в виду — себя или Телемаха. Просто сидел на продавленном кухонном стуле, в чужой коммуналке, сжимая телефон, и смотрел на фотографию человека, который не хотел его видеть. За окном начинался новый день. Холодный, серый, паршивый. Как и все предыдущие в принципе.

***

В тот же день, ближе к вечеру, Телемаху снова позвонил Пис. Он был дома, сидел в своей комнате, уставившись в ноутбук, но не работал. Экран давно погас — заставка сменилась чёрным фоном, потом снова засветилась: тёмный экран, часы, дата. 5 марта. Март. Весна. Должно было быть тепло, но за окном всё так же моросил дождь, и ветер гонял по лужам прошлогодние опавшие сухие листья. В комнате было полутемно — он не включал основной свет, только настольную лампу с жёлтым абажуром. Свет падал на стол, на клавиатуру, на его руки, которые лежали без движения. Остальное пространство тонуло в мягких тенях — шкаф, полка с книгами, старый постер с фильмом, который он купил в шестнадцать лет и до сих пор не снял. Телефон завибрировал на столе. Дребезжание разнеслось по тихой комнате. Он посмотрел на экран: Писистрат. Взял телефон, провёл пальцем по экрану, поднёс к уху. — Привет — сказал Пис. В его голосе слышалась та же осторожность, что и в прошлые разы, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — может быть, лёгкое нетерпение. — Я насчёт встречи. — Что с ней? — спросил Телемах. Голос прозвучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё сжалось. — Он хочет знать, когда. Я сказал, что ты дашь знать. — Пис помолчал, и в трубке послышалось его дыхание — ровное, спокойное. — Он… ну, он готов в любой день. Телемах усмехнулся. Усмешка вышла короткой, какой-то горькой. — Готов он… — Я просто передаю — сказал Пис без нажима. Телемах откинулся на спинку кровати. Пружины скрипнули под его весом — старый матрас, который Пенелопа всё обещала заменить, но руки никак не доходили. Аргус лежал рядом, свернувшись калачиком, и положил голову ему на ногу. Тёплая, тяжёлая — собака весила прилично, и через одеяло Телемах чувствовал, как мерно поднимаются и опускаются её бока. Он машинально опустил руку, погладил пса за ухом. Шерсть была мягкой, чуть влажной — Аргус только что вернулся с прогулки и ещё не просох до конца. Пальцы скользили по тёплой шкуре, и это движение — монотонное, успокаивающее — помогало не думать о том, что говорил Пис. — Не на этой неделе — сказал Телемах. — Пусть не дёргается. — Он и не дёргается. — Дёргается — ответил Телемах. — Я знаю. Он и правда знал. Не мог объяснить, откуда, но чувствовал — Антиной сейчас на нервах. Может быть, злится. Может быть, боится. Может быть, прокручивает в голове те же слова, что и Телемах. «Что сказать? Как не облажаться?». Пис помолчал. Пауза затянулась — секунд пять, десять. Телемах слышал, как на заднем плане играет тихая музыка — не разобрать, что за мелодия, просто фон. — Может, в какое-нибудь кафе? — предложил Пис. — Чтобы нейтрально. Телемах закрыл глаза. Он представил. Кафе. Не то, где они пили в тот вечер — туда он больше не зайдёт, наверное, никогда. Другое, с простыми столиками и негромкой музыкой. Он сидит спиной к стене, чтобы видеть вход. Чтобы никто не мог подойти сзади. Чтобы контролировать пространство. Антиной заходит. В своей кожаной куртке, с распущенными волосами — или собранными в хвост, Телемах не знал, как тот ходит на встречи. Садится напротив. Смотрит. Ждёт. Что он скажет? «Прости»? Слишком поздно. «Я верну деньги»? Не в деньгах дело. «Я был мудаком»? Ну хотя бы это правда. Но этого мало. Этого никогда не будет достаточно. — Ладно — сказал Телемах, открывая глаза. — Скажи ему, что я позвоню. На следующей неделе. Или через две. — Окей — ответил Пис. Телемах сбросил вызов и положил телефон на кровать рядом с собой. Он посмотрел в окно. Дождь перестал — по крайней мере, капли больше не стучали по стеклу. Но небо было всё таким же серым, низким, тяжёлым. Где-то за домами, наверное, садилось солнце, но его не было видно — только ровная пелена облаков, которая обещала либо новый дождь, либо просто так и висеть до утра. Телемах закрыл ноутбук — крышка щёлкнула, экран погас. Откинулся на подушку, лёг на спину, уставился в потолок. В комнате пахло кедром и старыми книгами — на полке стояли учебники по аналитике, которые он не открывал с прошлого года. Корешки слегка пожелтели, на некоторых была пыль. Телемах смотрел на них и думал, что когда-то ему казалось, будто эти книги — самое сложное, что может быть в жизни. Цифры, формулы, отчёты. Теперь он знал, что люди сложнее. Он закрыл глаза и попытался представить, что скажет Антиною, когда они сядут друг напротив друга. В голове было пусто. Не «прости». Не «я тебя ненавижу». Не «зачем ты это сделал». Просто тишина. Белый шум. «Скажу то, что думаю — решил он. — А если не получится — просто встану и уйду». Мысль о том, что он может уйти в любой момент, почему-то успокаивала. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Аргус придвинулся ближе, ткнулся носом ему в спину. Телемах закрыл глаза. За окном снова начался дождь. Капли стучали по стеклу — монотонно, убаюкивающе. Где-то вдалеке проехала машина, шум шин по мокрому асфальту растаял в темноте. Телемах не спал. Просто лежал, слушал шум и ждал, когда наступит завтра.

***

Вечером того же дня Антиной работал в баре. Обычно он любил свою работу. Пьяные дебоширы, которых можно вышвырнуть вон, драки, которые можно прекратить одним движением, уважение и страх в глазах посетителей. Но сегодня всё бесило. Какой-то парень слишком громко смеялся — Антиной еле сдержался, чтобы не подойти и не сказать, чтобы тот заткнулся. Какая-то девушка пролила вино на пол. Музыка орала так, что закладывало уши. Он вышел на перекур, прислонился к стене. В кармане завибрировал телефон. Пис: «Он сказал, что даст знать. На следующей неделе или через две.» Антиной прочитал. Сплюнул на асфальт. — Две недели — сказал он вслух. — Охренеть. Он закурил, выпустил дым в небо. Над головой висели низкие облака, грязно-белые, как старая вата. Где-то на заднем дворе кто-то ругался матом — не разобрать, то ли пьяный, то ли просто жизнь не задалась у человека. Он достал телефон, открыл калькулятор. Посчитал, сколько должен Телемаху. Цифра была приличной. Он мог бы отдать всё сразу, если бы не платил за квартиру и не покупал еду. Но платить надо. И есть надо. — Две недели — повторил он. — За это время хоть деньги соберу. Он докурил, затушил бычок о стену. Вернулся в бар. Остаток смены прошёл как в тумане. Антиной делал свою работу — следил за порядком, разнимал пьяных, выводил буйных. Но мысли были не здесь. Он думал о том, что скажет. «Я был мудаком». Это слишком просто. «Я не хотел тебя обидеть». Враньё. Хотел. Или не хотел — он сам не понял. «Ты мне нужен». Это уже слишком приторно. — Да катилось бы оно к чёрту — сказал он, когда последний посетитель вышел за дверь. Переоделся, вышел на улицу. Сел на мотоцикл, завёл двигатель. Он поехал не домой. Поехал к дому Телемаха. Просто чтобы посмотреть. Он остановился через дорогу, заглушил двигатель. В окнах горел тёплый свет. На первом этаже, в гостиной, мелькнула тень. Может быть, Телемах. Может быть, его мать. Антиной сидел на мотоцикле, курил и смотрел на этот свет. Он не знал, зачем приехал. Знал только, что не может уехать. Просидел так минут двадцать. Потом всё же уехал. Дома Нео и Эвримах уже спали. Антиной не стал их будить. Лёг на кровать, и уставился в одну точку. Заснул он только под утро.

***

Через три дня Телемах сам написал Пису. Он сидел в офисе, допивал третий кофе за день, и смотрел на пустой лист в ноутбуке. Работа не шла. Всё, что он делал, было через силу. Коллеги что-то говорили, смеялись, обсуждали планы на выходные. Телемах кивал, но не слушал. В обеденный перерыв он вышел на улицу. Мартовское солнце пыталось пробиться сквозь облака, но не могло. Всё равно было холодно. Он достал телефон, открыл чат с Писом. «Скажи ему, — написал он — что встречаемся в субботу. В два часа. В том кафе у Ставроса, где мы с тобой были». Пис ответил через минуту: «Ты уверен?» «Нет. Но думаю хватит уже тянуть». «Хорошо. Если что пиши». Телемах убрал телефон в карман. Постоял, глядя на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражалось серое небо. Где-то воробей купался в луже — смешной, нахохленный, ему было всё равно на погоду, на проблемы, на людей. Он усмехнулся, повернулся и пошёл обратно в офис.

***

Антиной получил сообщение от Писа, когда был в баре. Смена только началась, посетителей было мало — несколько человек у стойки, пара за столиками. Антиной стоял у входа, смотрел по сторонам. Телефон пиликнул. Он достал, прочитал. Пис: «Суббота, 14:00, кафе у Ставроса. Ты знаешь, где это» Антиной смотрел на экран несколько секунд. Потом убрал телефон в карман. Он не знал, что чувствовать. Не радость. Не страх. Просто… пустоту. Как перед прыжком с моста в воду — когда ты уже подошёл к краю, и назад нельзя, а вперёд страшно, и ты просто стоишь и смотришь вниз. Он оттолкнулся от стены, прошёл в туалет. Посмотрел на себя в зеркало. Шрам на брови, что тянулся по глазу. Тёмные круги под глазами — не спал нормально уже пару недель. Волосы давно не мыл, висели сосульками. — Приведи себя в порядок — сказал он своему отражению. — А то придёшь — он испугается. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой. Остаток смены он работал как автомат. Разнимал, выводил, следил. Ни одна драка не закончилась его участием — он просто не хотел никого бить. Впервые за долгое время. Домой он вернулся под утро. Нео и Эвримах не спали — сидели на кухне, пили чай, о чём-то спорили. — Ну что? — спросил Эвримах, увидев его. — Назначили? — В субботу, — ответил Антиной. — У тебя вид такой, будто ты на эшафот идёшь. — подметил Нео Антиной не ответил. Прошёл в комнату, лёг на кровать. — Ты бы помылся хоть — крикнул из кухни Эвримах. — От тебя несёт, как от бомжа. — Заткнись — ответил Антиной. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Мысли лезли в голову, как тараканы. «Что я скажу? Он будет смотреть на меня своими глазами — карими, с этими родинками. И я…» Он сел, достал сигарету, закурил прямо в комнате. Нео что-то крикнул из кухни про «охренел совсем», но Антиной не ответил. Он курил, смотрел на трещину на потолке и думал о том, что суббота — это всего через три дня. Три дня. Он может успеть помыть мотоцикл. И побриться. И выучить, что скажет. Или не выучить. Сказать, как получится. Антиной затушил сигарету об подоконник и лёг. Наконец уснув.