звезда по имени солнце

Руслан Тушенцов вырос в доме, который не вписывался в привычный пейзаж города. Это был не панельный муравейник на окраине с вечно орущими соседями и пропитанным кошками подъездом, не хрущёвка с облупившимися балконами и трещинами в фундаменте, не частный сектор с покосившимися заборами и огородами. Это был кирпичный особняк за высоким забором из красного кирпича, в тихом центре, на улице, которую местные называли начальственной. Здесь жили директор рынка, главврач больницы, пара депутатов и отец Руслана. Два этажа, шесть комнат, гараж на две машины, баня во дворе с настоящей парилкой и дубовыми вениками, и камин в гостиной, настоящий, не бутафорский, облицованный тёмно-красным кирпичом. Отец построил этот дом в конце восьмидесятых, когда деньги текли рекой, а связи позволяли доставать то, о чём другие даже не мечтали. Руслан помнил это время смутно, обрывками. Ему было лет пять или шесть, когда они переехали из старой квартиры в этот дом. Он запомнил запах свежей краски и лака, которым покрыли деревянную лестницу на второй этаж, и этот запах держался ещё месяц, и у Руслана от него кружилась голова. Запомнил огромную хрустальную люстру в гостиной, которую отец привёз откуда-то из Прибалтики. Она сверкала тысячей огней, когда её включали, и отбрасывала на стены радужные блики. Руслан мог часами сидеть на диване, обитом тёмно-зелёным велюром, и смотреть на неё, задрав голову, пока шея не затекала. Запомнил свою комнату на втором этаже, просторную, с большим окном, выходящим в яблоневый сад, где весной всё было белым от цвета, а осенью ветки гнулись под тяжестью яблок. На окне висели тяжёлые бордовые шторы, которые мать сшила сама на заказ из какой-то дорогой ткани. На полу лежал ковёр с высоким ворсом, в котором утопали босые ноги, и Руслан любил сидеть на нём, скрестив ноги, и водить пальцем по узорам. У стены стоял новенький телевизор Sony с подключённым к нему Денди. Отец привёз его из Москвы вместе с картриджами: Танчики, Марио, Черепашки-ниндзя, Контра. Ни у кого из пацанов во дворе такого не было. Руслан тогда чувствовал себя королём. Отец, Виктор Тушенцов, был человеком-легендой. В городе его знали все, от ментов до бомжей на вокзале, от продавщиц в универмаге до таксистов у рынка. Витя Туш, Тушенцов-старший — погонял у него было много, и каждое произносили с уважением, смешанным со страхом. Он начинал ещё в семидесятых, с мелких афер и подпольных цехов по пошиву джинсов в подвале старого завода. В восьмидесятые поднялся, крышевал рынок, держал несколько точек на трассе, где дальнобойщики заправлялись и отдыхали, имел долю в автобазе. В девяностые, когда страна посыпалась, как карточный домик, Виктор Тушенцов оказался в нужном месте в нужное время. Он не разменивался на мелочи, не носил малиновых пиджаков и золотых цепей в палец толщиной, как новые русские. Одевался дорого, но сдержанно: тёмные костюмы из тонкой шерсти, которые ему шили на заказ в Москве, белые рубашки с запонками, часы на кожаном ремешке, швейцарские, с золотым корпусом, подарок от какого-то партнёра. От него всегда пахло дорогим одеколоном с горьковатым, древесным запахом и табаком, он курил Мальборо, не Приму, как все вокруг. Говорил мало, никогда не повышал голоса, но когда он входил в комнату, воздух будто сгущался, становился плотным, и хотелось встать прямо и не дышать. Руслан боялся отца и боготворил одновременно. Виктор Тушенцов не был ласковым, не обнимал, не целовал на ночь, не читал сказок. Но он всегда спрашивал, как дела в школе, проверял дневник, интересовался, не обижает ли кто. Один раз, когда Руслана избили старшие пацаны во дворе, отобрали деньги, которые мать дала на мороженое, и поставили синяк под глазом, отец ничего не сказал. Просто посмотрел на синяк, хмыкнул и ушёл в кабинет.  Мать, Тамара Георгиевна, была полной противоположностью отцу. Мягкая, улыбчивая, с тёплыми руками и тихим голосом, который убаюкивал, как колыбельная. Она работала в библиотеке, но после рождения Руслана уволилась, отец сказал, что его жена не должна работать. Тамара занималась домом, садом, сыном. Пекла пироги с капустой, яблоками, вишней, тесто у неё получалось воздушное, тающее во рту, и Руслан мог съесть полпирога за раз, пока она не видела. Читала ему на ночь сказки Пушкина и Андерсена, водила в музыкальную школу, отец настоял, чтобы сын учился играть на фортепиано. — Зачем мне это? — спросил Руслан однажды, уставший после часа гамм и этюдов. Мать сидела рядом, поправляла ноты. — Отец говорит, настоящий мужчина должен быть разносторонним. Уметь не только кулаками махать, но и думать. Музыка развивает мозг. — Я лучше в футбол пойду. Там тоже думать надо. Мать улыбнулась, погладила его по голове. — Потерпи, сынок. Отец знает, что делает. Руслан терпел. Ненавидел гаммы и этюды Черни, которые приходилось разучивать часами, но терпел. Отец сказал, значит, так тому и быть. Жизнь была шикарной. Не просто обеспеченной, именно шикарной, с размахом. По выходным отец привозил из Москвы деликатесы, которых в городе не достать: баночки с красной икрой, которую мать намазывала на белый хлеб с маслом, финский сервелат с чесноком, шоколад в золотой фольге, который таял на языке. В гараже стояли две машины: чёрная Волга отца, начищенная до блеска, с кожаным салоном, и вишнёвая девятка, которую он подарил жене на день рождения, хотя у Тамары даже прав не было. — Витя, ну зачем мне машина? Я же водить не умею, —говорила она, глядя на сверкающий автомобиль. — Научишься, — отвечал отец, закуривая. — Я тебе учителя найму, хорошего. Будешь сама ездить по делам, а не просить меня. — Какие у меня дела? Дом, сад, Руслан. — Всё равно научишься. Машина должна быть у хозяйки. Мать только вздыхала, но спорить не решалась. Девятка так и стояла в гараже, накрытая чехлом, и Руслан иногда залезал в неё, садился за руль и представлял, как однажды будет водить сам. Отец обещал научить, когда подрастёт. В доме часто бывали гости, серьёзные мужики в костюмах, с которыми отец запирался в кабинете и о чём-то долго говорил. Руслану запрещали заходить туда, и он только слышал приглушённые голоса, звон бокалов и запах сигар, который просачивался сквозь щели в двери. Однажды он спросил у матери: — Мам, а кто эти дяди? Чего они всё время приходят? Мать на секунду замерла. — Это партнёры отца. По бизнесу. Тебе не нужно об этом думать, сынок. Иди лучше уроки делай. Руслан чувствовал: в жизни отца есть что-то, о чём ему не рассказывают. Что-то важное. И, может быть, опасное. Гога появился в их доме, когда Руслану было двенадцать. Его привёз отец поздно вечером, в дождь. Руслан выглянул в окно и увидел, как из Волги выходит отец, а за ним отец вёл за руку маленького пацана. Тот был совсем крошечный, года четыре, не больше, с копной мокрых кудрявых волос и огромными чёрными глазами на бледном, испуганном личике. Он не плакал, не кричал, просто шёл, послушно переставляя ноги, и смотрел перед собой пустым, невидящим взглядом. В свободной руке он сжимал потрёпанного плюшевого зайца с оторванным ухом. Руслан спустился по лестнице и замер на нижней ступеньке. Отец уже стоял в прихожей, держа пацана за руку. Тот стоял рядом, вжав голову в плечи, и смотрел в пол. Из кухни вышла мать, вытирая руки о фартук. Увидела пацана, замерла. — Витя, господи, кто это? Отец говорил отрывисто, с трудом. — Это Гога. Сын Тимура. Тимура сегодня убили. На моих глазах. Мать ахнула, прижала ладони к лицу. — Тимура? Господи, Витя, как же. А жена его? — Нет больше жены. Умерла год назад. Тимур один пацана тянул. А теперь некому. Я обещал ему. На руках у меня умер, Тома. Последнее, что сказал: «Витя, пацана не бросай, будь ему отцом». Я поклялся. Мать всхлипнула, присела перед пацаном на корточки. — Гога, малыш, посмотри на меня. Ты кушать хочешь? У меня пирог с яблоками есть. И молоко с мёдом. Пацан не реагировал. Даже не пошевелился. — Он не разговаривает, — сказал отец. — С тех пор, как Тимура... Он видел всё. Стоял в углу, когда началась стрельба. Тимур его собой закрыл, упал, а пацан так и стоял. Когда я к нему подошёл, он даже не плакал. Просто смотрел. И молчит с тех пор. Уже сутки. Врач сказал, шок. Может пройти, может нет. Мать протянула руки, осторожно взяла пацана за плечи. — Пойдём, маленький. Сейчас мы с тобой водичкой тёплой умоемся, покушаем и спать ляжем. Всё хорошо будет. Тётя Тома тебя не обидит. Она повела его в ванную, что-то тихо приговаривая. Пацан послушно шёл, не поднимая глаз. Отец повернулся к Руслану. — Пойдём в кабинет. Разговор есть. Взрослый. В кабинете пахло сигарами и кожей, на стенах висели картины: горы, море, какой-то восточный базар с верблюдами. Отец сел в кресло, достал из ящика стола початую бутылку коньяка, плеснул себе в бокал. Руслану не предложил, мал ещё. — Садись, — отец кивнул на стул напротив. Руслан сел. Стул был высокий, неудобный, но ноги теперь доставали до пола. — Слушай внимательно, Руслан. Гога — сын моего друга. Мы с Тимуром вместе начинали, ещё в семидесятых. Он мне как брат был. Сегодня его убили. На моих глазах. — отец замолчал, сделал глоток коньяка. Руслан смотрел на него и не знал, что сказать. — Перестрелка на трассе, — продолжил отец. — Мы встречались с одними людьми. Не договорились. Кто-то выхватил ствол, началось. Тимур меня собой закрыл. Пулю поймал, вот сюда. — Он ткнул себя в грудь, чуть выше сердца. — Я его на руках держал, пока он... Пока всё не кончилось. Кровь хлестала, я зажимал, а толку... Отец осёкся, потёр лицо ладонью. Руслан впервые видел его таким, не железным, не легендарным Витей Тушем, а просто уставшим мужиком, который только что потерял друга. — Пацан всё видел, — продолжил отец глухо. — Стоял в углу, смотрел, как отца убивают. Тимур его собой закрыл, упал, а Гога так и стоял. Не плакал, не кричал. Просто смотрел. Когда я к нему подошёл, он даже не шелохнулся. И молчит с тех пор. Врач сказал, шок. Может пройти, может нет. Время покажет. — Отец снова плеснул коньяка, выпил залпом. — Жены у Тимура нет. Умерла год назад. Родни никакой. Пацан остался один. И я обещал Тимуру, что позабочусь о нём. Что он будет моим сыном. Что выращу как родного. Он подался вперёд, упёрся локтями в стол, посмотрел Руслану прямо в глаза. — Теперь слушай самое важное. Гога теперь твой брат. Не сводный, не приёмный, брат. Ты понял? — Понял, — сказал Руслан. — Он маленький. Ему четыре года. Он напуган. Он потерял отца и мать. Он видел, как убивают человека. Ты должен его защищать. Всегда. Что бы ни случилось. Ты старший. Ты отвечаешь за него. Отец помолчал, потом добавил тише: — Если с ним что-то случится, я с тебя спрошу. Как со взрослого. Ты меня понял? Руслан сглотнул. В горле пересохло. — Понял, отец. — Хорошо. — Отец откинулся в кресле, потёр переносицу. — Тогда иди. Помоги матери с Гогой. Ему сейчас нужен кто-то рядом. Не обязательно говорить, просто будь. Сиди, играй, что угодно. Пусть привыкает. Руслан встал и пошёл к двери. У порога обернулся. — Отец. — Что? — А тот, кто Тимура убил... Его найдут? Отец долго смотрел на него, потом медленно кивнул. — Уже нашли. Больше Руслан ничего не спрашивал. Вышел из кабинета и пошёл на кухню, где мать уже купала Гогу в тазу с тёплой водой. Малыш сидел, не шевелясь, и смотрел в одну точку, сжимая в мокрой руке своего плюшевого зайца. Вода стекала по его кудрявым волосам, по худеньким плечам, а он даже не моргал. Руслан сел на табуретку в углу и просто смотрел. Мать заметила его, улыбнулась одними глазами. — Вот, Руслан, знакомься. Это твой брат Гога. Он пока не разговаривает, но это пройдёт. Правда, малыш? Гога не ответил. Даже не посмотрел. Руслан сидел и думал о том, что теперь у него есть брат. Маленький, испуганный, молчаливый. И он, Руслан, должен его защищать. Так сказал отец. Вечером, когда Гогу уложили спать в гостевой комнате, Руслан сидел у себя, листал старый журнал «За рулём» и не мог сосредоточиться. В голове крутились слова отца: «Ты старший. Ты отвечаешь за него». В дверь тихо постучали. Руслан встал, открыл. На пороге стояла мать. Глаза у неё были красные, но она уже не плакала. — Руслан, можно к тебе? — Заходи. Она вошла, села на край кровати. Руслан сел рядом. Мать взяла его за руку, ладонь у неё была тёплая, мягкая, пахла ванилью. — Ты как? — спросила она тихо. — Нормально. — Отец с тобой поговорил? — Да. — Ты понимаешь, что теперь у тебя есть брат? Что ты должен о нём заботиться? — Понимаю. Мать помолчала, погладила его по голове, как в детстве, когда он болел или не мог уснуть. — Я знаю, что тебе самому ещё расти и расти. Ты тоже ещё ребёнок, хоть и взрослым себя чувствуешь. Но жизнь такая, Руслан. Иногда взрослеть приходится раньше, чем хочется. Ты справишься. Ты сильный. В отца. Она помолчала, потом добавила: — И помни: я всегда рядом. Если тебе будет тяжело, если ты не будешь знать, что делать, приходи ко мне. Я помогу. Мы справимся вместе. Хорошо? Руслан кивнул. Мать встала, поцеловала его в макушку, и от неё пахло ванилью и яблочным пирогом. — Спокойной ночи, сынок. — Спокойной ночи, мам. Она ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Руслан остался сидеть, глядя в тёмное окно. За окном шумел дождь, стучал по крыше и по яблоневым веткам. Завтра будет новый день. И у него теперь есть брат. Гога заговорил через месяц. Руслан сидел в своей комнате, играл в Танчики, когда дверь приоткрылась с тихим скрипом, и на пороге появился Гога. Он стоял в пижаме, мать сшила ему новую, из мягкой фланели, с зайчиками, и мялся, прижимая к груди всё того же плюшевого зайца. За месяц он немного отошёл: перестал вздрагивать от каждого громкого звука, начал есть с аппетитом, даже иногда улыбался, когда мать пекла пироги или отец подкидывал его к потолку. Но всё ещё молчал. — Услан, — сказал он тихо. Голос тихий, напуганный. Малыш еще не научился выговаривать букву «Р», он мялся в дверях. Руслан чуть не выронил джойстик. Обернулся. — Что? Гога смотрел в пол, переступая с ноги на ногу. — Можно я… ну…. С тобой? Мне сташно. Там темно.  Руслан отложил джойстик, подвинулся на кровати. — Заходи. Гога забрался на кровать, с трудом, потому что был маленький и кровать была высокая, пришлось подтягиваться на руках. Руслан помог ему, подсадил. Гога сел, прижав колени к груди и обхватив их руками, и замер. Они долго молчали. За окном и правда шумел дождь, стучал по крыше и по яблоневым веткам, совсем как в тот вечер. — Мой папа умер, — сказал вдруг Гога. — Его дядя плохой убил. Я видел. Папа упал, и кровь была. Много крови. На полу. Красная. А потом дядя Витя меня унёс.  Руслан сглотнул. Он не знал, что ответить. Что вообще можно ответить четырёхлетнему пацану, который видел, как убивают его отца? — Мой папа тебя защитит, — сказал он наконец. — Он сильный. Очень сильный. Его все боятся. И я тоже сильный. Я тебя не брошу. Ты теперь мой брат. Я всегда буду рядом. Понял? Гога посмотрел на него своими огромными чёрными глазами и вдруг заплакал. Не беззвучно, как раньше, а в голос, по-настоящему, горько, уткнувшись лицом в колени. Плечи его вздрагивали, заяц упал на кровать. Руслан растерялся. Он не знал, что делают, когда кто-то плачет. Просто положил руку Гоге на плечо и сидел так, пока тот не успокоился. — Не уходи, — прошептал Гога, всё ещё всхлипывая и размазывая слёзы по щекам.  — Не уйду, — сказал Руслан. — Я же сказал. Я всегда буду рядом. Гога кивнул, шмыгнул носом, подобрал зайца и прижал к себе. Потом, всё ещё всхлипывая, привалился к боку Руслана и закрыл глаза. Через несколько минут он уснул, дыхание стало ровным, глубоким. Руслан не пошевелился до самого утра. Утром проснулся с затёкшей спиной и рукой, на которой спал Гога, но будить его не стал. С тех пор они стали братьями. Не по крови, по сути. Всё рухнуло, когда Руслану было пятнадцать. Он помнил тот день до мелочей. Была осень, конец октября, с деревьев облетали последние листья, и дворник дядя Миша сжигал их в железной бочке, и горьковатый дым тянуло в окна. Отец уехал утром на какую-то встречу, сказал, что вернётся к ужину, и даже пообещал привезти новый картридж для Денди. Мать хлопотала на кухне, пекла свой знаменитый яблочный пирог, и весь дом пропах корицей, ванилью и тестом. Гога, которому уже исполнилось семь, делал уроки в своей комнате, учился писать буквы, высунув язык от усердия. Руслан играл в Танчики и ждал, когда позовут есть. В дверь позвонили в семь вечера. Мать пошла открывать, вытирая руки о фартук, и через минуту Руслан услышал её крик, страшный, нечеловеческий, как будто из неё вырывали душу. Он выбежал в прихожую и увидел на пороге двоих, незнакомых мужиков с каменными лицами, в кожаных куртках. От них пахло дождём и табаком. — Виктора Тушенцова убили, — сказал один из них ровным голосом. — Перестрелка на трассе. Соболезнуем. Мать осела на пол, как подкошенная, и завыла, раскачиваясь из стороны в стороны. Гога выбежал из комнаты и замер в дверях, прижимая к себе тетрадку с буквами. Руслан стоял и смотрел на мужиков, и в голове у него было пусто. Совершенно пусто. Как будто кто-то выключил звук и свет. Отец погиб глупо, нелепо. Встреча с конкурентами на трассе, в придорожной забегаловке, где подавали жирный шашлык и разбавленную водку. Слово за слово, кто-то выхватил ствол, началась пальба. Виктор Тушенцов, который прошёл через десятки разборок, который держал полгорода, который казался несокрушимым, как скала, погиб от случайной пули. Ему было сорок семь. Хоронили его пышно, с размахом. Весь город пришёл проститься, и те, кто уважал, и те, кто боялся, и те, кто надеялся урвать кусок после его смерти. Гроб несли на руках, оркестр играл траурный марш, женщины плакали. Руслан стоял у гроба и смотрел на отца, тот лежал с каменным лицом, в чёрном костюме, и казался чужим. Гога держал его за руку и плакал, уткнувшись в его бок. Руслан не плакал. Не мог. Внутри всё окаменело, как будто кто-то вынул душу и положил в тот самый гроб. После похорон началась другая жизнь. Оказалось, что у отца были долги, крупные, о которых никто не знал. Что бизнес висел на его личных связях, и без него всё посыпалось в один момент. Что друзья и партнёры, которые клялись в вечной преданности, мгновенно отвернулись. Мать продала особняк, надо было отдавать долги. Они переехали в хрущёвку на окраине, ту самую, где сейчас жил Руслан. Из шикарной жизни осталась только вишнёвая девятка, её чудом не отобрали, мать оформила на какую-то дальнюю родственницу. И ещё пианино, которое с трудом втащили в крошечную гостиную. Руслан иногда садился за него, наигрывал что-то из детства и думал об отце. Мать умерла через год. Сердце не выдержало всего, что свалилось. Руслану было шестнадцать, Гоге восемь. Они остались вдвоём. Руслан не пошёл в детдом. Сказал органам опеки, что справится сам. Что есть тётка, которая поможет. Тётка и правда была, дальняя родственница матери, которая жила в деревне. Она приезжала раз в месяц, привозила продукты, проверяла, живы ли пацаны. Остальное время Руслан справлялся сам. Готовил, стирал, следил, чтобы Гога ходил в школу. Подрабатывал где мог, грузчиком, на мойке, в мастерской. Он рано повзрослел. В шестнадцать уже мужик. В семнадцать опора для брата. В восемнадцать ушёл в армию. Гогу оставил на ту самую тётку, взял с неё слово, что присмотрит. Афган. Это была отдельная история. Два года в горах, среди пыли, крови и смерти. Руслан вернулся другим, молчаливым, с тяжёлым взглядом и тиками, которые то отпускали, то накатывали с новой силой. У него был ПТСР, но в девяносто седьмом такого слова не знали. Говорили: контузия, нервное. Он не лечился. Просто жил с этим. У него был Гога, которому уже исполнилось десять и который ждал его дома. У него была вишнёвая девятка, та самая, отцовская, которую он восстановил своими руками. У него был гараж, доставшийся от прежнего хозяина, и старый ламповый приёмник, который он чинил по вечерам, чтобы руки были заняты и мысли не лезли в голову. Он не стал бандитом, как отец. Но и мирным обывателем не стал. Жизнь сама вытолкнула его на эту дорогу. После армии он понял: город живёт по тем же законам, что и раньше. Либо ты держишь, либо тебя. Он выбрал первое. Начал с малого, помог мужику — дяде Боре с мастерской, решил пару вопросов с местной шпаной. Потом больше. К двадцати четырём годам он уже держал несколько точек на рынке, автомастерскую, пару ларьков на вокзале. Не то чтобы он хотел этого. Просто так вышло. Он был сыном Вити Туша, и это наследие тянулось за ним, как тень. Сейчас Руслан сидел в гараже, курил и смотрел, как за воротами сгущаются сумерки. Девятка стояла рядом, капот был поднят, Руслан менял масло и заодно проверял движок. Из приёмника, который Руслан наконец починил на прошлой неделе, негромко пел Цой, «Группа крови». Ворота с лязгом отворились, и вошёл Гога. Он вырос дерзким, горячим, острым на язык.  В свои шестнадцать он уже был заметной фигурой в районе. Не потому, что брат Тушенцова, а сам по себе. Острый язык, быстрые ноги, умение постоять за себя и за своих. Он не лез в драки первым, но и не убегал, если задирали. Мог разрядить обстановку шуткой, а мог и врезать так, что обидчик долго помнил. Учился Гога так себе, не потому что глупый, а потому что скучно. Ему бы на улицу, к пацанам, в гараж, к машинам, а не сидеть за партой и слушать про синусы-косинусы. Руслан заставлял ходить в школу, проверял дневник, ругался, когда видел тройки. — Мне это не надо, — бурчал Гога. — Я в автомеханики пойду, как ты. Чего мне эта алгебра? — Надо, — отрезал Руслан. — Я сказал — надо. Хочешь нормальную жизнь — учись. Без образования сейчас никуда. Гога вздыхал, но слушался. Руслана он уважал безгранично — единственного человека, перед которым затихал его горячий нрав. — Тётя Вера передала, — сказал младший, ставя пакет на верстак. — С капустой. И просила, чтобы ты поел нормально. Руслан хмыкнул, вытер руки, взял пирожок. Откусил. Тётя Вера, соседка, которая взяла над ними шефство после смерти матери. Гога звал её матерью, Руслан просто тётей Верой. Но пирожки у неё были вкусные, почти как у мамы. — Ты опять в гараже ночуешь? — спросил Гога, садясь на ящик. — Может, и ночую. — Я с тобой. — Нет. Дома ночуй. Уроки делать. — Я уже сделал. — Гога насупился. — Ты вечно меня гонишь. А я не маленький уже. Мне шестнадцать. Руслан посмотрел на него. Шестнадцать. Ему самому было двенадцать, когда появился Гога. Четырёхлетний, испуганный, молчаливый. А теперь вон какой вымахал, дерзкий, горячий, за словом в карман не лезет. — Ладно, — сказал Руслан. — Сиди. Только не мешай. Гога просиял, устроился на старом диване. — Руслан, — сказал Гога через минуту. — Что? — А ты Настю давно видел? Руслан замер. Настя. Шпагина. Они встречались ещё до армии, она ждала его, писала письма. А когда он вернулся, сломанный, молчаливый, с тиками и кошмарами, не смогла достучаться. Ушла. Он не остановил. — Давно, — сказал Руслан. — А что? — Да так. Просто. Она в парикмахерской работает, у рынка. Я видел. Красивая. Руслан промолчал. Гога, почувствовав, что тема закрыта, перевёл разговор на другое. Настя Шпагина была его первой и единственной любовью. Они познакомились ещё в школе Руслану было шестнадцать, ей пятнадцать. Она училась на класс младше, бегала с бантами и смешными косичками, и Руслан сначала не обращал на неё внимания. А потом, однажды весной, на школьной дискотеке, он увидел, как она танцует, с подругами смеётся, запрокидывает голову, и её светлые волосы разлетаются в разные стороны. Что-то в нём дрогнуло. Он подошёл, пригласил на медляк, неуклюже, краснея, как дурак. Она согласилась. Они встречались два года до самой его армии. Это было самое счастливое время в жизни Руслана. Настя была не похожа на других девчонок не жеманная, не глупая, с острым язычком и добрым сердцем. Она жила с матерью в хрущёвке через два двора, работала после школы в парикмахерской, мечтала выучиться на стилиста и уехать в Москву. Руслан слушал её планы и думал: «Я с тобой. Куда угодно». Они гуляли по набережной, сидели на крыше гаража и смотрели на звёзды, целовались в подъездах, прячась от любопытных глаз. Руслан писал ей корявые, рваные стихи в тетрадке, но искренние. Она хранила их в шкатулке вместе с засушенными цветами и билетами из кино. Когда Руслану пришла повестка, Настя плакала у него на груди и не отпускала. Он гладил её по волосам и повторял: «Я вернусь. Слышишь? Вернусь. Жди». Она кивала, глотая слёзы. Она ждала. Писала письма, длинные, нежные, с рисунками на полях. Он читал их в землянке, когда вокруг грохотало, и это держало его на плаву. Он верил, что вернётся и всё будет как раньше. Не было. Афган сломал его. Не физически, физически он был цел, если не считать контузии и тиков. Сломал изнутри. Он вернулся пустым. Дома его ждала Настя всё такая же красивая, любящая, верная. Она бросилась ему на шею, плакала от счастья, а он стоял как деревянный и не чувствовал ничего. Только пустоту. Он пытался. Честно пытался. Гулял с ней, слушал её рассказы, даже улыбался иногда. Но всё было не то. Она чувствовала это, не могла не чувствовать. Спрашивала: «Руслан, что с тобой? Ты другой». Он молчал. Что он мог сказать? Рассказать про горы, про пацанов, которые не вернулись, про то, как он просыпается в холодном поту и не понимает, где находится? Про то, что у него лицо дёргается, а он не может это контролировать, и ему стыдно? Про то, что он боится засыпать, потому что во сне снова приходят они те, кого он не спас? Он молчал. Настя плакала по ночам, а он делал вид, что спит. Она пыталась достучаться, а он закрывался. Так прошло полгода. Однажды она пришла с чемоданом. Глаза красные, но уже не плачет, выплакала всё. — Руслан, я больше не могу. Ты другой. Я тебя не узнаю. Он стоял и смотрел в пол. Плечо дёрнулось — тик. — Ты хотя бы скажи что-нибудь. Объясни. Я пойму. Он молчал. Потому что не было слов. Потому что всё, что он мог сказать, звучало бы как оправдание. А он не хотел оправдываться. Настя развернулась и ушла. Он не остановил. Потом он видел её несколько раз на рынке, на улице, у ДК. Она отворачивалась, делала вид, что не замечает. А он стоял и смотрел ей вслед, и внутри всё сжималось в тугой узел. Он до сих пор любил её. До дрожи. Но вернуть не мог. Не знал как. Боялся, что снова сделает больно. После ухода Насти Руслан запил. Это случилось не сразу, через пару месяцев. Сначала он просто выпивал по вечерам, чтобы уснуть. Рюмка водки, две, три и в сон, без сновидений. Потом стало мало. Он начал пить днём, сначала по чуть-чуть, потом всё больше. Водка, самогон, дешёвый портвейн, всё, что попадалось под руку. Гога, которому тогда было тринадцать, смотрел на него испуганными глазами, но ничего не говорил. Боялся. Руслан уходил в запой на неделю, на две. Исчезал из дома, ночевал в гараже или у случайных собутыльников, пил, пока не отключался. Просыпался с больной головой и трясущимися руками, снова пил, чтобы стало легче, и так по кругу. Деньги, которые он привёз из армии, кончились быстро. Он продал кое-что из вещей, занял у знакомых, потом снова занял. Падал на самое дно. Гога пытался его вытащить. Приходил в гараж, где Руслан валялся на старом диване в окружении пустых бутылок, тряс его за плечо: «Руслан, вставай. Пожалуйста. Ты мне нужен». Руслан отмахивался, бормотал что-то неразборчивое и отворачивался к стене. Гога уходил, а потом возвращался снова. Приносил еду, воду, сидел рядом и ждал. Ждал, когда брат вернётся. Вытащил его дядя Боря. Однажды он просто пришёл в гараж, взял Руслана за шкирку, как котёнка, и отвёз к себе в мастерскую. Там, в подсобке, запер на неделю. Не давал пить, кормил с ложки, разговаривал. Не жалел, не уговаривал,просто был рядом. Руслан матерился, кидался на стены, угрожал, умолял, дядя Боря был непреклонен. Через неделю отпустило. Руслан вышел из подсобки бледный, трясущийся, но трезвый. Посмотрел на дядю Борю, на Гогу, который ждал его у входа с красными от слёз глазами, и вдруг понял: ещё немного и он бы сдох. Или сел. Или потерял брата. Из запоя Руслана вытащил не только дядя Боря. Были ещё двое. Слава и Юлик. Слава КПСС, настоящее имя Вячеслав Карелин, появился в жизни Руслана ещё до армии. Они познакомились на районной дискотеке в ДК, когда обоим было по семнадцать. Руслан тогда стоял у стены, курил и смотрел, как танцуют другие, он не любил толпу, не умел расслабляться, вечно был напряжён, как натянутая струна. Слава, наоборот, был в центре внимания, громкий, взъерошенный, в растянутом свитере с чужого плеча и с вечной ироничной ухмылкой. Он что-то громко доказывал компании пацанов, размахивал руками, и те слушали, открыв рты. Руслан не помнил, с чего именно начался их разговор. Кажется, Слава сам подошёл, попросил закурить. Слово за слово, и они оказались на улице, на лавочке у ДК, и проговорили до утра. Оказалось, Слава тоже из неблагополучной семьи: мать работала на хлебозаводе, отец сидел, старший брат погиб в пьяной драке. Слава рос на улице, как и Руслан, только в другом районе. Он был начитан, хоть и бросил школу после восьмого класса, цитировал философов, ругался матом через слово и мечтал о какой-то другой жизни, не похожей на эту. — Я, Тушенцов, анархист, — говорил он, выпуская дым в небо. — Не в смысле бомбы кидать, а в смысле — свобода. Настоящая. Без этих всех, кто решает за тебя, как жить. Руслан слушал и молчал. Ему нравилось, как Слава говорит — горячо, убеждённо, с огнём в глазах. Сам он так не умел. Слава стал его голосом тем, кто озвучивал то, что Руслан чувствовал, но не мог выразить. После армии Слава был одним из немногих, кто не отвернулся. Когда Руслан запил, Слава приходил в гараж, садился рядом на грязный пол и читал ему стихи. Не свои, а чужие. Бродского, Маяковского, Цоя. Руслан лежал, уткнувшись лицом в стену, и слушал. Слова доносились как сквозь вату, но почему-то становилось легче. Как будто кто-то говорил за него, говорил то, что он сам не мог сказать. — Ты, Тушенцов, дурак, — говорил Слава, закрывая потрёпанный томик. — Но я тебя не брошу. Потому что ты один из немногих, кто не врёт. Ни мне, ни себе. Слава был циничным, резким, мог обидеть словом, но при этом преданным до мозга костей. Он никогда не лез в драки, не участвовал в разборках, говорил, что его оружие язык. И это было правдой. Слава мог заговорить кого угодно, высмеять так, что обидчик сам не понимал, что его только что уничтожили. Он работал на стройке, шабашил, а по вечерам писал что-то в потрёпанный блокнот то ли стихи, то ли тексты песен, Руслан не спрашивал. Знал только, что Слава мечтает однажды вырваться из этого города и стать кем-то. Кем он и сам, наверное, не знал. Юлик, Юлий Онешко, был полной противоположностью Славе. Они познакомились уже после армии, в мастерской у дяди Бори. Юлик работал там автомехаником, невысокий, крепкий, с вечно масляными руками и широченной улыбкой. Он был из простой семьи: отец водитель, мать повариха в школьной столовой, трое детей, вечная нехватка денег, но при этом в доме всегда было весело и шумно. Юлик вырос с ощущением, что жизнь это не только проблемы, но и повод посмеяться. Он был главным остряком в компании. Мог разрядить любую обстановку, пошутить так, что даже Руслан, вечно мрачный, невольно усмехался. Юлик не лез в душу, не задавал лишних вопросов, просто был рядом. Приносил термос с чаем, когда Руслан сутками сидел в гараже. Помогал с «девяткой», когда у Руслана не доходили руки. Молча сидел на ящике и курил, если видел, что Руслану нужно помолчать. Именно Юлик первым заметил, что Руслан скатывается в запой. Он не стал читать нотаций, не стал уговаривать, просто однажды пришёл в гараж, забрал все бутылки и вылил в канаву. Руслан тогда чуть не полез в драку, но Юлик стоял спокойно, смотрел ему в глаза и молчал. И Руслан отступил. Потому что в глазах Юлика была не жалость, не осуждение только тревога. Настоящая, искренняя. — Я за тебя, Тушенцов, кому угодно глотку порву, — сказал он потом, когда Руслан остыл. — Но пить я тебе не дам. Хватит. У тебя брат растёт. Ему ты нужен, а не бутылка. Руслан запомнил эти слова. Они врезались в память, как осколок. Сейчас Слава и Юлик были его самыми близкими людьми, не считая Гоги. Они втроём составляли странную, но крепкую команду. Слава стал мозгом, голосом, провокатором. Юлик душой, остряком, тот, кто не давал утонуть в мрачности. Руслан же стержень, молчаливый центр, вокруг которого всё держалось. Они часто собирались в гараже. Сидели на старых ящиках, курили, слушали Цоя из приёмника. Слава травил байки про стройку и читал свои тексты, рваные, злые, с матом и философией. Юлик ржал, отпускал колкие комментарии, но слушал внимательно. Руслан молчал, курил и думал, что, наверное, это и есть то, что называют дружбой. Не громкие клятвы, не показная преданность, а вот это. Чай в термосе, сигарета на троих, молчание, в котором больше смысла, чем в словах. Они знали про его тики и никогда не комментировали. Знали про Настю и не лезли с советами. Знали про отца, про особняк, про то, как всё рухнуло и не жалели. Просто были рядом. И этого было достаточно. Слава однажды сказал: — Знаешь, Тушенцов, почему я с тобой? Потому что ты настоящий. Сейчас таких мало. Все либо притворяются, либо продаются. А ты нет. Ты, может, и сломанный, но не гнутый. Это дорогого стоит. Юлик тогда хмыкнул и добавил: — И машина у тебя клёвая. «Девятка» зверь. Я б на такой тоже погонял. И все трое засмеялись, впервые за долгое время искренне, без надрыва. С тех пор он не пил. Вообще. Даже по праздникам. Слишком хорошо помнил, что такое терять себя. И слишком боялся снова упасть в эту яму. Он знал: второго раза может не быть. После того как Руслан вылез из запоя, он долго не знал, что делать дальше. Денег не было. Работы тоже. Гога ходил в обносках, в холодильнике было пусто, а за квартиру скопился долг за полгода. Руслан смотрел на фотографию отца на стене и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на отца, а на себя. На то, что он опустился, потерял всё, что было у семьи. На то, что живёт в нищете, когда его отец когда-то держал полгорода. Он решил: хватит. Пора возвращать своё. Начинал с малого. Дядя Боря взял его в мастерскуюмыть машины, подавать ключи, таскать железо. Платил копейки, но Руслан не жаловался. Он впитывал всё, как губка: учился ремонтировать движки, разбираться в электрике, общаться с клиентами. Параллельно присматривался к тому, что происходит в городе. Кто чем дышит. Кто держит рынок, кто крышует ларьки, кто с кем воюет. Город после смерти Вити Туша изменился. Его империя распалась на куски, которые растащили другие. Рынок, который когда-то был под отцом, теперь делили между собой несколько группировок. Вокзал контролировали приезжие то ли кавказцы, то ли цыгане, Руслан пока не разобрался. Автобаза, где отец имел долю, обанкротилась и была распродана по частям. От былого величия не осталось ничего, только воспоминания да вишнёвая «девятка», которая чудом уцелела. Руслан начал с гаражного кооператива. Это была мелочь, пара десятков железных боксов на окраине, но именно здесь он сделал первый шаг. Местные пацаны, которые тусовались у гаражей, платили «старшим» за то, чтобы их не трогали. «Старшие» были обычной шпаной, трое парней лет двадцати пяти, которые собирали дань и строили из себя авторитетов. Руслан пришёл к ним один. Без оружия, без поддержки, только с тяжёлым взглядом и фамилией, которую здесь ещё помнили. — Гаражный кооператив теперь мой, — сказал он спокойно. — Вы можете уйти по-хорошему. Или по-плохому. Те посмеялись. Один, самый наглый, шагнул вперёд и попытался ударить. Руслан перехватил его руку, вывернул и бросил на землю, сказалась армейская подготовка. Второго оттолкнул так, что тот впечатался спиной в ворота. Третий просто стоял и смотрел. — Я сын Вити Туша, — сказал Руслан, глядя на них сверху вниз. — Мой отец держал этот город. Я верну то, что принадлежало ему по праву. Кто со мной — тот будет в доле. Кто против — пеняйте на себя. Они выбрали первое. Не из любви, а из страха и уважения к фамилии. Так у Руслана появились первые люди. Дальше пошло быстрее. Он действовал не силой, а умом. Не лез в открытые конфликты, не устраивал кровавых разборок. Он приходил, садился напротив и говорил. Спокойно, тихо, но так, что у собеседника холодок бежал по спине. Он знал, на что давить: у кого-то семья, у кого-то бизнес, у кого-то тёмное прошлое. Он находил слабые места и бил в них словами, а не кулаками. За полгода он подмял под себя гаражный кооператив и несколько точек на рынке, те самые, где раньше работали люди отца. Старые знакомые Вити Туша, узнав, что его сын вернулся, сами потянулись к нему. Кто-то из уважения к памяти отца, кто-то — потому что видел в Руслане ту же силу, но без отцовской жестокости. Руслан никого не отталкивал, но и не приближал слишком близко. Доверял только проверенным: дяде Боре, Славе, Юлику. Через год он уже контролировал половину рынка. Через два  вернул себе точки на вокзале, которые когда-то принадлежали отцу. Это было непросто: пришлось договариваться с местными, с приезжими, с Бастой, который держал центр. Руслан не лез на чужую территорию, но свою отстаивал жёстко. Баста, Василий Вакуленко, был фигурой серьёзной. Приезжий с юга, он поднялся с нуля, держал несколько точек в центре, автомойку и небольшой грузовой гараж. В отличие от многих, он не был бандитом в привычном смысле скорее, дельцом новой волны. Умный, расчётливый, с понятиями. Они с Русланом встретились в кафе «Встреча» на нейтральной территории. — Слышал, ты Тушенцов, — сказал Баста, размешивая сахар в чашке. — Сын Вити Туша. Я твоего отца уважал. Он мужик был с понятиями. — Я не отец, — ответил Руслан. — Но его дело продолжу. — Это хорошо. Только учти: город изменился. Сейчас не девяносто первый. Сейчас другие правила. Хочешь выжить умей договариваться. Они договорились. Поделили сферы влияния, обозначили границы, пожали руки. Баста стал не союзником, но и не врагом, нейтральной силой, с которой можно иметь дело. Это было лучшее, на что Руслан мог рассчитывать. К двадцати четырём годам он вернул почти всё, что когда-то принадлежало отцу. Рынок, вокзал, несколько ларьков, автомастерскую. Он не жил в особняке, тот давно продали, и новые хозяева перестроили его до неузнаваемости. Но у него была «девятка», гараж, брат, друзья и репутация. А репутация в этом городе стоила дороже денег. Его уважали. Кто-то за фамилию, кто-то за то, что он поднялся сам, без отцовских денег и связей. Кто-то боялся его молчания, его тяжёлого взгляда, его умения решать вопросы без шума. Он не был бандитом в том смысле, в каком был его отец. Не носил ствол, не собирал бригады, не участвовал в разборках. Он был скорее теневым арбитром, тем, к кому приходили за советом, за защитой, за справедливостью. И он решал. Всегда по-своему, но так, что обе стороны оставались если не довольны, то хотя бы живы. Старики, помнившие Витю Туша, говорили: «Пацан в отца пошёл. Только жёсткости отцовской не хватает». Руслан слышал это и не спорил. Он не хотел быть копией отца. Он хотел быть собой. И у него получалось. Иногда, сидя в гараже и глядя на портрет отца, он думал: «Я вернул твоё, батя. Почти всё. Ты бы мной гордился?» Отец с портрета смотрел строго, не отвечая. Но Руслану казалось, что где-то там, за гранью, Витя Туш всё видит. И, может быть, впервые за долгое время доволен сыном. — Слушай, а можно я завтра с тобой на рынок? Ты же по делам ездишь? — Зачем тебе? — Ну... — Гога замялся. — Там Эка работает. В павильоне с фруктами. Я хотел... — Понял. — Руслан усмехнулся. — Девушка? С Экой они познакомились год назад, на рынке. Гога тогда помогал дяде Боре в мастерской таскал запчасти, мыл машины, учился разбираться в движках. Эка работала в соседнем павильоне, продавала фрукты и зелень вместе со своей тёткой, полной женщиной с громким голосом и добрым сердцем. Она была невысокая, с длинными тёмными волосами, которые заплетала в тугую косу, перекинутую через плечо, и огромными карими глазами, в которых, казалось, отражалось всё небо. Гога влюбился сразу, как только увидел, она стояла за прилавком, перебирала виноград, отделяя испорченные ягоды, и улыбалась какой-то старушке. От этой улыбки у него внутри всё перевернулось. Он тогда долго не решался подойти. Ходил мимо её павильона каждый день, делал вид, что рассматривает товар, краснел до корней волос, когда она спрашивала: «Молодой человек, вам помочь?» и убегал, бормоча что-то невразумительное.  Однажды он всё-таки решился. Купил у неё килограмм яблок, хотя дома было полно, Руслан недавно привёз целый ящик с рынка, и, запинаясь, спросил, как её зовут. Она улыбнулась, поправила косу и сказала: «Эка». А потом добавила, лукаво прищурившись: — А ты тот самый Гога, брат Тушенцова? Я тебя знаю. Ты смешной. Всё время ходишь мимо и молчишь. Я уж думала, ты немой. Гога покраснел так, что уши запылали. — Я не немой. Я просто… Занят был. Работал. — Ну-ну, — Эка улыбнулась ещё шире. — Ладно, Гога-занятой. Приходи вечером к ДК, если не занят. Там дискотека. Я буду с подругами. И подмигнула. У Гоги земля ушла из-под ног. Вечером он стоял у ДК, наглаженный, в лучшей рубашке, и ждал. Эка пришла в ярком платье, с распущенными волосами. Они танцевали под медляк, и Гога чувствовал, как колотится его сердце. Она положила голову ему на плечо, и от её волос пахло чем-то сладким  не то шампунем, не то духами. С тех пор они встречались. Эка оказалась не только красивой, но и умной, с острым язычком и добрым сердцем. Она жила с матерью и младшим братом в хрущёвке на соседней улице, училась в техникуме на повара, мечтала открыть своё кафе — маленькое, уютное, с клетчатыми скатертями и живыми цветами на столах. Гога слушал её планы и думал, что готов ради неё на всё. Свернуть горы. Достать луну с неба. — У меня будет самое лучшее кафе в городе, — говорила Эка, и глаза её горели. — С настоящим итальянским кофе, с пирожными, с живой музыкой по вечерам. И ты будешь приходить каждый день. Обещаешь? — Обещаю, — говорил Гога. — Каждый день. Всю жизнь. Она смеялась, не веря, но ей нравилось. Эка была его первой любовью. Настоящей, до дрожи, до бабочек в животе, до бессонных ночей, когда лежишь и смотришь в потолок, а перед глазами её лицо. Когда она смотрела на него своими огромными глазами, у него подкашивались ноги. Когда она смеялась, запрокидывая голову, он забывал обо всём на свете. Когда она брала его за руку пусть даже просто так, мимоходом, на улице, у него перехватывало дыхание. Они никогда не говорили о будущем всерьёз  обабыли слишком молоды, чтобы строить планы. Но Гога знал: он хочет быть с ней. Всегда. Что бы ни случилось. — Брат у тебя хороший, — сказала однажды Эка. — Молчаливый, но видно, что любит тебя. Заботится. — Он самый лучший, — ответил Гога. — Он мне и брат, и отец. Всё вместе. Эка кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то грустное. Она знала историю Гоги про погибшего отца, про умершую мать, про то, как Руслан забрал его к себе и вырастил. Знала и молчала. Понимала, что это не её тайна. Сегодня они гуляли в парке. Осенний парк был пустым и тихим, только ветер шумел в голых ветвях да шуршали под ногами жёлтые листья. Они кормили уток в пруду — Эка принесла с собой полбуханки чёрствого хлеба, сидели на старой деревянной лавочке у воды и смотрели, как садится солнце, окрашивая серое небо в розовый и оранжевый. Эка положила голову ему на плечо. — Гога, а тебе не страшно? — спросила она тихо. — Чего? — Ну, за брата. За всё это. Я слышала, в городе неспокойно.Тётя говорила, на рынке уже несколько раз драки были. И людей Тушенцова били. Гога помолчал, глядя на воду, по которой плавали утки, потом ответил: — Страшно. Но Руслан справится. Он всегда справляется. А я ему помогу. Чем смогу. Эка подняла голову, посмотрела на него долгим, серьёзным взглядом. — Только береги себя. Ладно? Я без тебя не смогу. Ты у меня один. — Я вернусь. — Гога улыбнулся и поцеловал её — нежно, осторожно, как в первый раз. — Всегда возвращаюсь. Ты же знаешь. Она улыбнулась в ответ, но в глазах у неё стояла тревога. Гога видел это, но ничего не сказал. Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Он сам в это не верил. Гога покраснел до корней волос. — Ну, типа того. Мы просто гуляем иногда. — Гуляйте. Только смотри у меня. Если что, я с тебя спрошу. — Да ничего такого! — Гога замахал руками. — Мы просто гуляем. Она хорошая. Красивая. И умная. Она в техникуме на повара учится, хочет своё кафе открыть. Представляешь? — Представляю. — Руслан закурил. — Ладно, вали домой.  Гога убежал. Руслан остался сидеть в гараже, курил и смотрел в темноту за воротами. Шестнадцать лет. У Гоги уже девушка, планы, мечты. А у него что? Война внутри, которая никак не кончится, девушка, которую он потерял, город, который он держит в кулаке, но не может удержать самого себя. Из приёмника пел Цой: «Мы хотим танцевать, мы хотим танцевать». Руслан затушил сигарету, закрыл гараж и пошёл домой. Завтра новый день. Новые дела. Новая война.