Голос дьявола

— Как настроение, мой любимый певчий ангел? — лучезарно улыбаясь, спросил Минхо, когда Олли появилась в его поле зрения. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку гримёрной, и всем своим видом излучал то особое, слегка наигранное обаяние, которое включал всякий раз, стоило Кан переступить порог «Вечного бриза». Его круглые очки в тонкой металлической оправе чуть съехали на кончик носа, тёмные волосы были, как всегда, небрежно взъерошены, словно он только что проснулся, а на губах играла та самая улыбка — широкая, открытая, с ямочками на щеках, — которая, по его собственному убеждению, должна была растопить сердце любой девушки. Олли, впрочем, уже давно выработала к этой улыбке иммунитет. — Что с тобой? — выгнув бровь, спросила Кан, даже не замедляя шага. Она прошла мимо него в гримёрную, на ходу стягивая с плеч пальто. Бровь её при этом изогнулась так выразительно, что любой другой на месте Минхо счёл бы это откровенным скепсисом. Но Пэ был неисправим — он лишь хмыкнул и отлепился от косяка, следуя за ней внутрь. — Ты забыла? У нас сегодня совместное выступление, — подмигнул он ей, прикрывая за собой дверь. — Так как настроение? Гримёрная «Вечного бриза» представляла собой крошечную комнатушку без окон, заставленную старыми вешалками с костюмами, пуфами с протёртой обивкой и заляпанным гримёрным столиком, над которым висела гирлянда из перегоревших лампочек — загадочный артефакт, оставшийся от предыдущих арендаторов. Здесь постоянно пахло пылью, старыми духами и чем-то сладковатым — не то лаком для волос, не то засохшим лаком для ногтей. Но Олли это место даже нравилось: в его запущенности было что-то уютное, почти домашнее. — На самом деле неплохо, — пожала плечами девушка, скидывая пальто на спинку ближайшего пуфа. — Зарплату дали. Наконец с Сонсон поедим что-то кроме рамёна. Она произнесла это с той особенной, едва уловимой теплотой в голосе, которая появлялась у неё только тогда, когда речь заходила о Сони. Минхо, будучи наблюдательным по натуре, давно это заметил. — Почему ты так опекаешь эту девочку? — непонятливо поднял бровь он, присаживаясь на край гримёрного столика и скрещивая руки на груди. — Она уже взрослая, работает сама. Она всего на год младше тебя. Олли на мгновение замерла, глядя на своё отражение в мутном зеркале. Из зазеркалья на неё смотрела уставшая блондинка с голубыми глазами, в которых на долю секунды промелькнуло что-то далёкое, спрятанное глубоко внутри. — Она моя сестра, — улыбнулась в ответ Олли, и улыбка эта была совсем не похожа на те вежливые, дежурные улыбки, которыми она одаривала посетителей со сцены. Она была тёплой, мягкой и какой-то очень личной. Вспоминая о малышке Сонсон — как она вчера сидела на полу в прихожей, зарёванная и несчастная, а потом пила ромашковый чай и смеялась сквозь слёзы, — Олли почувствовала знакомый укол нежности. Минхо покачал головой, но спорить не стал. Он давно понял, что тема Сони — священна и неприкосновенна. — Ладно, сестра так сестра, — примирительно поднял он руки. — Давай лучше о деле. У нас сегодня совместное выступление, забыла? И я тут подумал над репертуаром. Он достал из заднего кармана брюк помятый, сложенный вчетверо листок и помахал им в воздухе, словно флагом. Олли вздохнула и, усевшись на соседний пуф, начала распускать волосы, готовясь к укладке. — Ну, давай, просвещай. Что ты там придумал? Минхо просиял и развернул листок. Почерк у него был ужасный — скачущий, с разнокалиберными буквами, — но разобрать кое-что всё же было можно. — Я подумал, что сегодня надо взять что-то из классики, — начал он с энтузиазмом. — Публика в последнее время ноет, что мы ударились в слишком современные аранжировки. Так что я предлагаю вспомнить золотой век джаза. Слушай сюда. Он ткнул пальцем в первую строчку. — Открываем вечер дуэтом. «Summertime». Элла Фицджеральд и Луи Армстронг. Ты — за Эллу, я — за Луи. Бархатный вокал, тягучий ритм, публика сразу растает. Олли задумчиво кивнула, расчёсывая пряди. «Summertime» она любила — в этой песне было что-то гипнотическое, обволакивающее. И партия Эллы ей отлично подходила по диапазону. — Дальше, — продолжал Минхо, водя пальцем по списку. — Середина вечера. Я беру соло — «Fly Me to the Moon». Синатра, классика. Пока я пою, ты отдыхаешь, пьёшь водичку, принимаешь комплименты от восхищённых поклонников. Олли фыркнула, но комментировать не стала. — А после моего соло, — Минхо сделал драматическую паузу, — ты выходишь и даёшь им «Cry Me a River». Джули Лондон. Медленно, чувственно, с надрывом. Чтобы у них мурашки по спине побежали. Ты умеешь. Олли приподняла бровь, но в её глазах мелькнуло одобрение. «Cry Me a River» действительно была одной из её коронных песен — она исполняла её так, что даже самые чёрствые посетители на мгновение забывали о своих делах и замолкали, вслушиваясь в каждое слово. — А завершаем опять дуэтом, — Минхо торжествующе улыбнулся. — «Cheek to Cheek». Фред Астер и Джинджер Роджерс. Лёгкое, игривое, танцевальное. Уйдём под аплодисменты и крики «браво». Ну, как тебе? Олли отложила расчёску и взяла из его рук помятый листок. Пробежала глазами по каракулям, мысленно прокручивая в голове каждую песню, каждый переход, каждую паузу. — «Summertime» — хорошо, — медленно проговорила она, словно пробуя слова на вкус. — Но давай транспонируем на полтона выше. Мой голос сегодня звучит ярче, не хочу заглушать тебя в нижнем регистре. Минхо кивнул, делая мысленную пометку. — «Fly Me to the Moon» — окей, только не тяни финальную ноту дольше, чем нужно. В прошлый раз ты так увлёкся, что чуть не сорвал аплодисменты раньше времени. — Понял, не дурак, — усмехнулся Пэ. — «Cry Me a River»… — Олли задумалась. — Давай после второго куплета добавим короткое саксофонное соло. У нас сегодня Чонсу в ударе, пусть блеснёт. И финал — «Cheek to Cheek». Темп чуть быстрее обычного, чтобы зал проснулся к концу вечера. Минхо смотрел на неё с нескрываемым восхищением. Вот за что он её и любил — не только как женщину, но как профессионала. Олли могла с ходу разобрать любую песню по косточкам, почувствовать её ритм, дыхание, настроение. И сделать так, что даже знакомая до дыр классика зазвучит по-новому. — Ты гений, мой певчий ангел, — выдохнул он с искренним восторгом. — Именно поэтому я тебя и… — Не начинай, — перебила его Олли, даже не поднимая глаз от листка. — Лучше скажи, кто у нас сегодня за роялем? Хёнджин или Сумин? — Сумин, — вздохнул Минхо, поняв, что очередная попытка провалилась. — Хёнджин заболел. — Хорошо, — кивнула Олли, возвращая ему листок. — Сумин знает мои темпы. Иди, предупреди его про транспонирование в «Summertime» и про саксофонное соло в «Cry Me a River». И скажи Чонсу, чтобы не частил — у него в прошлый раз ритм убежал вперёд на полтакта. Минхо шутливо отдал честь и выскользнул за дверь, оставив Олли одну в тускло освещённой гримёрной. Она снова повернулась к зеркалу и взялась за кисточку для макияжа. Через час — выход на сцену. Через час она снова наденет маску холодной, отстранённой певицы и будет петь о любви и потере для чужих людей, которым нет до неё никакого дела.

***

Смена в кафе «Уют» в тот день тянулась мучительно долго. Сони смотрела на круглые настенные часы над барной стойкой, кажется, каждые пять минут, и стрелки издевательски отказывались двигаться быстрее. За окнами небольшого заведения, заставленного простыми деревянными столиками и украшенного искусственными цветами в глиняных горшочках, сгущались ранние ноябрьские сумерки — серые, промозглые, пропитанные мелкой моросью, которая не столько падала с неба, сколько висела в воздухе, оседая на волосах и одежде липкой влажной плёнкой. После вчерашнего кошмара в «Янтаре» Сони чувствовала себя так, словно из неё выкачали весь воздух. Утром она долго ворочалась на своём продавленном диване, не в силах заставить себя встать, а когда всё же поднялась, обнаружила на кухне записку от Олли, нацарапанную знакомым летящим почерком: «Ушла на смену. Кимпаб в холодильнике. Не раскисай. Вечером увидимся». И контейнер с остывшим кимпабом, заботливо накрытый пищевой плёнкой. Сони машинально съела его, даже не почувствовав вкуса, натянула форменный фартук и поплелась на работу. Весь день она двигалась на автопилоте: принимала заказы, разносила подносы с дымящимися чашками латте и тарелками с рисовыми пирожками, улыбалась посетителям дежурной, ничего не выражающей улыбкой. Постоянные клиенты — пожилой господин Ким, всегда заказывающий американо и читающий газету, студенческая пара, вечно спорящая над конспектами, молодая мама с непоседливым карапузом — косились на неё с лёгким недоумением. Обычно Сони щебетала без умолку, успевая и заказ принять, и комплимент сделать, и анекдот рассказать. Сегодня же она была тихой, словно выцветшая фотография самой себя. — Сони, ты какая-то бледная, — заметила хозяйка кафе, госпожа Юн, полная женщина с добрыми глазами и вечно сбившимся набок пучком седеющих волос. — Заболела? Может, домой пораньше отпустить? — Нет-нет, всё в порядке, — торопливо заверила её Сони, натягивая на лицо самую убедительную из своих фальшивых улыбок. — Просто не выспалась. Я доработаю. Госпожа Юн покачала головой, но настаивать не стала. Сони была хорошей работницей — исполнительной, вежливой, с лёгким характером. Если говорит, что всё в порядке, значит, так тому и быть. К восьми вечера поток посетителей схлынул. Сони перемыла последние чашки, протёрла столики влажной тряпкой, попрощалась с госпожой Юн и выскользнула на улицу. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, заставляя поёжиться и поплотнее закутаться в старенькое пальто, которое она носила уже третий сезон. Она на мгновение замерла на пороге, глядя на мокрый асфальт, отражающий свет уличного фонаря, и глубоко вздохнула. А потом всё произошло очень быстро. Из тени соседнего переулка вынырнули две фигуры — высокие, в тёмной одежде, с надвинутыми на глаза капюшонами. Сони даже не успела испугаться, не успела закричать. Один из них зажал ей рот широкой ладонью, пахнущей табаком и кожей перчаток, второй — ловко заломил руки за спину. Её подхватили под локти и буквально поволокли к припаркованной у тротуара чёрной машине с тонированными стёклами. Дверца распахнулась, и Сони, даже не успев толком осознать происходящее, оказалась на заднем сиденье, зажатая между двумя молчаливыми похитителями. — Сиди тихо, — бросил один из них низким, безэмоциональным голосом. — И ничего с тобой не случится. Машина плавно тронулась с места. Сони сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и не могла вымолвить ни слова. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, а мысли метались испуганными птицами. Кто эти люди? Чего они хотят? Куда её везут? Денег у неё нет, врагов — тем более. Неужели… неужели это связано со вчерашним вечером? С разбитой вазой? С Чимином? Она попыталась разглядеть в окно, куда они едут, но за тонированными стёклами и пеленой дождя можно было различить лишь размытые огни витрин и фонарей. Машина петляла по каким-то незнакомым переулкам, явно уходя от центральных улиц, где больше камер и случайных свидетелей. Через некоторое время — Сони потеряла счёт минутам, ей казалось, что прошла целая вечность — автомобиль замедлил ход и остановился. Один из похитителей вышел, второй грубо, но без лишней жестокости вытащил её наружу. Сони вдохнула холодный воздух и подняла глаза. Перед ней возвышалось знакомое здание. «Янтарь». Тот самый ресторан, где вчера она сидела за столиком у окна, пила вино и смеялась, глядя в тёплые глаза Пак Чимина. Тот самый, откуда она убежала, глотая слёзы унижения, случайно разбив дорогую вазу. Теперь его витрины были тёмными, вывеска не горела, и только тусклый свет пробивался сквозь щели в задёрнутых шторах служебного входа. — Заходи, — коротко скомандовал похититель, подталкивая её к двери. Сони на негнущихся ногах шагнула внутрь. Её провели через тёмный, пустой зал — тот самый, где ещё вчера горели хрустальные люстры и звучала приглушённая музыка, — и втолкнули в узкий коридор. Здесь пахло кухней, специями и чем-то химическим, моющим. Одна из дверей распахнулась, и Сони впихнули в небольшую комнату без окон — судя по обстановке, что-то вроде подсобки или комнаты отдыха для персонала. Узкая кровать, застеленная серым казённым покрывалом, стул с облупившейся краской, пустой письменный стол и тусклая лампочка под потолком, заливающая пространство мертвенным желтоватым светом. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Сони осталась одна. Несколько секунд она стояла посреди комнаты, прижав руки к груди и не в силах пошевелиться. В ушах звенело. Потом ноги подкосились, и она опустилась на край жёсткой кровати, обхватив себя руками. В голове билась одна-единственная мысль: «Олли. Надо позвонить Олли». Дрожащими пальцами она нашарила в кармане пальто телефон. Экран засветился, высвечивая фотографию их с Олли — старую, сделанную ещё в прошлом году на набережной, обе смеются, ветер треплет волосы. Сони всхлипнула и нажала на вызов. Гудки тянулись бесконечно долго. Один. Второй. Третий. Сони уже решила, что подруга не возьмёт — наверняка у неё выступление, телефон в гримёрной, беззвучный режим, — но после четвёртого гудка в трубке раздался знакомый голос. Чуть запыхавшийся, как будто Олли только что бежала, но собранный и настороженный. — Сони? Что случилось? Ты почему звонишь? У меня через пять минут выход. Сони открыла рот, но из горла вырвался только сдавленный всхлип. — Олли… — прошептала она, и голос её сорвался. — Олли, они меня похитили.

***

На тяжёлой дубовой двери «Янтаря» висела аккуратная латунная табличка с гравировкой: «Закрыто». Буквы тускло поблёскивали в свете уличного фонаря, и капли ноябрьской мороси стекали по металлу, оставляя неровные влажные дорожки. Но сквозь плотно задёрнутые шторы на окнах первого этажа пробивался свет — приглушённый, желтоватый, выдававший присутствие людей внутри. Олли не заметила табличку. Вернее, заметила, но её мозг, работавший сейчас на пределе, на одних инстинктах, отбросил эту информацию как несущественную. Свет горит — значит, внутри кто-то есть. А если внутри кто-то есть, значит, ей туда. Она не помнила, как сбежала с работы. В памяти сохранились лишь обрывки: собственный голос, срывающийся на крик в трубку, когда Сони всхлипнула: «Олли, они меня похитили»; остекленевшие глаза Минхо, которому она бросила что-то резкое про замену и вылетела из гримёрной, даже не сняв сценического платья; тяжёлая дверь служебного выхода, которую она распахнула плечом, даже не почувствовав боли. Потом была улица — холодная, мокрая, безразличная, — и первое попавшееся такси, притормозившее у тротуара. Олли буквально рухнула на заднее сиденье, дрожащими пальцами тыча в экран телефона с картой, показывая водителю адрес «Янтаря». — Быстро, — выдохнула она, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто. — Очень быстро. Я заплачу. Она выгребла из кошелька почти всё, что получила сегодня утром в конверте с зарплатой — смятые купюры, которые должны были стать их с Сони билетом в мир нормальной еды на ближайшую неделю, — и сунула водителю. Тот, бросив короткий взгляд на бледное, искажённое лицо пассажирки, молча кивнул и вдавил педаль газа в пол. Дорога слилась в одно размытое пятно. Огни витрин, светофоры, редкие прохожие — всё проносилось мимо, смазываясь в полосы света и тени. Олли сидела, вцепившись пальцами в край сиденья, и повторяла про себя, как мантру: «Только бы успеть. Только бы с ней всё было в порядке. Только бы успеть». В ушах до сих пор стоял испуганный, сорванный шёпот Сони, и от этого звука внутри всё скручивалось в тугой, обжигающий узел. Когда такси резко затормозило у входа в «Янтарь», Олли уже была готова. Она выскочила из машины, даже не захлопнув дверцу, и бросилась к входу. Холодный воздух обжёг лицо, мелкий дождь мгновенно осел на волосах и ресницах, но она ничего не чувствовала. Её рука сама потянулась к пучку на голове — небрежному, собранному на скорую руку перед выступлением, — и выхватила канзаси. Длинную, острую шпильку с декоративным цветком из перламутра на конце, которую она носила с тех самых пор, как работала в «Самурае». Старая привычка: красивая заколка, способная в одно мгновение превратиться в оружие. Олли никогда не расставалась с ней — даже в самые спокойные времена. Пучок волос рассыпался, светлые пряди упали на плечи, но ей было всё равно. Она рванула дверь на себя. Та поддалась — не заперто. Внутри было тихо и пусто. Зал «Янтаря», ещё вчера сиявший хрустальными люстрами и белоснежными скатертями, сейчас тонул в полумраке. Горели лишь несколько настенных бра да тусклая лампа над барной стойкой, отбрасывая на полированный пол длинные, дрожащие тени. Стулья были аккуратно задвинуты под столы, скатерти сняты, и только в дальнем углу, у служебного входа, горел яркий свет. Олли не разглядывала обстановку. Её взгляд мгновенно выхватил единственную фигуру, стоявшую почти у самого входа. Мужчина. Высокий, коротко стриженный, в дорогом тёмном костюме. Тот самый владелец ресторана, которого Сони описала вчера — друг Чимина, свидетель её унижения. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на ворвавшуюся в зал девушку с холодным, оценивающим спокойствием. Олли не раздумывала ни секунды. Она рванулась к нему, сокращая расстояние в несколько широких, стремительных шагов. Каблуки звонко застучали по мраморному полу, эхом разносясь по пустому залу. Мужчина даже не шелохнулся — то ли от неожиданности, то ли от самоуверенности. Этого мгновения ей хватило. Она ухватилась за лацканы его дорогого пиджака, рванула на себя и, используя инерцию, впечатала спиной в ближайшую стену. Удар вышел глухим, тяжёлым — со стены слетела небольшая картина в раме и с дребезгом упала на пол, но Олли даже не заметила этого. Она пригвоздила мужчину к стене, одновременно вскидывая колено и упираясь им в его бедро, фиксируя, лишая возможности дёрнуться. Правая рука взметнулась вверх, и остриё канзаси упёрлось точно в ямку под кадыком — туда, где под тонкой кожей пульсировала сонная артерия. Достаточно одного резкого движения, чтобы вспороть её. Олли знала это. Она делала так раньше. — Где она? — буквально выкрикнула в лицо мужчине Олли, и голос её, сорванный, хриплый, ударился о стены пустого зала. В её глазах — широко распахнутых, голубых, сейчас почти бесцветных от выплеснувшегося адреналина — читалась животная, первобытная ярость. И бесконечное, леденящее душу переживание. И страх — липкий, удушающий, скручивающий внутренности в тугой жгут. Она боялась. Боялась так, как не боялась уже много лет — с тех самых пор, как в детдоме пообещала маленькой заплаканной девчушке защищать её всегда. Боялась, что опоздала. Боялась, что больше никогда не увидит свою малышку Сонсон, не услышит её смех, не сварит ей ромашковый чай, не проворчит беззлобно про разбросанные носки. От этого страха внутри всё леденело, но на поверхность он выходил лишь яростью — единственной эмоцией, которую Олли позволяла себе в минуты смертельной опасности. — Говори, пока я не вскрыла тебе глотку! Мужчина, прижатый к стене, даже не изменился в лице. Только бровь чуть дрогнула — то ли от удивления, то ли от сдерживаемого раздражения. Его тёмные глаза спокойно, почти лениво смотрели на разъярённую блондинку, приставившую к его горлу женскую заколку. — Не понимаю, о чём вы, — спокойно, почти равнодушно ответил он. Голос его прозвучал ровно, без единой нотки страха или волнения. Словно не его только что впечатали в стену и угрожали убить. Словно подобные сцены были для него чем-то обыденным, вроде утреннего кофе. — Где Ин Сони? — по слогам, чеканя каждое слово, повторила Олли, вжимая канзаси в горло мужчины. Остриё проткнуло верхний слой кожи, и на белоснежном воротнике рубашки проступила крошечная алая капля. Мужчина почувствовал укол, и его глаза на мгновение сузились — не от боли, а от осознания, что эта сумасшедшая девчонка действительно готова пойти до конца. Он уже открыл рот, чтобы что-то ответить, но не успел. Тэхён подоспел совсем вовремя. Он появился из служебного коридора бесшумно, словно тень, — высокий, стремительный, в чёрной водолазке и тёмных брюках, с мрачным, сосредоточенным лицом. Его глаза мгновенно оценили обстановку: Намджун, прижатый к стене, разъярённая блондинка с острой шпилькой у его горла, кровь на воротнике. Медлить было нельзя. Одним слитным, отточенным движением он оказался рядом, ухватил Олли за плечи и рывком оторвал от Намджуна. Девушка, не ожидавшая нападения со спины, на мгновение потеряла равновесие, и этого мгновения Тэхёну хватило. Он перехватил её руки, выворачивая их за спину, и зафиксировал стальной хваткой. Канзаси выпала из ослабевших пальцев и со звоном покатилась по мраморному полу. Олли взбесилась. Она брыкалась, извивалась всем телом, пыталась ударить его затылком в лицо, лягнуть пяткой в колено — но стальная хватка Кима не давала ей сделать ни малейшего рывка. Его руки, жилистые и сильные, держали её запястья словно тисками, а корпусом он прижимал её к себе, не оставляя пространства для манёвра. От него пахло дорогим одеколоном с древесными нотами и чем-то ещё — едва уловимым, холодным, как морозный воздух. — Если я не узнаю, что с ней всё в порядке, я клянусь, я вырежу тебе глаза! — выкрикнула Олли, изворачиваясь и пытаясь заглянуть в лицо своему захватчику. Голос её сорвался на крик, полный бессильной ярости и отчаяния. В нём звенели слёзы, которые она отказывалась проливать, и страх, который она пыталась заглушить злостью. Тэхён, услышав это, лишь усмехнулся. Коротко, хищно, одними уголками губ. В его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес — мимолётное, почти неуловимое, но всё же заметное. Эта девчонка, мелкая и щуплая, с растрёпанными светлыми волосами и голубыми глазами, горящими бешенством, угрожала ему. Ему, Ким Тэхёну, владельцу «Рубина», одному из основателей «Золотой Звезды». Это было… забавно. — Пойдём, — бросил он коротко, не удостаивая её угрозы ответом, и поволок упирающуюся девушку вглубь коридора. До кабинета Мина они добрались быстро. Тэхён шагал широко, не обращая внимания на то, что Олли то и дело спотыкалась, не поспевая за его шагом, и пыталась вырваться. Коридор, тускло освещённый редкими лампами, казался бесконечным. Олли успела заметить несколько дверей по обе стороны, и сердце её сжалось: за одной из них, возможно, прямо сейчас сидит перепуганная Сони. Но она ничего не могла сделать — стальная хватка Тэхёна не ослабевала ни на секунду. Наконец он остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, толкнул её плечом и буквально втолкнул Олли внутрь. Она влетела в кабинет, пошатнулась на высоких каблуках, но удержалась на ногах. Тэхён вошёл следом, одной рукой по-прежнему удерживая её запястья за спиной, а второй — грубо, но без лишней жестокости — взял её за затылок, заставляя поднять голову и посмотреть вперёд. Перед ней, за широким письменным столом красного дерева, вальяжно раскинувшись в кожаном кресле, сидел мужчина. Небрежная поза, дорогой костюм, холодные, оценивающие глаза, в которых не было ни капли эмоций. Мин Юнги. Глава «Золотой Звезды». Он смотрел на ворвавшуюся в его кабинет растрёпанную, разъярённую девушку с тем же выражением, с каким смотрят на любопытный экспонат в музее — отстранённо, изучающе, без тени беспокойства. — Тэхён, отпусти даму, — небрежно бросил он, и голос его прозвучал лениво, почти скучающе. В ту же секунду хватка на запястьях Олли ослабла. Ким выпустил её и отступил на шаг, скрещивая руки на груди. Олли, почувствовав свободу, среагировала мгновенно — чисто на инстинктах, вбитых в неё годами тренировок. Она резко дёрнула локтем назад и вверх, целясь точно под рёбра стоящего позади Тэхёна. Удар достиг цели. Тэхён, не ожидавший такой прыти от девчонки, которую только что держал в стальной хватке, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Из его груди вырвался сдавленный кашель — короткий, болезненный. В глазах на мгновение вспыхнула ярость, но он сдержался, лишь выпрямился и посмотрел на Олли с новым, куда более пристальным интересом. Олли даже не обернулась. Она стояла посреди кабинета — растрёпанная, в мятом сценическом платье, с горящими глазами и сжатыми в кулаки руками, — и смотрела прямо на Юнги. Её грудь тяжело вздымалась от быстрого дыхания, сердце колотилось где-то в горле, но голос, когда она заговорила, был ровным и холодным, как сталь. — Где Ин Сони? Юнги чуть склонил голову набок, разглядывая её. На его тонких губах заиграла лёгкая, едва уловимая улыбка — та самая, от которой у его подчинённых обычно холодело в животе. Улыбка человека, который только что нашёл нечто очень, очень интересное. — Ну здравствуй, Кан Олли, — проговорил он с расстановкой, и голос его звучал почти тепло. Почти дружелюбно. Почти.