Голос дьявола

— С твоей подругой всё в порядке, — ответил Мин, когда Олли, всё ещё тяжело дыша после короткой стычки с Тэхёном, опустилась в кожаное кресло напротив его стола. Она села на самый край, словно готовая в любую секунду вскочить и броситься в драку. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок вздёрнут — вся её поза кричала о готовности защищаться до последнего. Но в глубине голубых глаз, в той самой синеве, которую многие принимали за лёд, плескался страх. Липкий, удушливый, он скручивал внутренности в тугой узел и мешал дышать ровно. — Пока, — добавил Юнги с небольшой, многозначительной паузой, и это короткое слово повисло в воздухе, словно лезвие гильотины над головой. Он откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и сцепил пальцы в замок на животе. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось вырезанным из мрамора — резкие скулы, тонкие губы, тёмные глаза, в которых не отражалось ровным счётом ничего. Он смотрел на Олли так, как смотрят на шахматную фигуру, только что сделавшую неожиданный, но предсказуемый ход. Оценивающе. Холодно. С лёгким, почти незаметным интересом. — Видишь ли, твоя подруга попала под звёздное небо, — произнёс он, и каждое слово падало тяжело, словно камень в стоячую воду. У Олли перехватило дыхание. Не в переносном смысле — буквально. Воздух встал в горле комом, а сердце пропустило удар, прежде чем забиться с удвоенной скоростью. «Звёздное небо». «Золотая Звезда». Мать твою. Она слишком хорошо знала, что означает это название. За те несколько месяцев, что они с Сони прожили в Сеуле после бегства из Пусана, после развала «Самурая», после всего того кошмара, от которого они пытались сбежать, — она слышала это название. Его шептали в тёмных переулках, им пугали должников, его произносили с трепетом и ненавистью одновременно. «Золотая Звезда» — один из самых могущественных мафиозных кланов Южной Кореи, контролирующий целые районы Сеула, владеющий сетью заведений от ресторанов до подпольных казино, и возглавляемый человеком, чьё имя заставляло даже бывалых наёмников нервно оглядываться через плечо. Мин Юнги. Тот самый, что сейчас сидел перед ней и смотрел с ленивым интересом, словно кот на пойманную мышь. Они так старательно убегали от всего этого. После «Самурая», после того, как их главу убили, а организацию развалили, Олли поклялась себе: больше никакой мафии, никаких криминальных связей, никакой крови. Она вытащила Сони из того мира, нашла им крошечную квартирку на окраине, устроилась на две работы, старалась жить тихо, незаметно, не привлекая внимания. И вот теперь — пожалуйста. Судьба, похоже, имела на них совсем другие планы. Они снова попали в лапы преступного мира, и на этот раз, кажется, выбраться будет куда сложнее. Олли сглотнула и заставила себя посмотреть Юнги прямо в глаза. Страх никуда не делся — он по-прежнему скручивал внутренности, заставлял ладони холодеть, а сердце биться где-то в горле, — но она привыкла прятать его за маской холодного безразличия. Эту маску она оттачивала годами. — Чего вы хотите? — спросила она, и голос её прозвучал ровно. Почти ровно. Лишь лёгкая хрипотца выдавала напряжение. Юнги чуть склонил голову набок, словно раздумывая, с какой интонацией подать следующую фразу. На его тонких губах заиграла тень улыбки — холодной, расчётливой, не предвещающей ничего хорошего. — Она разбила драгоценную вазу, которая оценивается в целое состояние, — пожал плечами он с той нарочитой небрежностью, с какой говорят о погоде или вчерашнем ужине. — Я уверен, что вы таких денег в жизни не видели. Он сделал паузу, позволяя сказанному осесть в сознании. Олли молчала. Её пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, чуть заметно сжались, но лицо осталось непроницаемым. Ваза. Та самая проклятая ваза, которую Сони разбила вчера вечером, убегая из этого проклятого ресторана. Теперь понятно, почему никто её не остановил, почему не вызвали полицию, не потребовали оплаты на месте. Они просто ждали. Ждали, чтобы использовать эту ситуацию как рычаг давления. Как поводок, на который можно посадить двух девчонок без денег и связей. — Что мне нужно сделать, чтобы Сони была в безопасности? — спросила Олли, и в её голосе не было ни мольбы, ни страха. Только холодная, просчитанная готовность торговаться. Юнги чуть приподнял бровь, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Он ценил деловой подход. — Неправильно ставишь вопрос, — ответил он, и его голос стал чуть тише, чуть опаснее. — Что вам нужно делать, чтобы Сони была в безопасности. Олли сжала челюсти. Вот, значит, как. Не только она. Обе. Он собирался загнать в ловушку их обеих, связать по рукам и ногам, лишить любой возможности сбежать поодиночке. Классический приём: держишь одного заложника — контролируешь второго, держишь обоих — контролируешь ситуацию полностью. — Моё предложение просто, — продолжил Юнги, и теперь его голос звучал по-деловому, без лишних эмоций. — Вы отрабатываете то, что уничтожила Ин Сони, а мы не причиним ей вреда. Олли молчала. В висках стучало, мысли метались, пытаясь найти лазейку, выход, хоть какую-то альтернативу. Но в глубине души она уже понимала: выхода нет. «Золотая Звезда» — не те люди, которым отказывают. По крайней мере, не тогда, когда у них в руках твой самый близкий человек. — Отрабатываем? — переспросила она, и в её голосе впервые прорезалась едва уловимая горечь. Юнги кивнул и подался чуть вперёд, кладя локти на стол. Свет настольной лампы упал на его лицо, делая черты ещё более резкими, хищными. — Видишь ли, в борделе моего друга недавно погибла певица, — сказал он спокойно, словно речь шла о замене перегоревшей лампочки. — И нам бы не помешала её замена. Олли моргнула. Бордель. Он хотел, чтобы она пела в борделе. В заведении, принадлежащем тому самому человеку, который только что скрутил её и втолкнул в этот кабинет. Ким Тэхёну. Тому, с кем она столкнулась взглядом всего несколько минут назад — тёмные глаза, хищная усмешка, стальная хватка. У неё внутри всё похолодело, но она не подала виду. — А твою подругу пристроим на ресепшен в одно из наших заведений, — продолжал между тем Юнги, не сводя с неё изучающего взгляда. — Или кем-нибудь ещё. Это не принципиально. Условия просты: мы даём вам минимум на обеспечение жизнедеятельности, а всё остальное уходит в счёт отработки вашего долга. Крыша над головой, еда, базовые нужды. Остальное — наше. Пока не закроете сумму. Он замолчал, давая ей время осмыслить сказанное. В кабинете повисла тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением вентилятора в системном блоке компьютера да далёким шумом ночного города за плотно задёрнутыми шторами. Олли сидела неподвижно. Внешне — всё та же холодная, отстранённая маска. Внутри — буря. Она просчитывала варианты. Бежать? Глупо. Сони у них, и где именно — неизвестно. Пытаться торговаться? О чём? У неё не было козырей. Она была загнана в угол, и Юнги прекрасно это знал. — И сколько мы будем отрабатывать? — спросила она наконец, и голос её прозвучал ровно, почти скучающе. Словно она обсуждала не собственную кабалу, а прогноз погоды на завтра. Юнги откинулся обратно на спинку кресла и чуть улыбнулся — тонко, холодно. — Это зависит от вас. От твоего усердия на новом месте, от поведения твоей подруги. И от многих других факторов. Сроки мы не оговариваем. Закроете долг — свободны. Не закроете… — он сделал паузу, — что ж, значит, будете работать дальше. Олли медленно вдохнула и выдохнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Выхода действительно не было. Пока что. — Я хочу её увидеть, — сказала она твёрдо. — Своими глазами убедиться, что с ней всё в порядке. И я хочу, чтобы ей предоставили нормальные условия. Не подвал, не каморку без окон. Нормальную комнату. И чтобы её не трогали. Никто. Юнги смотрел на неё несколько долгих секунд. В его тёмных глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на уважение — быстро, почти неуловимо, но Олли успела заметить. Потом он кивнул. — Разумные условия. Я распоряжусь. Он потянулся к телефону, стоявшему на столе, набрал короткий номер и бросил в трубку несколько отрывистых фраз. Олли не вслушивалась — она смотрела на свои руки, лежавшие на подлокотниках, и думала о том, что только что подписала себе приговор. И Сони — тоже. Но пока её малышка Сонсон в безопасности, остальное не имело значения. Через пару минут дверь кабинета снова отворилась, и на пороге появилась Сони. Олли вскинула голову мгновенно, словно почувствовала присутствие подруги раньше, чем увидела её. И то, что она увидела, заставило её сердце сжаться до размера горошины, а потом болезненно дёрнуться и забиться где-то в горле. Сони выглядела ужасно. Её обычно сияющие, живые глаза опухли и покраснели от слёз, тушь размазалась по щекам неровными серыми дорожками, а губы дрожали, словно она всё ещё была на грани истерики. Форменное платье официантки, в котором она вышла из кафе «Уют» всего пару часов назад, было измято, а на плече виднелось грязное пятно — видимо, испачкалась, когда её запихивали в машину. Тёмные волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, растрепались, выбившись из резинки, и теперь неровными прядями обрамляли бледное, заплаканное лицо. Рядом с ней, чуть позади, стоял высокий парень. Он не держал её грубо, не тащил силой — наоборот, его руки лежали на её плечах легко, почти бережно, словно он не столько конвоировал, сколько поддерживал. Сони вцепилась в его руку обеими ладонями — тонкими, дрожащими, с облупившимся розовым лаком на ногтях, — и продолжала тихо, почти беззвучно всхлипывать, уткнувшись взглядом в пол. Парень — Олли узнала его, это был тот самый блондин с пухлыми губами с фотографии, Пак Чимин, — не делал попыток вырваться или отстраниться. Его лицо, обычно, судя по всему, улыбчивое и открытое, сейчас было напряжённым и каким-то… виноватым? Он смотрел на рыдающую Сони с плохо скрываемым дискомфортом, словно не знал, куда деть руки и что вообще положено делать в такой ситуации. Завидев Олли, Сони на мгновение замерла. Её покрасневшие глаза расширились, в них вспыхнуло узнавание, облегчение, недоверие — всё сразу, одним ярким всплеском. А потом она отпрянула от Чимина так резко, словно его прикосновение обжигало, и бросилась через весь кабинет к подруге. Олли встала с кресла за секунду до того, как Сони влетела в её объятия. Тонкие руки обхватили её за шею, мокрое от слёз лицо уткнулось в плечо, и Кан почувствовала, как дрожит всем телом её малышка Сонсон — мелкой, непрерывной дрожью, от которой у самой Олли внутри всё переворачивалось. Она обняла её в ответ — крепко, надёжно, как обнимала всегда, с самого детского дома. Одна рука легла на затылок, зарываясь пальцами в растрёпанные тёмные волосы, вторая — на спину, между лопаток, туда, где под тонкой тканью платья бешено колотилось сердце. Олли прижала Сони к себе и на мгновение закрыла глаза, позволяя себе эту маленькую слабость — вдохнуть знакомый запах её волос, ванильного геля для душа и чего-то неуловимо родного, домашнего. — Всё будет хорошо, птичка, — тихо прошептала Олли ей на ухо. Голос её прозвучал мягко, почти нежно — так, как она говорила только с Сони и больше ни с кем в целом мире. В этом шёпоте была вся та любовь и решимость, которую Олли никогда не умела выражать громкими словами. Она гладила подругу по волосам, чувствуя, как постепенно, совсем чуть-чуть, ослабевает дрожь в её плечах. Сони всхлипнула в ответ, уткнулась носом в её плечо и затихла, лишь изредка судорожно вздыхая. Олли продолжала обнимать её, чувствуя, как от тепла родного тела, от знакомого запаха, от самого присутствия подруги внутри неё самой что-то медленно отпускает. Страх никуда не делся, но теперь он был управляемым. Теперь она снова могла думать. Краем глаза Олли заметила, как Чимин, оставшийся стоять у двери, переминается с ноги на ногу и отводит взгляд. Выражение его лица трудно было назвать раскаянием — скорее, смесью неловкости и смутного, ещё не осознанного стыда. Он явно не ожидал, что всё зайдёт так далеко. Или ожидал, но реальность оказалась… грязнее, чем он предполагал. Олли не стала задерживать на нём взгляд. Сейчас её волновала только Сони. Когда девушки наконец отстранились друг от друга, перед ними, сидящими в небольших кожаных креслах напротив стола Юнги, словно по волшебству, очутились два аккуратно распечатанных договора. Белоснежные листы бумаги, ровные строчки печатного текста, пустые графы для подписей внизу — всё выглядело до отвращения официально, по-деловому, словно речь шла о приёме на обычную офисную работу, а не о продаже собственной жизни в рабство. Сони, всё ещё шмыгая носом и вытирая щёки тыльной стороной ладони, уставилась на листы с таким выражением, будто перед ней лежала ядовитая змея. Олли же смотрела на договор с холодным, оценивающим прищуром. Она уже поняла, что выбора нет. Но это не значило, что она подпишет не глядя. — Давайте я обговорю главное, — начал Юнги, и его голос зазвучал по-деловому, сухо, словно он зачитывал пункты из устава. Он откинулся в кресле и принялся загибать пальцы, перечисляя условия. Каждое его слово падало тяжело, впечатываясь в сознание, словно печать в горячий воск. — Вы обе работаете на нас. Сомневаюсь, что у вас получится совмещать это с другими работами, так что предыдущие места советую оставить. Мы обеспечиваем вас квартирой, защитой для Сони — и всеми базовыми потребностями. Вы, в свою очередь, выполняете все требования по договору и подчиняетесь своему непосредственному начальству. Все и без вопросов. Он сделал короткую паузу, переводя взгляд с одной девушки на другую. Сони сжалась под этим взглядом, Олли — нет. — По ходу «экстренных» ситуаций договорённости могут измениться, — продолжил Мин, и в его голосе появился тот самый холодный, металлический оттенок, от которого у большинства людей мурашки бежали по спине. — В случае невыполнения условий или попытки побега выплатой вашего долга будет ваша смерть. Сони тихо всхлипнула и вцепилась в руку Олли. Кан сжала её ладонь в ответ — молча, но крепко, давая понять: я здесь, я рядом. — Олли будет работать у Тэхёна, — Юнги кивнул в сторону мужчины, что по-прежнему стоял у стены, скрестив руки на груди и сверля блондинку мрачным, изучающим взглядом. — А Сони… Он не успел закончить. — Я возьму её к себе, — послышался спокойный, мягкий голос от двери. Все головы повернулись в сторону говорившего. В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоял мужчина, которого Олли раньше не видела. Он был одет в светлый, явно дорогой костюм, который сидел на нём с той небрежной элегантностью, какая бывает только у людей, привыкших к хорошей одежде с детства. У него были тёплые, почти солнечные черты лица — высокие скулы, мягкая линия подбородка, внимательные, чуть насмешливые глаза, — и светлые волосы, уложенные в аккуратную, но не слишком строгую причёску. Он улыбался — легко, открыто, словно находился не на сделке с двумя запуганными девушками, а на дружеской вечеринке. — Хоуп? — Юнги приподнял бровь, и в его голосе прозвучало искреннее, хоть и сдержанное удивление. — Зачем тебе она? Олли насторожилась. Её рука, всё ещё сжимавшая ладонь Сони, напряглась. Хоуп. Чон Хосок — она слышала это имя раньше, ещё во времена «Самурая». Один из основателей «Золотой Звезды», владелец кальянной «Топаз», отвечающий за букмекерство и, если слухи не врали, за связи с внешним миром. Человек, о котором говорили как о самом… человечном из всей верхушки клана. Но Олли не привыкла верить слухам. — Устрою её на ресепшен, будет гостей встречать, — легко, почти беззаботно ответил Хосок, пожимая плечами. Он перевёл взгляд на Олли, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он словно видел её настороженность, её страх за подругу, её готовность вцепиться в глотку любому, кто посмеет угрожать Сони. И он не осуждал — наоборот, казалось, уважал. Заметив недоверчивый, острый как бритва взгляд голубых глаз, он чуть склонил голову набок и продолжил — мягче, спокойнее, словно объясняя очевидное ребёнку: — У меня будет побезопаснее, чем в клубе у Чимина или в игровой у Чонгука. Мои гости — люди солидные, им не до приставаний к персоналу. И я лично прослежу, чтобы с ней всё было в порядке. Олли смотрела на него долго, изучающе. В его голосе не было фальши, в глазах — скрытой угрозы. Он говорил так, словно действительно предлагал защиту, а не просто ещё одну клетку, пусть и позолоченную. Она перевела взгляд на Сони. Та, всё ещё заплаканная, с размазанной тушью и покрасневшим носом, смотрела на Хосока с опаской, но и с робкой, едва зарождающейся надеждой. Он не был похож на Чимина — в нём не было той опасной, непредсказуемой харизмы, которая вчера так очаровала, а потом растоптала её. Он был… другим. Более надёжным, что ли. Олли снова посмотрела на Хосока. Тот ждал, не торопил, не давил. Просто стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё с лёгкой, понимающей полуулыбкой. — Я подумаю, — наконец сказала она, и голос её прозвучал ровно, без эмоций. Но внутри она уже знала: если уж им суждено попасть в эту кабалу, то пусть Сони будет под присмотром того, кто хотя бы не считает её расходным материалом. А Чон Хосок, кажется, был именно таким человеком. По крайней мере, сейчас.

***

Тэхён вальяжно развалился на кожаном диване за небольшим столиком, расположенным совсем недалеко от сцены — настолько близко, что он мог разглядеть каждую чёрточку лица вокалистки, когда та выйдет к микрофону. Он забросил ногу на ногу и откинулся на мягкую спинку, всем своим видом излучая ленивое, почти скучающее превосходство. В его руке, унизанной парой серебряных колец, поблёскивал гранёный стакан с виски — напитком, чей возраст явно превосходил возраст самого Кима, но который он потягивал с той же небрежной уверенностью, с какой делал всё в этой жизни. «Вечный бриз» ему, надо признать, вполне понравился. Он не ожидал ничего особенного от второсортного джаз-бара на окраине их территории, но заведение оказалось на удивление атмосферным. Приглушённый золотистый свет, тяжёлые бархатные портьеры, приглушающие уличный шум, старая кирпичная кладка, оставленная открытой на одной из стен, — всё это создавало ощущение уютного, почти интимного пространства. Джаз он любил с детства — странное, казалось бы, увлечение для человека его профессии, но именно в этих тягучих, надрывных мелодиях он находил то, чего ему не хватало в повседневной жизни, полной крови, расчётов и предательств. А когда джаз был красивым — уж тем более. Помещение наполнял приятный, чуть хрипловатый звук саксофона — музыкант, невысокий парень в смешных круглых очках, выводил соло с закрытыми глазами, полностью отдаваясь музыке. Несколько пар кружились на крошечном танцполе, остальные посетители лениво потягивали напитки, наслаждаясь вечером. Тэхён уже начал думать, что, возможно, зря он так скептически отнёсся к идее Юнги наведаться сюда, — как вдруг музыка стихла, и тишину разорвал звонкий, почти игривый мужской голос, разнёсшийся из динамиков: — Поприветствуем всеми нами любимого ангела — Кан Олли! Тэхён повернул голову в сторону сцены и усмехнулся — коротко, хищно, одними уголками губ. «Ангел». Как же. Эта девушка, эта мелкая, щуплая блондинка с голубыми глазами, полными ледяной ярости, всего пару часов назад чуть не воткнула заколку в горло его друга. Намджун до сих пор ходил с крошечной царапиной на шее и мрачно молчал, явно переваривая унижение. А теперь её объявляют «ангелом». Забавно. Не повезло малышке с новым местом работы. Тэхён мысленно уже представлял, как эта девчонка будет красоваться с дырой во лбу в гримёрке его борделя — и картина эта вызывала у него не жалость, а лишь ленивое, почти профессиональное любопытство. Он не понимал, с чего Юнги вообще решил, что она им нужна. Вокалисток в Сеуле пруд пруди — найди любую, заплати, и будет петь как миленькая. Зачем связываться с этой колючей, неуправляемой девицей, у которой к тому же за спиной тёмное прошлое в «Самурае»? Впрочем, Мин редко ошибался в людях. Возможно, он видел в ней что-то, чего Тэхён пока не разглядел. На сцену вышла Олли. Ким невольно выпрямился, хотя сам не заметил этого движения. Она была в коротком строгом платье — чёрном, облегающем, с высоким воротом и длинными рукавами, но при этом открывающем ровно столько, чтобы заставить мужскую часть зала задержать дыхание. На ногах — высокие лодочки на тонком, головокружительном каблуке, которые делали её и без того стройные ноги бесконечными. Светлые волосы мягкими локонами лежали на плечах, подчёркивая острые скулы и фарфоровую бледность кожи. Она не улыбалась — её лицо было спокойным, отстранённым, словно она смотрела не в зал, полный людей, а куда-то сквозь них. Она привычно уселась на высокий барный стул, закинув ногу на ногу — движение плавное, отточенное, почти кошачье. Устроилась у микрофонной стойки, поправила её тонкими пальцами с аккуратным, нюдовым маникюром. Где-то за её спиной, у старенького пианино, сидел тот самый парень в круглых очках — господин Пэ, как она его представила пару дней назад, — и его пальцы уже легли на клавиши. Заиграла приятная, чуть меланхоличная мелодия. Первые аккорды поплыли по залу, мягкие и обволакивающие, словно тёплый бриз, в честь которого и было названо это место. А потом зазвучал голос. My moon, my man, so changeable and Such a loveable lamb to my care… Тэхён замер, не донеся стакан до губ. Голос Олли был… другим. Не таким, каким он ожидал его услышать. В кабинете Юнги она кричала, срываясь на хрип, угрожала, шипела от ярости — и он думал, что и на сцене она будет такой же: резкой, агрессивной, колючей. Но этот голос — низкий, бархатистый, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, — обволакивал, проникал под кожу, заставляя забыть обо всём на свете. Она пела о луне, о мужчине, таком изменчивом и любимом, и в каждом слове звучала такая глубокая, затаённая нежность, что у него что-то дрогнуло внутри — помимо воли, помимо желания. My moon's white face, what day and what phase It's the calendar page again… Её глаза, до этого скользившие по залу рассеянно и безразлично, вдруг нашли его. Тэхён, сидевший в тени, вполоборота к сцене, но достаточно близко, чтобы быть замеченным, встретился с ней взглядом. И замер. Она смотрела прямо на него — не мимо, не сквозь, а именно на него. В её голубых глазах, подсвеченных мягким светом софитов, не было ни страха, ни мольбы. Только холодная, спокойная уверенность и что-то ещё — вызов? насмешка? Она узнала его. Поняла, кто сидит в зале. И не испугалась. Более того — она мимолётно ухмыльнулась, не разрывая зрительного контакта. Всего на долю секунды уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке, адресованной лично ему. «Я тебя вижу, — говорил этот взгляд. — И мне плевать». Take it slow, take it easy on me And shed some light, shed some light on me, please… Она пропела эти строки, и её голос на словах «shed some light on me» взлетел вверх, чистый и звонкий, а потом снова опустился до интимного, грудного шёпота. Тэхён почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от холода, нет. От чего-то другого, чему он пока не мог подобрать названия. Он сжал стакан в пальцах чуть сильнее, чем следовало, и залпом допил остатки виски. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но не помогла избавиться от странного, липкого ощущения, поселившегося где-то под рёбрами. Эта девчонка… она играла с ним. Прямо сейчас, на сцене, перед полным залом, она вела свою собственную, невидимую остальным игру. И Тэхён не мог понять, злит его это или… забавляет. После выступления он не ушёл. Дождался, пока схлынет поток поздравлений и поклонников, пока музыканты соберут инструменты, пока погаснет основной свет в зале. А потом поднялся и направился к служебному коридору, ведущему в гримёрные. Дверь в гримёрную Олли была приоткрыта. Тэхён толкнул её носком ботинка и вошёл без стука. Она стояла спиной к нему, перед мутным зеркалом, и снимала серёжки — длинные, серебряные, с крошечными жемчужинами на концах. Услышав шаги, она не вздрогнула, не обернулась. Только её пальцы на мгновение замерли, а потом продолжили своё движение — медленно, спокойно, словно ничего не произошло. — Браво, ангел, — протянул Тэхён, и в его голосе не было ни капли восхищения. Только холодная, опасная насмешка. — Впечатляющее выступление. Олли наконец повернулась. В её глазах не было ни страха, ни удивления — только всё та же ледяная отстранённость. — Тебе чего? — спросила она ровно, даже не соизволив добавить «господин» или хотя бы имя. Тэхён медленно, не сводя с неё глаз, пересёк крошечную гримёрную и остановился в шаге от неё. Он был выше почти на голову, и ей приходилось чуть задирать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. Но она не отводила взгляда. — Я пришёл предупредить тебя, — сказал он тихо, почти ласково, но в этой ласковости было больше угрозы, чем в любом крике. — О твоём новом месте работы. Олли молчала. — «Рубин» — это не «Вечный бриз», — продолжил он, делая ещё один шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. — Там не будет благодарной публики, аплодисментов и восторженных поклонников. Там будешь только ты, сцена, и гости, которые пришли совсем не за музыкой. И я. Он поднял руку и медленно, почти лениво провёл пальцем по её скуле, спускаясь ниже, к шее. Олли не шелохнулась, только желваки на её скулах напряглись. — Ты будешь делать то, что я скажу, — произнёс он всё так же тихо, но теперь в его голосе звенела сталь. — Петь то, что я прикажу. Носить то, что я выберу. Улыбаться тем, на кого я укажу. И если ты хоть раз посмеешь ослушаться… Его пальцы вдруг сомкнулись на её горле. Не сильно — ровно настолько, чтобы она почувствовала давление, чтобы её дыхание стало чуть более поверхностным, чтобы голубые глаза на мгновение расширились. Но она не дёрнулась, не попыталась вырваться. Только смотрела на него — прямо, холодно, с той же непонятной усмешкой в глубине зрачков. Тэхён наклонился ближе, так что его губы почти касались её уха. От неё пахло чем-то цветочным, лёгким, и этот запах странно контрастировал с тяжестью момента. — Если ты хоть раз посмеешь ослушаться, — прошептал он, и его дыхание обожгло её кожу, — ты очень быстро поймёшь, что лучше бы ты согласилась на быструю смерть там, в кабинете Юнги. Поняла? Он чуть сжал пальцы, перекрывая ей доступ воздуха ровно на секунду — достаточно, чтобы в глазах у неё промелькнула тень настоящего страха, прежде чем она снова натянула маску ледяного спокойствия. А потом отпустил. Олли не закашлялась, не схватилась за горло. Только глубоко, медленно вдохнула и выдохнула, не отводя от него взгляда. На её шее, там, где только что смыкались его пальцы, медленно проступали красноватые следы — но она, казалось, даже не замечала их. — Я поняла, — сказала она ровно, без эмоций. — Это всё? Тэхён отступил на шаг, не сводя с неё изучающего взгляда. Что-то в ней было не так. Что-то, чего он не мог уловить. Она должна была испугаться. Заплакать. Попытаться ударить его или хотя бы отшатнуться. Но она стояла — прямая, спокойная, с этими своими ледяными голубыми глазами, — и смотрела на него так, словно это он был подопытным кроликом в её эксперименте. — Пока всё, — бросил он, разворачиваясь к двери. — Завтра жду в «Рубине» к полудню. Не опаздывай. Он вышел, не оборачиваясь. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. И только тогда, оставшись одна, Олли медленно опустилась на пуфик перед зеркалом, поднесла дрожащие пальцы к горлу и прикрыла глаза. Страх никуда не делся. Она просто научилась прятать его глубже, чем кто-либо мог заглянуть. И этот мужчина — Ким Тэхён, владелец «Рубина», её новый хозяин, — только что доказал, что будет опаснее всех, с кем ей приходилось сталкиваться раньше. Но и она не собиралась сдаваться без боя. Открыв глаза, Олли посмотрела на своё отражение. На шее медленно расцветали синяки от его пальцев — пять багровых отметин, словно печать. Она коснулась их кончиками пальцев и усмехнулась своему отражению — холодно, горько.