Голос дьявола

Его руки хаотично скользят по её телу — резко выдёргивают блузку из-под ремня джинсовой юбки, а после — ложатся на упругие бёдра, сжимая, сминая, срывая с губ протяжные стоны. Не закрывая глаз, чтобы не пропустить ни одной эмоции на лице, Олли вжимается в зеркало, пока парень вжимается в неё всем телом — она тяжело дышит под его напором, но лишь сильнее углубляет поцелуй — пытается переиграть его, взять под контроль, но, охваченный безумием, он не позволяет ей ничего. Ведёт рукой по талии, обводит длинными пальцами грудь, задевая затвердевший под шелковистой тканью сосок, после чего обхватывает шею, отводя голову Кан в сторону. Она позволяет, а он припадает губами к ямочке под левым ухом, оставляя порочные метки на невинной, сладковатой коже. Расстегнув пару верхних пуговиц блузки, рисует кружевные узоры кончиком языка, кусает, теряя рассудок, впивается в пульсирующий участок прямо над веной — чувствует, как чужой пульс плавно перетекает в него — отчего собственный вот-вот преодолеет точку невозврата. Олли не дышит, ей нужно было развеется, нужно было выкинуть навязчивые образы из головы. Нужно было почувствовать себя желанной, необходимой как воздух и живой. Парень в последний раз смотрит Ёнми в глаза перед тем, как похоть окончательно срывает с петли все запреты и барьеры — его пальцы ловко расстёгивают юбку, сразу ныряя под плотную ткань. Тесно. Чертовски тесно и мокро. И это крошит в пыль здравомыслие, ломает преграды, выстроенные долгими месяцами осознанных запретов. Свободной рукой брюнет притягивает Олли ещё ближе — путается пальцами в длинных волосах, вовлекая в безумный, неистовый поцелуй. Он не может насытиться чужими губами, не может отвлечься от мягкого, сладковатого языка со вкусом пряной вишни, не может дышать, когда слышит, как она стонет прямо в его приоткрытый рот, оседая на слизистой вечной сахарной пыльцой. Ускоряя темп, парень водит пальцами между влажных складок, внимательно прислушиваясь к отзывчивому телу Олли — даже не промолвив ни слова, она отвечает на все его не озвученные вопросы. Она царапает кожу плеч, впивается в него ногтями, стоит ему только скользнуть по самым чувствительным частям её тела. Он чувствует набухший от возбуждения клитор — усиливает давление, желая доставить как можно больше удовольствия, кружит вокруг него в бессознательном танце, методично сводя с ума одновременно пылающую и тающую в его руках Олли. Оставляет сотни хаотичных поцелуев — на щеках, в уголках губ, на шее, пока Олли не вздрагивает, громко вскрикнув, и не обхватывает его плечи руками, обессилено замирая в чужих руках, прижимаясь к обнажённой груди. Олли не знала, почему оказалась в чужой квартире и чужой постели. Впрочем, «не знала» было не совсем точным определением. Она прекрасно помнила каждое мгновение этого вечера — каждый глоток, каждое прикосновение, каждый глупый смешок, сорвавшийся с её губ. Просто не могла объяснить самой себе, зачем ей это понадобилось. Хотя, если честно, объяснение лежало на поверхности, и оно было простым до отвращения: ей нужно было забыться. Выключить голову. Почувствовать что-то, кроме липкого, удушающего страха и бессильной ярости, которые поселились внутри с того самого момента, как пальцы Кима Тэхёна сомкнулись на её горле. После его ухода она ещё несколько минут сидела неподвижно на пуфике перед мутным зеркалом в гримёрной «Вечного бриза», глядя на своё отражение. На бледной коже шеи медленно, словно проявляясь на фотоплёнке, расцветали синяки — пять багровых отметин, оставленных его пальцами. Олли смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, вязкое, требующее выхода. Не страх — она давно научилась запирать страх в самый дальний угол сознания и не открывать эту дверь без крайней необходимости. Ярость. Бессильную, жгучую ярость от того, что ею снова владеют. Что её жизнь снова не принадлежит ей. Что какой-то мужчина в дорогом костюме может прийти в её гримёрную, сжать пальцы на её горле и диктовать условия, а она ничего не может с этим сделать. Она резко встала, скинула сценическое платье — то самое, чёрное, облегающее, в котором полчаса назад пела для полного зала и смотрела прямо в глаза своему новому хозяину, — и потянулась к своей обычной одежде, аккуратно сложенной на спинке стула. Джинсовая юбка — короткая, потёртая, с неровным подолом, которую она купила год назад на блошином рынке и любила за то, что та сидела идеально. Свободная белая блузка с широкими рукавами и крошечными перламутровыми пуговицами — старая, но уютная, пахнущая кондиционером для белья и домом. Привычные сапожки на низком каблуке, в которых можно было ходить часами и не чувствовать усталости. Она оделась быстро, почти машинально, накинула пальто и, бросив последний взгляд на своё отражение — растрёпанные светлые волосы, уставшие голубые глаза, багровые следы на шее, которые она даже не попыталась замаскировать, — выскользнула из «Вечного бриза» через служебный выход. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, выбивая из лёгких остатки душного, пропитанного чужими духами и сигаретным дымом воздуха гримёрной. Олли глубоко вдохнула, чувствуя, как морозная свежесть проникает в каждую клеточку тела, и на мгновение прикрыла глаза. Нужно было решить, куда идти. Домой? Там Сони — спит, укутавшись в клетчатый плед, и видит, наверное, какой-нибудь беззаботный сон. Там тишина, тепло и привычный уют. Но именно поэтому она не могла поехать домой. Не сейчас. В тишине её мысли, загнанные глубоко внутрь, начнут выползать наружу, и она не справится с ними. Ей нужно было выплеснуть всё, что накопилось, — громко, яростно, без остатка. Она поймала первое попавшееся такси. — В Итхэвон, — бросила она водителю, даже не глядя на него. — К любому клубу, где сегодня шумно и дешёвый алкоголь. Водитель, пожилой мужчина с уставшими глазами, мельком взглянул на неё в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. За двадцать лет работы он привык не задавать вопросов пассажирам, которые в час ночи просили отвезти их «куда-нибудь, где шумно». Клуб, в который она вошла, назывался «Пульс» — типичное заведение Итхэвона: гремящая басами музыка, от которой вибрировали стены, неоновые огни, режущие глаза, толпа потных тел на танцполе, сливающихся в единую колышущуюся массу, и длинная барная стойка, за которой можно было утопить любые проблемы в стакане чего-нибудь обжигающего. Олли пробралась сквозь толпу, даже не глядя по сторонам, и устроилась на высоком барном стуле, заказав сразу двойной виски. Алкоголь обжёг горло, прокатился по пищеводу теплом и начал медленно, но верно делать своё дело — притуплять острые углы мыслей, размывать границы между «надо» и «хочу», заглушать тот внутренний голос, который всегда твердил ей быть осторожной. После второго стакана она уже не помнила, зачем вообще приехала в этот клуб. После третьего — ей стало всё равно. С этим ей помог симпатичный парень, что сидел у барной стойки неподалёку. Он появился словно из ниоткуда — высокий, с тёмными, чуть вьющимися волосами, спадающими на лоб, и мягкой, чуть застенчивой улыбкой, которая странно контрастировала с его явно спортивной фигурой, угадывавшейся под простой белой футболкой. У него были тёплые карие глаза и привычка чуть наклонять голову набок, когда он слушал, — жест, который многие девушки, вероятно, находили очаровательным. Олли не была «многими девушками», но даже она отметила, что он симпатичный. Этого было достаточно. Он не был навязчивым. Просто оказался рядом, когда Олли допила очередной стакан и уже тянулась за следующим, и молча подвинул к ней свой — нетронутый. «Похоже, тебе нужнее», — сказал он, и в его голосе не было ни фальшивого сочувствия, ни попытки подкатить. Просто констатация факта. Олли хмыкнула, взяла его стакан и залпом опрокинула в себя половину. А потом они разговорились. Она не запомнила, о чём именно. Какие-то ничего не значащие фразы, обрывки шуток, бессмысленный трёп под грохочущую музыку. Он рассказывал что-то о своей работе — кажется, он был фитнес-тренером или кем-то в этом роде, — она кивала, не вслушиваясь. Он охотно оплачивал ей напитки — один за другим, не считая и не намекая ни на что. Просто сидел рядом, иногда касался её плеча, когда наклонялся ближе, чтобы расслышать ответ, и смотрел на неё с тем особенным, чуть пьяным восхищением, какое бывает у мужчин, встретивших в баре красивую незнакомку с ледяными глазами и явной внутренней бурей. Когда его рука впервые легла на её бедро — чуть выше колена, там, где заканчивался подол джинсовой юбки, — Олли не отстранилась. Наоборот, она чуть развернулась к нему, позволяя пальцам скользнуть выше, и посмотрела прямо в его карие глаза. В них читался немой вопрос, и она ответила на него коротким, почти незаметным кивком. Всё, что было дальше, слилось в один размытый, смазанный алкоголем калейдоскоп. Пара жадных, торопливых поцелуев в тёмном углу клуба, пока её спина вжималась в вибрирующую от басов стену. Его руки, скользящие под блузку, горячие ладони на её коже. Такси, в которое они буквально ввалились, не в силах оторваться друг от друга, и водитель, делавший вид, что ничего не замечает. Подъезд незнакомого дома, лифт с зеркальными стенами, в которых Олли мельком увидела своё отражение — растрёпанные волосы, припухшие от поцелуев губы, лихорадочный блеск в глазах, — и не узнала себя. А потом — его квартира. Просторная, светлая даже в ночной темноте, с большими окнами и минимумом мебели. Типичное холостяцкое жильё: кожаный диван, стеклянный журнальный столик, огромный телевизор на стене и гантели, небрежно брошенные в углу. Олли не успела её толком разглядеть, потому что он снова прижал её к стене — на этот раз в прихожей, — и остатки мыслей окончательно вылетели из головы. Дальше была страсть. Торопливая, жадная, почти животная. Без имён, без обещаний, без завтрашнего дня. Именно то, что ей было нужно. Именно то, что помогало забыть о пальцах на горле и холодных глазах, обещавших медленную смерть. Когда всё закончилось, они лежали на его большом диване — Олли, раскинувшись на подушках и глядя в потолок, и он, закинув руку за голову и, кажется, уже проваливаясь в сон. В комнате было тихо, только где-то на кухне мерно гудел холодильник да за окном шелестел шинами редкий ночной автомобиль. Олли полежала ещё минуту, прислушиваясь к его ровному дыханию, а потом резко села и потянулась за одеждой, разбросанной по полу. Она натягивала на себя потерянную в порыве страсти джинсовую юбку, когда он приоткрыл глаза и, всё ещё лёжа на диване, лениво наблюдал за ней. — Хёнджин, — проговорил он хрипловатым со сна голосом. — А тебя как? В его тоне не было настойчивости — простое, почти вежливое любопытство. Возможно, он действительно хотел узнать имя девушки, с которой провёл эту ночь. Возможно, надеялся на продолжение. Олли застегнула молнию на юбке, поправила блузку и, бросив короткий взгляд на лежащего парня, улыбнулась — легко, почти невесомо. — А меня ждут дома, — ответила она, отправляя ему воздушный поцелуй. Её голос прозвучал ровно, без тени сожаления или неловкости. Она натянула на ноги привычные сапожки, накинула пальто и, не оборачиваясь, вышла из квартиры, тихо притворив за собой дверь. Хёнджин остался лежать на диване, глядя на закрытую дверь и всё ещё чувствуя на губах призрак её воздушного поцелуя. Он не знал её имени. Не знал, кто она и откуда. Знал только, что у неё голубые глаза, в которых плескалась целая вселенная боли, спрятанной за ледяной бронёй, и что она ушла, не оставив ничего, кроме смутного ощущения, что эта ночь была для неё чем-то гораздо большим, чем просто случайная связь. Чем-то вроде побега. А Олли уже спускалась в лифте, глядя на своё отражение в зеркальных стенах. На шее, поверх вчерашних багровых следов от пальцев Тэхёна, теперь алели свежие засосы — метки этой ночи. Она коснулась их кончиками пальцев и усмехнулась — холодно, горько. «Добро пожаловать в новую жизнь, Кан Олли. В жизнь, где твоё тело тебе не принадлежит, а каждый новый день — это битва за выживание». Она вышла из подъезда в серые ноябрьские сумерки, поймала такси и назвала адрес. Пора было возвращаться домой. К Сони. К тому немногому, что ещё оставалось настоящим в её перевёрнутом мире.

***

Утро ворвалось в их крошечную квартирку навязчивым, монотонным жужжанием, доносящимся из ванной комнаты. Звук был резким, механическим, с периодическим подвыванием — старенький фен, который они подобрали на распродаже ещё в прошлом году, давно уже изжил своё и теперь работал исключительно по настроению, издавая при этом такие душераздирающие стоны, словно вот-вот испустит дух. Олли поморщилась, не открывая глаз. Голова была тяжёлой, чугунной, словно её набили ватой, пропитанной дешёвым виски из клуба «Пульс». Во рту пересохло, а где-то в висках монотонно, в такт жужжанию фена, пульсировала тупая, ноющая боль. Она с трудом разлепила веки и уставилась в потолок — серый, с желтоватым пятном в углу, оставшимся после прошлогодней протечки. Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, где она находится. Не на широком диване в квартире Хёнджина, не в чужой постели, а дома. В своей раскладушке. На своей старой, продавленной подушке, от которой за ночь на щеке остался характерный след. Она полежала ещё немного, прислушиваясь к звукам. За окном — серое ноябрьское утро, редкие капли дождя барабанят по карнизу. В ванной — фен Сони, сражающийся с мокрыми волосами подруги. Где-то внизу, на улице, просигналила машина. Обычные утренние звуки. Но сегодня они казались какими-то чужими, далёкими, словно доносились из другой жизни. Потерев заспанные глаза — движения вышли вялыми, неохотными, — Олли спустила ноги с раскладушки и тут же отдёрнула их, наступив на холодный паркет. Пол был ледяным — отопление в их доме работало через раз, а ноябрь в этом году выдался на редкость промозглым. Она пошарила ногой в поисках тапок, не нашла и, вздохнув, пошаркала босыми ногами в сторону ванной, кутаясь в старую растянутую футболку, служившую ей пижамой. В коридоре висело узкое зеркало в потрескавшейся деревянной раме — единственное, что досталось им от предыдущих жильцов. Олли машинально бросила в него взгляд и замерла. Из отражения на неё смотрело опухшее, заспанное лицо с красными прожилками в белках голубых глаз. На левой скуле, там, где она всю ночь пролежала на жёстком валике раскладушки, отпечатался причудливый узор, напоминающий то ли змеиную чешую, то ли карту неизвестного архипелага. Светлые волосы, обычно лежавшие мягкими локонами, сейчас торчали во все стороны, образуя на голове самое настоящее птичье гнездо — ни дать ни взять, ворона свила бы себе там жилище и осталась бы довольна. Она уже успела сотню раз пожалеть, что не осталась на большом и удобном диване в квартире наречённого Хёнджином. Там, по крайней мере, было тепло, мягко и не нужно было никуда идти. А главное — не нужно было смотреть в глаза реальности, которая настигла её, стоило только проснуться. Реальности, в которой сегодня в полдень ей предстояло явиться в «Рубин» и встретиться лицом к лицу с человеком, который вчера сжимал пальцы на её горле и обещал медленную смерть. Она потрясла головой, отгоняя эту мысль, и поплелась дальше. В ванной было тесно и парко. Перед небольшим зеркальцем, висевшим над раковиной с облупившейся эмалью, стояла уже бодрая и свежая Сони. Её тёмные волосы, влажные после душа, были старательно расчёсаны и теперь подвергались атаке старенького фена, который она держала в одной руке, а второй — круглой щёткой — упорно пыталась придать прядям хоть какое-то подобие укладки. Фен гудел на последнем издыхании, выдувая горячий, но слабый поток воздуха, и Сони хмурилась, глядя на своё отражение с сосредоточенностью полководца перед решающей битвой. Завидев в зеркале подругу — растрёпанную, помятую, с отпечатком раскладушки на щеке и вселенской скорбью в голубых глазах, — Сони расплылась в улыбке. — Проснулась, гуляка, — пропела она, не отрываясь от своего занятия. В её голосе не было ни осуждения, ни упрёка — только тёплая, почти материнская забота, от которой у Олли внутри что-то привычно сжалось. — Где пропадала? Олли прислонилась плечом к дверному косяку и пожала плечами. Движение вышло вялым, невыразительным. — Гуляла, — коротко ответила она, не вдаваясь в подробности. Сони хмыкнула, но расспрашивать дальше не стала. Она слишком хорошо знала подругу, чтобы давить. Если Олли захочет — расскажет сама. Если нет — никакие расспросы не помогут. — А ты куда ни свет ни заря? — спросила Кан, переводя взгляд с мокрых волос Сони на её тщательно продуманный наряд: строгая юбка-карандаш, белая блузка, аккуратные туфли на низком каблуке. — На смену тебе же не надо. Сони выключила фен, который тут же издал прощальный, особенно жалобный скрежет, и обернулась к подруге, поправляя воротник блузки. — В кафе — нет, — ответила она, и в её голосе прорезалась лёгкая, едва уловимая нервозность. — Но господин Чон вчера набрал и попросил приехать к одиннадцати. Она произнесла «господин Чон» с той особенной, чуть запинающейся интонацией, с какой говорят о человеке, которого ещё не успели понять, но который уже вызывает смешанные чувства — не страх, скорее, настороженное уважение. Чон Хосок. Тот самый, что вчера вызвался взять её под своё крыло, пообещав, что у него будет безопаснее, чем где-либо ещё. Олли помнила его открытую улыбку и тёплые глаза, но это не успокаивало. Она давно усвоила: самые опасные хищники часто носят самые дружелюбные маски. — Господин Ким тебе не говорил, ко скольки приходить? — спросила Сони, и её голос дрогнул ровно на долю секунды, когда она произнесла «господин Ким». Она помнила, как выглядела Олли вчера, вернувшись из «Вечного бриза» глубокой ночью. Помнила багровые следы на её шее, которые подруга даже не попыталась скрыть. Олли сглотнула. Ком в горле, возникший при упоминании Кима Тэхёна, был плотным и горьким, словно непрожёванный кусок. — Сказал, — ответила она ровно, но в голосе всё же прорезалась хрипотца. — И очень красочно описал, что я должна появиться к полудню. И что будет, если я опоздаю. Она не стала пересказывать подробности. Сони не нужно было знать, какими именно словами Тэхён описывал последствия опоздания. Не нужно было представлять его холодные глаза и пальцы, смыкающиеся на горле. Достаточно того, что Олли сама будет помнить это до конца своих дней — сколько бы их ни осталось. — Сколько, кстати, время? — спросила Кан, пытаясь отвлечься от тяжёлых мыслей. Сони бросила взгляд на старенький мобильный телефон, лежавший на краю раковины. — Полдесятого, — как ни в чём не бывало ответила Ин, возвращаясь к своему отражению и начиная подкрашивать ресницы тушью. В маленькой ванной повисла тишина, нарушаемая лишь звуком открываемого тюбика и лёгким постукиванием щёточки о край. А потом эту тишину разорвал протяжный, полный вселенской тоски и обречённости стон. Олли издала его, даже не заметив — просто звук вырвался сам собой из самой глубины души. Полдесятого. У неё оставалось два с половиной часа до того момента, как она должна будет переступить порог «Рубина» и встретиться лицом к лицу со своим новым хозяином. Два с половиной часа на то, чтобы собраться, привести себя в порядок, попытаться скрыть синяки на шее и засосы поверх них, позавтракать, доехать до места. И морально подготовиться к тому, что ждёт её там. Звук шарканья босых ног по холодному паркету возвестил о том, что Олли направилась на кухню. Сони проводила её взглядом в зеркале — сгорбленная фигурка в растянутой футболке, растрёпанные светлые волосы, устало опущенные плечи, — и на мгновение её улыбка погасла, сменившись тревогой. Она видела, как тяжело подруге. Видела эти синяки. Видела то, что Олли пыталась скрыть за маской ледяного безразличия. И от этого на сердце становилось невыносимо горько. Но она ничего не сказала. Просто глубоко вздохнула и вернулась к своему отражению, продолжая краситься. У каждой из них сегодня был свой бой. И каждая должна была пройти его сама.

***

В кабинете Юнги царил тот же безупречный, почти стерильный порядок, что и всегда: ни пылинки на полированной поверхности стола, ни единой бумаги не на своём месте. Тяжёлые шторы цвета воронова крыла были наглухо задёрнуты, и только настольная лампа отбрасывала резкий, контрастный свет на лицо главы «Золотой Звезды». Мин сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на вошедшего Хосока с тем особенным, холодным прищуром, который не предвещал ничего хорошего. Хосок только переступил порог, ещё не успев даже толком закрыть за собой дверь, как в воздух взвился резкий, недовольный голос: — Зачем? Чон замер на мгновение, а потом медленно, с нарочитым спокойствием прикрыл дверь и повернулся к другу. Его лицо, обычно открытое и приветливое, сейчас было непроницаемым. — Что «зачем»? — недовольно ответил он вопросом на вопрос, скрещивая руки на груди и прислоняясь спиной к дверному косяку. Юнги вскинул руки в раздражённом жесте — редкое проявление эмоций для человека, который привык держать всё под контролем. — Зачем ты взял её к себе? — его голос прозвучал резче, чем обычно, а в тёмных глазах мелькнуло искреннее недоумение. — Я бы отправил её к Чимину! Крутилась бы среди всяких шишек со своим подносом, улыбалась, строила глазки — глядишь, и польза была бы. А ты? Зачем тебе эта обуза? Хосок выдержал паузу. Он смотрел на друга — на этого холодного, расчётливого стратега, который привык видеть в людях только функции, шестерёнки в огромном механизме «Золотой Звезды», — и пытался подобрать слова. Не чтобы оправдаться — он не чувствовал за собой вины. А чтобы объяснить то, что Юнги, кажется, отказывался понимать. — Ты сам говорил, что Олли согласилась на работу только с условием безопасности этой девочки, — спокойно, почти мягко ответил он, не отводя взгляда. — Её единственное требование, Мин. Единственное, ради чего она вообще подписала этот договор и согласилась петь в борделе у Тэхёна. Ты думаешь, она не проверит, где и с кем работает её подруга? Он отлепился от косяка и сделал шаг вперёд, к столу. — А у Чимина, — продолжил он, и его голос стал чуть тише, но твёрже, — её облапают и изнасилуют в первый же день работы. Ты знаешь это не хуже меня. Клуб «Аметист» — не место для таких, как Ин Сони. Она там и недели не продержится. Либо сломается, либо сбежит, либо — что вероятнее — с ней случится что-то, после чего Олли перестанет быть нашей певичкой и станет нашей проблемой. Очень опасной проблемой. Он замолчал, давая сказанному осесть в тишине кабинета. Юнги не отвечал, только смотрел на него — долго, изучающе, словно переваривая услышанное. В его глазах больше не было раздражения, только холодный, просчитанный интерес.