Голос дьявола

Вечер опустился на Сеул стремительно, словно кто-то невидимый залил город чернилами, разбавленными неоновой пылью. Олли вышла из автобуса на остановке в двух кварталах от дома и медленно побрела по пустынной улице, кутаясь в пальто и чувствуя, как холодный ноябрьский ветер забирается под воротник, пробирая до костей. Сегодняшний день выжал её досуха — сначала выходной, который она пыталась провести с пользой для души, обернулся встречей с Тэхёном и его угрозами, потом возвращение домой с Хёнджином, разговор с Чонгуком, слёзы в подушку, пока Сони мирно спала на диване. Она устала. Устала так, что даже мысли в голове ворочались с трудом, словно обломки кораблекрушения в мутной воде. Улица была пустынна. Редкие фонари, заливающие асфальт тусклым, желтоватым светом, чередовались с провалами густой, почти осязаемой тьмы. Где-то вдалеке просигналила машина, и звук, искажённый расстоянием, растворился в сыром воздухе. Олли шла, глядя под ноги, и считала шаги до подъезда — пятьдесят, сорок, тридцать… И вдруг остановилась. Что-то было не так. Она не услышала шагов — женщина за её спиной двигалась бесшумно, словно тень. Но Олли, наученная годами в «Самурае», почувствовала чужое присутствие кожей. Лёгкий, едва уловимый запах — не духи, а что-то натуральное, цветочное, словно аромат увядших пионов. И ощущение взгляда, упёртого в спину, тяжёлого и неотрывного. Она резко обернулась, одновременно принимая боевую стойку — ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, руки готовы к удару. Сердце забилось быстрее, адреналин хлынул в кровь, обостряя все чувства. Перед ней, в нескольких шагах, стояла женщина. Она не была похожа на случайную прохожую. Высокая, стройная, закутанная в длинное тёмное пальто, которое струилось вокруг неё, словно вода. Её лицо, подсвеченное тусклым светом фонаря, казалось вырезанным из старой слоновой кости — высокие скулы, тонкий нос с лёгкой горбинкой, губы, тронутые едва заметной, загадочной улыбкой. Тёмные волосы были собраны в низкий, тугой узел, открывая изящную шею, на которой, чуть выше воротника пальто, виднелась тонкая алая нить. Та самая, которую Олли уже видела однажды — на запястье мёртвого официанта в отеле «Синра». — Кан Олли, — произнесла женщина, и её голос, низкий и мелодичный, прозвучал неожиданно мягко, почти ласково. — Не пугайся. Я не причиню тебе вреда. Олли не опустила рук. Её голубые глаза, сузившись, впились в незнакомку, сканируя каждую деталь: позу, выражение лица, едва заметные движения пальцев. Она не видела оружия, но знала — такие, как эта женщина, сами были оружием. — Кто вы? — спросила она, и её голос прозвучал холодно, отрывисто. — И почему вы следите за мной? Женщина чуть склонила голову набок, и в её тёмных, почти чёрных глазах, отражающих свет фонаря, мелькнуло что-то похожее на печаль. — Моё имя не имеет значения, — ответила она. — Но ты можешь называть меня Хранительница. Я пришла, чтобы рассказать тебе правду. О тебе. О твоей матери. О пророчестве, которое ты носишь в своём голосе. Олли почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мать. Пророчество. Золотой Голос. Всё то, что она узнала от Мари, всё то, что пыталась забыть, отрицать, спрятать в самый дальний угол сознания, теперь стояло перед ней в образе этой элегантной, загадочной женщины с алой нитью на шее. — Я не знаю, о чём вы, — солгала она, и её голос дрогнул. — Вы ошиблись. Я простая певица. Хранительница улыбнулась — мягко, снисходительно, словно мать, слушающая лепет ребёнка. — Ты — Кан Олли, дочь Кан Ынджу, — произнесла она, и каждое слово падало весомо, неотвратимо. — Твоя мать была одной из лучших воительниц «Цветочных рыцарей». Она сбежала из клана, чтобы защитить тебя от пророчества, которое пугало её. Но пророчество не обманешь. Ты — Золотой Голос. Та, чьё пение способно либо вознести империю до небес, либо низвергнуть её в бездну. Та, кто может разрешить все беды «Хваран» и вернуть клану былое величие. Или уничтожить его навсегда. Олли стояла, не в силах пошевелиться. В ушах звенело, а перед глазами плыли круги. Она хотела закричать, что это неправда, что она обычная девушка, что она не хочет быть частью никаких пророчеств. Но в глубине души она знала: это правда. Всё сходилось. Её голос, её навыки, её прошлое, её мать, которую она почти не помнила. Всё вело к этому моменту. — Что вам от меня нужно? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, сломленно. Хранительница сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Олли инстинктивно напряглась, но женщина остановилась, не доходя до неё пары шагов. Она подняла руку и извлекла из складок пальто небольшой, изящный предмет — визитную карточку. Та была из плотной, почти шёлковой бумаги кремового цвета. На ней не было ни имени, ни адреса — только изящный, выгравированный золотом символ: цветок лотоса, внутри которого распускалась алая камелия, а под ним — строка из иероглифов. — «Цветочные рыцари» не желают тебе зла, Кан Олли, — произнесла Хранительница, протягивая ей визитку. — Мы хотим лишь, чтобы ты узнала правду и сделала выбор сама. Твоя мать пыталась убежать от судьбы, но судьба настигла её. Не повторяй её ошибок. Прими то, кто ты есть. И когда будешь готова — позвони по этому номеру. Мы ждём тебя. Олли смотрела на визитку, не решаясь взять. Её пальцы дрожали, а в горле стоял ком. Выбор. Опять выбор, которого она не просила. Сначала «Самурай», потом «Золотая Звезда», а теперь ещё и «Цветочные рыцари». Все хотят её использовать. Все видят в ней не человека, а инструмент. — А если я откажусь? — спросила она, поднимая глаза на Хранительницу. — Если я не позвоню? Женщина посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом, и в её глазах промелькнула тень грусти. — Тогда пророчество решит твою судьбу без тебя, — ответила она тихо. — И боюсь, этот путь будет самым тёмным. Для тебя. Для «Хваран». Для всех, кто тебе дорог. Она опустила визитку на край мусорного бака, стоявшего у стены, и, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла прочь. Её шаги были бесшумны, словно она не касалась асфальта. Олли смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри всё дрожит. Хранительница дошла до угла, и в следующий миг её фигура растворилась в тени, словно её и не было. Улица снова опустела. Олли осталась одна, под фонарём, дрожащая и растерянная. Она перевела взгляд на визитку, лежащую на мусорном баке. Золотой лотос и алая камелия тускло блестели в свете фонаря, словно подмигивая ей. Она протянула руку и, помедлив, взяла карточку. Бумага была гладкой, прохладной на ощупь. Она перевернула её — на обратной стороне был только номер телефона, написанный от руки чёрной тушью. Больше ничего. Олли сжала визитку в кулаке и закрыла глаза. Перед её мысленным взором проносились образы: мать, которую она почти не помнила, детский дом, обещание защищать Сони, работа в «Самурае», «Рубин», Тэхён с пистолетом у её виска. И теперь — пророчество. «Золотой Голос». Выбор, от которого зависит не только её жизнь, но и судьба целого клана, а может, и не одного. Она медленно опустилась на корточки, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и уткнулась лбом в колени. Визитка всё ещё была зажата в её кулаке. Она не знала, что делать. Не знала, к кому пойти. Мари? Тэхён? Чонгук? Хёнджин? Кому из них можно доверить такую правду? И можно ли вообще кому-то доверять? Где-то вдалеке завыла сирена, и звук, прорезав ночную тишину, растворился в сыром воздухе. Олли подняла голову, посмотрела на тёмное небо, затянутое тучами, и глубоко, прерывисто вздохнула. Выбор. Её выбор. И она должна его сделать. Сама. Олли не помнила, как поднялась по лестнице. Ноги сами несли её, пока она сжимала в кулаке визитку — плотную, почти шёлковую, с выгравированным золотом цветком лотоса и алой камелией внутри. В голове всё ещё звенел голос Хранительницы: «Ты — Золотой Голос. Та, кто может разрешить все беды „Хваран“… или уничтожить их навсегда». Слова эти ворочались в сознании, словно острые камни, и каждое причиняло боль. Она открыла дверь своим ключом и шагнула в прихожую. В квартире горел свет — тусклый, желтоватый, от торшера в углу гостиной, — и пахло чем-то тёплым, домашним. Кажется, Сони варила рамён. Этот запах, обычно такой уютный, сейчас вызвал у Олли лишь новый приступ тошноты. Она скинула сапоги, не глядя бросила пальто на крючок и прошла на кухню. Сони стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюльке, и тихо напевала себе под нос. Услышав шаги, она обернулась, и её лицо, обычно такое светлое и беззаботное, мгновенно омрачилось тревогой. Она увидела бледное, осунувшееся лицо подруги, её покрасневшие глаза, дрожащие губы и то, как она сжимает в кулаке что-то, чего Сони не могла разглядеть. — Ол? — выключив плиту, Сони шагнула к ней. — Что случилось? На тебе лица нет. Олли открыла рот, но слова застряли в горле. Она просто стояла и смотрела на Сони — на её встревоженные карие глаза, на растрёпанный пучок волос, на смешной передник в цветочек, который они вместе купили на рынке год назад, — и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не те, что она выплакала час назад в подушку, а другие — горькие, отчаянные, рвущиеся наружу. — Сонсон, — прошептала она, и голос её сорвался. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Что-то… очень важное. И страшное. Сони, не говоря ни слова, взяла её за руку и повела в комнату. Усадила на диван, сама села рядом, поджав под себя ноги, и закутала их обеих в клетчатый плед. Её ладонь нашла ладонь Олли и сжала — крепко, надёжно, как всегда. — Я слушаю, — сказала она тихо. — Рассказывай всё. С самого начала. И Олли рассказала. Сначала сбивчиво, путаясь в словах и перескакивая с одного на другое, потом всё ровнее, по мере того как выплёскивала из себя этот кошмар. Она рассказала о том вечере в отеле «Синра», о допросе официанта вместе с Мари, о том, как он умер у них на глазах, раздавив капсулу с ядом. О «Цветочных рыцарях», женском клане убийц, которые ищут какую-то «святую» — Золотой Голос. О том, что её мать, Кан Ынджу, которую Олли почти не помнила, была одной из них, но сбежала, чтобы защитить дочь от пророчества. — Они считают, что я — та самая, — прошептала Олли, глядя в пол. — Что мой голос может либо вознести их клан, либо уничтожить. Они ищут меня, Сони. Охотятся. А сегодня… сегодня в переулке ко мне подошла женщина. Хранительница. Она дала мне это. Она разжала кулак и показала визитку. Золотой лотос и алая камелия тускло блеснули в свете торшера. Сони взяла карточку, повертела в пальцах, прочитала номер на обороте, и её лицо побледнело. — Что она сказала? — спросила Сони, и её голос дрогнул. — Что я должна сделать выбор. Принять то, кто я есть, и позвонить им. Или… — Олли сглотнула, — или пророчество решит мою судьбу без меня. И этот путь будет самым тёмным. Для меня, для них, для всех, кто мне дорог. Она замолчала. В комнате повисла такая глубокая, звенящая тишина, что было слышно, как на кухне капает вода из крана и как где-то за стеной сосед слушает свой бесконечный трот. Сони смотрела на визитку, потом на Олли, и в её глазах читалась целая буря эмоций — страх, недоверие, боль за подругу и что-то ещё, упрямое, несгибаемое. — И что ты собираешься делать? — спросила она наконец. Олли горько усмехнулась и покачала головой. — Я не знаю, — призналась она. — Я ничего не знаю, Сонсон. Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я думала, что я просто певица. Что моя мать была обычной женщиной, которая погибла в аварии. А теперь выясняется, что она была убийцей из древнего клана, а я — какое-то проклятое пророчество, за которым охотятся. И от моего выбора зависит судьба людей, которых я даже не знаю. Она замолчала, уставившись в тёмное окно, за которым моросил дождь. — И ещё… Тэхён. Он угрожал мне сегодня. Сказал, что запретит петь, если я появлюсь где-то кроме «Рубина». Он приставлял пистолет к моей голове, Сони. А Мари… Мари использует меня как пешку в своей игре. Я не знаю, кому верить. Я не знаю, кто я. Я просто… я просто устала. Её голос сорвался, и из глаз наконец хлынули слёзы — горячие, беззвучные. Она закрыла лицо руками и сгорбилась, словно под непосильной тяжестью. Сони смотрела на неё, и её собственные глаза наполнились слезами. Но она не заплакала. Вместо этого она отложила визитку в сторону, взяла лицо Олли в свои ладони и заставила её поднять голову. — Посмотри на меня, Ол, — сказала она, и её голос, обычно такой мягкий и щебечущий, сейчас звенел сталью. — Посмотри на меня. Олли подчинилась. Её голубые глаза, покрасневшие и опухшие от слёз, встретились с тёплыми карими глазами Сони. — Ты — Кан Олли, — произнесла Сони, чеканя каждое слово. — Моя сестра. Моя семья. Та, кто защищал меня с восьми лет. Та, кто пообещал, что всегда будет рядом. И ты держала это обещание. Каждый божий день. Ты сильная, Ол. Самая сильная из всех, кого я знаю. И никакое пророчество, никакой клан, никакой Тэхён этого не изменят. Она сделала паузу, и её пальцы нежно стёрли слёзы со щёк Олли. — Ты не одна, — продолжила она, и её голос стал мягче, но не потерял твёрдости. — Я не знаю, что там за пророчество. Я не знаю, кто эти «Цветочные рыцари». Но я знаю одно: я с тобой. Всегда. Что бы ты ни решила — позвонить им, убежать на край света, спрятаться, сражаться, — я пойду за тобой. Потому что ты — моя семья. И никакая мафия, никакие древние кланы этого не отнимут. Олли смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы всё ещё текли по щекам, но теперь это были не слёзы отчаяния. Это было облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение от того, что она не одна. Что есть человек, который принимает её любой — с пророчеством, с прошлым в «Самурае», с работой в борделе, с разбитым сердцем и израненной душой. Она порывисто обняла Сони, уткнувшись лицом в её плечо. Сони обняла её в ответ — крепко, надёжно, как обнимала всегда. Они сидели так долго, две девочки из детского дома, против целого мира мафии, убийц и древних пророчеств. А за окном всё так же моросил ноябрьский дождь, и где-то вдалеке, в лабиринтах Сеула, «Цветочные рыцари» ждали её звонка. Но сейчас, в эту минуту, в этой крошечной квартирке на окраине, Олли было всё равно. Потому что у неё была Сони. А значит, она справится. С чем угодно. Кабинет Мин Юнги, обычно погружённый в густой, вязкий полумрак, сегодня был залит резким, безжалостным светом. Глава «Золотой Звезды» приказал раздвинуть тяжёлые шторы — впервые за долгое время, — и серый, пасмурный свет ноябрьского утра заполнил помещение, обнажая каждую пылинку на полированной поверхности стола, каждую трещинку на кожаной обивке кресел, каждую тень, залёгшую под глазами собравшихся. Это был свет не уюта — свет вскрытия. Свет, при котором ложь и недомолвки становятся видны невооружённым глазом, а иллюзии рассеиваются, как утренний туман. За длинным столом из тёмного, почти чёрного дерева, вокруг которого были расставлены семь кресел с высокими спинками, собрались все основатели. Воздух в кабинете был спёртым, пропитанным запахом кофе, сигаретного дыма и того особенного, трудноуловимого напряжения, которое возникает, когда семеро мужчин, привыкших повелевать, вынуждены признать, что их ударили в спину, и они пока не могут ответить. Юнги сидел во главе стола, прямой как натянутая струна, и его пальцы, лежащие на столешнице, были сцеплены в замок с такой силой, что побелели костяшки. Он был одет в безупречный тёмно-серый костюм, но галстук отсутствовал, а верхняя пуговица рубашки была расстёгнута — редкое проявление небрежности для человека, который всегда контролировал всё, включая собственный внешний вид. Его лицо, с резкими, словно вырезанными из камня чертами, оставалось бесстрастным, но в глубине тёмных, почти чёрных глаз тлел холодный, сосредоточенный огонь человека, ведущего сложнейшую партию в шахматы, где на кону — жизни всех фигур на доске. Он не спал уже вторую ночь — сначала разбирал отчёты Намджуна, потом вместе с Мари прорабатывал возможные сценарии, — и теперь держался только на кофеине, никотине и ледяной, непоколебимой воле. Слева от него, откинувшись на спинку кресла и лениво поигрывая серебряной зажигалкой с выгравированным алмазом — символом его заведения, — сидел Чонгук. Он был одет в свою неизменную чёрную водолазку, обтягивающую широкие плечи и рельефные мышцы груди, и свободные тёмные брюки. Его поза — нога закинута на ногу, рука небрежно перебрасывает зажигалку из пальца в палец — могла бы показаться расслабленной, если бы не глаза. Тёмные, глубокие, они непрерывно сканировали лица братьев, подмечая малейшие признаки напряжения, страха, неуверенности. Чонгук был хищником, и даже в кругу своих он не мог до конца отключить этот инстинкт. Прошлой ночью он почти не спал — сначала охранял сон Сони в квартире Олли, сидя на холодном полу и глядя, как она дышит во сне, безмятежная и хрупкая, а потом, вернувшись домой под утро, прокручивал в голове их разговор, её испуганные глаза, её дрожащий голос, когда она рассказывала о человеке, застреленном у неё на глазах. И теперь, сидя на этом совещании, он чувствовал, как внутри него зреет глухое, тяжёлое раздражение. Не на братьев — на ситуацию. На то, что они вынуждены разбираться с последствиями предательства, пока где-то там, за стенами этого кабинета, люди, которых они поклялись защищать, страдают от их же собственных теней. Напротив Чонгука, подперев щёку рукой и уставившись в экран планшета, расположился Намджун. Его очки в тонкой металлической оправе чуть сползли на кончик носа, а между бровей — тех самых, что придавали его лицу выражение вечной задумчивости, — залегла глубокая, почти хирургическая складка. Он был мозгом этой операции, и сейчас его мозг работал на пределе, просчитывая варианты и отбрасывая неверные с той же методичностью, с какой он когда-то собирал свою первую бомбу. Перед ним на столе были разложены распечатки: банковские выписки с подставных счетов, схемы передвижения грузов, расписания портовых отгрузок, фотографии с камер наблюдения, зернистые и нечёткие, но достаточно красноречивые. Он уже двое суток не выходил из этого кабинета, питаясь доставкой и засыпая урывками прямо за столом, и его рубашка была измята, а под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, цепким, ничего не упускающим. Чимин сидел рядом с Намджуном, но, в отличие от него, не мог найти себе места. Он ёрзал в кресле, то закидывая ногу на ногу, то опуская её обратно, то подаваясь вперёд, то откидываясь на спинку. Его пальцы — унизанные серебряными кольцами, с идеальным маникюром — нервно постукивали по подлокотнику, выбивая рваный, сбивчивый ритм. На его обычно улыбчивом лице, способном очаровать кого угодно — от уличного торговца до конгрессмена, — застыла мрачная, напряжённая гримаса. Пропажа товара из его клуба, «Аметиста», была для него личным ударом. Не только финансовым — деньги он умел зарабатывать, — а ударом по репутации, по доверию, которое он годами выстраивал среди братьев. Он, Пак Чимин, чьё слово было законом в ночном мире Сеула, позволил украсть у себя из-под носа. И теперь, когда предатель был найден, но ещё не наказан, он горел желанием лично участвовать в том, чтобы вернуть украденное и заставить заказчиков заплатить. Кровью. Хосок сидел напротив Чимина, закинув ногу на ногу и попивая из чашки остывший кофе. Он был единственным, кто сохранял видимость спокойствия — его лицо, с тёплыми, почти солнечными чертами, высокими скулами и мягкой линией подбородка, было безмятежным, а в глазах читалась лишь лёгкая, профессиональная заинтересованность. Но те, кто знал его хорошо — а все в этой комнате знали его много лет, — видели: пальцы, сжимающие чашку, чуть побелели, а на скулах то и дело проступали желваки. Он думал о Сони. О том, как она вчера сидела в его кабинете, бледная и дрожащая, и рассказывала, что на её глазах застрелили человека. О том, как он налил ей горячего шоколада и укрыл пледом, а она смотрела на него огромными, полными слёз глазами и спрашивала: «Почему вы все такие… почему вы живёте так?» И он не нашёл, что ответить. А потом приехал Чонгук и увёз её к себе, и Хосок остался один в своём кабинете, глядя на пустую чашку из-под шоколада и чувствуя, как внутри что-то саднит — не ревность даже, а смутное, горькое осознание, что он, возможно, упустил что-то важное. Джин, старший из братьев, сидел чуть поодаль, у окна, и его поза — руки, сложенные на груди, глаза, прикрытые, ровное, глубокое дыхание — могла бы показаться сонной, если бы не едва заметное напряжение в линии челюсти и то, как его пальцы, лежащие на предплечьях, чуть заметно подрагивали. Он слушал. Всегда слушал, даже когда казалось, что он спит. Его ресторан «Янтарь» пострадал меньше всех в этой истории — разбитая ваза, которую Сони уронила в свой злополучный вечер, была лишь поводом, триггером, запустившим цепочку событий, но не их причиной, — однако он понимал: удар по одному из них — это удар по всем. И он был готов действовать, когда придёт время. А пока он ждал, копил силы и наблюдал. Как всегда. И, наконец, Тэхён. Он сидел в дальнем конце стола, в самой густой тени, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. Его поза была вызывающе небрежной, но каждый, кто знал его, понимал: это поза зверя перед броском. Он был одет в тёмно-синий костюм, но пиджак был небрежно брошен на спинку соседнего кресла, а рубашка — та самая, в которой он был вчера, — измята и расстёгнута у ворота. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени — он не спал уже вторую ночь, с того самого момента, как приставил пистолет к виску Олли, а потом увидел её, поющую в «Вечном бризе», и угрожал запереть. Его лицо, обычно такое красивое в своей холодной, отстранённой маске, сейчас было мрачнее грозовой тучи. Губы сжаты в тонкую, белую линию, желваки ходят на скулах, а в тёмных глазах — та самая пустота, которая появлялась перед тем, как он убивал. Он был на взводе, и все это чувствовали. Воздух вокруг него, казалось, вибрировал от с трудом сдерживаемой ярости. Он не смотрел ни на кого — только в одну точку на столе, где перед ним лежал его телефон с погасшим экраном. Он ждал. Ждал, когда это совещание закончится, чтобы снова пойти в «Рубин», снова увидеть её, снова… что? Он сам не знал. Ударить? Обнять? Убить? Умереть самому? В его голове был полный хаос, и единственное, что он знал точно, — он не может без неё. А она… она была где-то там, с Хёнджином, с Чонгуком, с кем угодно, только не с ним. И от этой мысли его разрывало изнутри. Юнги обвёл взглядом собравшихся. Он видел их всех насквозь — усталость Чонгука, одержимость Намджуна, ярость Чимина, скрытую тревогу Хосока, кажущееся спокойствие Джина и вулкан, клокочущий в Тэхёне. Он понимал, что собрал в этой комнате не просто семерых мужчин, а семь бомб с часовым механизмом. И его задача была — не дать им взорваться раньше времени. Он заговорил. Его голос, низкий и ровный, разнёсся по притихшему кабинету, и даже Тэхён, казалось, чуть сместил фокус, прислушиваясь. — Все знают, зачем мы здесь, — начал он, и каждое слово падало весомо, как камень в стоячую воду. — Минхо, заместитель Чимина, оказался предателем. Он украл коробку товара из «Аметиста» и продал её «Алому Лотосу». Мы вычислили его благодаря Мари и данным Намджуна. Он у нас на крючке, но пока жив — он полезнее как двойной агент, чем как труп. Вопрос, который нас интересует сегодня: куда ушёл товар дальше? Кто конечный получатель? И как мы можем использовать эту информацию, чтобы нанести удар, который они не забудут? Он сделал паузу, переводя взгляд на Намджуна. — Намджун. У тебя есть что-то по отслеживанию? Намджун оторвался от планшета и, поправив очки, поднял глаза на братьев. Его голос, когда он заговорил, был сухим, деловым, лишённым эмоций — так он говорил всегда, когда погружался в данные. — Да, — ответил он. — Мне удалось отследить часть электронных следов. Деньги, которые «Алый Лотос» перевёл Минхо за товар, прошли через цепочку подставных счетов — Сингапур, Каймановы острова, Люксембург, — но конечный отправитель — компания «Хигаши Трейдинг», зарегистрированная в Осаке. Это японская фирма-пустышка, связанная с Иоши Сато. Но это мы уже знали. Он сделал паузу и вывел на большой экран, висевший на стене, схему. На ней были отмечены точки: Пусан, порт, маршрут судна, Осака. — Более интересно другое, — продолжил он. — После того как товар покинул «Аметист», он был погружен на грузовик, который, по данным дорожных камер, направился в порт Пусана. Там его след теряется — портовые камеры были отключены в нужный момент, явно не без помощи кого-то из своих. Но я сопоставил расписание отгрузок с данными об отплытии судов за последние две недели. Единственный корабль, который покинул Пусан в ту ночь и чей маршрут совпадает с предполагаемым направлением, — это сухогруз «Хэйан-мару», идущий под панамским флагом. Его пункт назначения — Осака. Время в пути — около тридцати часов. С учётом разгрузки и растаможки, товар должен был оказаться в Осаке через двое суток после кражи. Он переключил слайд. На экране появилась фотография — зернистая, сделанная, видимо, скрытой камерой, — на которой был запечатлён мужчина в тёмном пальто, стоящий на фоне портовых контейнеров. — А это, — произнёс Намджун, увеличивая изображение, — Кайто. Правая рука Иоши Сато. Тот самый, что вербовал Минхо. Мои источники в Осаке подтвердили: именно он лично принимал груз в порту. Он курирует все операции «Алого Лотоса», связанные с наркотиками. Товар ушёл к нему. В кабинете повисла тишина. Все переваривали услышанное. Чимин первым нарушил молчание, и его голос прозвучал резко, с плохо скрываемой злостью: — Осака. Кайто. Значит, товар у Сато. Мы это и так предполагали. Что дальше? Мы знаем, где он, но не знаем, что они с ним делают. Продают? Используют как образец для подделки? Или это просто провокация, чтобы выманить нас? — Не только Осака, — вдруг произнёс Чонгук, и все взгляды обратились к нему. Он перестал вертеть зажигалку и подался вперёд, кладя локти на стол. Его тёмные глаза, обычно такие холодные и отстранённые, сейчас горели сдерживаемой яростью. — Мои люди на улицах докладывают, что в последнюю неделю в Сеуле появились новые лица. Мелкие дилеры, которые раньше работали на китайцев из «Чёрной Змеи», вдруг начали торговать товаром, которого у них раньше не было. Качество — высокое, явно не местное. Я отправил образец на анализ. Результаты пришли сегодня утром. Он достал из кармана сложенный листок и, развернув, зачитал, чеканя каждое слово: — Химический состав совпадает с нашим украденным товаром. Тот же процент чистоты, те же примеси, та же формула, которую Чимин разрабатывал лично. Это наша наркота. «Алый Лотос» не просто вывез её в Японию. Они вернули часть обратно в Сеул и продают здесь, на нашей территории. Демонстративно. Словно хотят, чтобы мы знали. Словно кричат нам в лицо: «Мы можем делать на вашей земле всё, что захотим, и вы ничего не сделаете». Чимин ударил кулаком по столу с такой силой, что чашка Хосока подпрыгнула и жалобно звякнула. Кофе выплеснулся на блюдце, но никто не обратил на это внимания. — Я убью его! — прорычал он, и его глаза, обычно такие тёплые и смешливые, сейчас горели бешенством. — Я лично найду этого Кайто и выпущу ему кишки! Прямо на их проклятой земле, в их проклятой Осаке! — Сядь, — холодно произнёс Юнги, и одно это слово, сказанное тихо, но с такой ледяной властностью, заставило Чимина замереть. — Сядь и успокойся. Мы не на рынке. Мы решаем, как ответить, а не орём друг на друга. Чимин, тяжело дыша, опустился обратно в кресло. Его кулаки всё ещё были сжаты, а на скулах ходили желваки, но он заставил себя замолчать. Юнги перевёл взгляд на Хосока. — Что думаешь? — спросил он. Хосок медленно, почти лениво поставил чашку на стол и откинулся на спинку кресла. Его лицо оставалось безмятежным, но в глазах — тёплых, карих, обычно полных солнечного света, — сейчас тлел холодный, расчётливый огонь. — Это провокация, — сказал он. — Чистой воды провокация. Сато не просто ворует у нас. Он бросает нам вызов. Показывает, что может действовать на нашей земле, под нашим носом. И ждёт, что мы сорвёмся, нападём в открытую, начнём войну на улицах Сеула. — И что в этом плохого? — резко спросил Чимин. — Пусть знают, что с нами шутки плохи! — Плохо то, — спокойно ответил Хосок, — что открытая война привлечёт внимание. Полиция, пресса, конкуренты. «Красная Звезда» только и ждёт, чтобы ударить нам в спину, пока мы будем заняты японцами. «Чёрная Змея» тоже не дремлет. Если мы начнём полномасштабную войну, мы потеряем всё, что строили годами. Репутацию, связи, легальный бизнес. Сато это знает. Он играет в долгую. Он хочет, чтобы мы истощили себя, а потом добил ослабленных. — Хосок прав, — неожиданно подал голос Джин. Все взгляды обратились к нему. Он открыл глаза и посмотрел на братьев — спокойно, весомо, как старший, который видел всё это уже сотни раз. — Мы не можем позволить себе открытую войну, — продолжил он. — Но и оставлять это без ответа нельзя. Нужно найти способ ударить так, чтобы это было смертельно для них и безопасно для нас. Точечный удар. Не война на улицах, а хирургическая операция. Убрать ключевую фигуру, нарушить их схемы, но сделать это тихо, без лишнего шума. Так, чтобы они знали, что это мы, но доказать ничего не могли. — И как ты предлагаешь это сделать? — спросил Чонгук. — Кайто в Осаке. На его территории. У нас там нет такой сети, как здесь. Сунуться туда с группой — рискованно. Мы не знаем местности, не знаем их расписания, не знаем, кто за ними стоит. — Значит, нужно выманить его сюда, — произнёс Юнги, и в его голосе прозвучала та самая, холодная, расчётливая нотка, которая всегда появлялась, когда он находил решение. Он сделал паузу, обводя взглядом братьев. Намджун, поняв, к чему он клонит, уже листал что-то на планшете. Чонгук нахмурился, но слушал. Тэхён впервые за всё совещание поднял голову и посмотрел на Юнги — в его тёмных глазах мелькнул интерес. — Через две недели, — сказал Юнги, — в отеле «Синра» состоится благотворительный гала-вечер. Ежегодное мероприятие, на которое съезжается вся элита: политики, бизнесмены, представители всех крупных кланов. «Алый Лотос» тоже там будет. Иоши Сато лично прилетит из Осаки. И, я уверен, Кайто будет с ним. В кабинете повисла тишина. Все переваривали услышанное. — Гала-вечер, — медленно повторил Чонгук. — Много людей, много охраны, много камер. Ты хочешь устроить покушение прямо там? — Не покушение, — покачал головой Юнги. — Слишком грязно. Слишком много свидетелей. Я хочу, чтобы мы использовали этот вечер для того, чтобы подобраться к Кайто. Узнать его слабые места, его контакты, его расписание. А потом, когда он будет уязвим, — нанести удар. Тихо, чисто, без следов. В идеале — так, чтобы это выглядело как несчастный случай или внутренние разборки «Алого Лотоса». Намджун, который всё это время что-то просматривал на планшете, поднял голову. — Я могу подготовиться, — сказал он. — Достать приглашения, схемы здания, списки гостей, данные по охране. Мы будем знать каждый их шаг. — Я возьму на себя наблюдение, — добавил Чонгук. — Мои люди смогут работать в толпе, не привлекая внимания. Отследим всех, с кем Кайто будет контактировать. — А я, — вставил Чимин, и его голос прозвучал зловеще, — займусь тем, что у меня получается лучше всего. Очаровывать и собирать информацию. На таких вечерах языки развязываются после третьего бокала. Хосок кивнул. — Я займусь логистикой. Обеспечу отход, транспорт, алиби для всех участников. Джин, подумав, добавил: — Я буду прикрытием. Если кто-то спросит, почему мы все там, — мы спонсоры, благотворители, уважаемые люди. Никто не заподозрит. Юнги удовлетворённо кивнул и перевёл взгляд на Тэхёна. Тот сидел, всё так же мрачный, но теперь в его глазах, кроме пустоты, горело что-то ещё — предвкушение. Жажда действия. — Тэхён, — произнёс Мин. — Ты будешь нашим козырем. Если всё пойдёт по плану, именно ты нанесёшь финальный удар. Но до тех пор — ты должен держать себя в руках. Никаких срывов, никаких импульсивных действий. Ты понял? Тэхён смотрел на него несколько долгих секунд. В его голове проносились образы: Олли на сцене, Олли в объятиях Хёнджина, Олли с пистолетом у виска. Он сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Но когда он заговорил, его голос был ровным, холодным. — Понял, — ответил он. — Я буду ждать. Но когда придёт время — он мой. Кайто — мой. Юнги кивнул. Юнги обвёл взглядом собравшихся и, убедившись, что все осознали важность предстоящей операции, добавил: — Есть ещё одно условие. Гала-вечер — мероприятие закрытое, элитное. Одиночки там выглядят подозрительно, привлекают лишнее внимание. Каждый из нас должен появиться с парой. Женщиной, которая не вызовет вопросов, но при этом будет способна подстраховать в случае чего. Он сделал паузу и первым нарушил тишину: — Я иду с Мари. Это не обсуждается. Все понимающе кивнули. Мари была не просто женой Юнги — она была его тенью, его правой рукой, женщиной, прошедшей огонь, воду и медные трубы «Красной Звезды». Никто не сомневался в её способностях. Намджун, поправив очки, спокойно произнёс: — Аран будет со мной. Она работала под прикрытием десятки раз, знает протокол и умеет обращаться с оружием. Никто не заподозрит в ней угрозу — для всех она просто моя жена, хозяйка художественной галереи. Джин, не открывая глаз, добавил: — Мина. Моя супруга обучалась вместе с Мари, они старые подруги. Она будет идеальным прикрытием и, если потребуется, не растеряется в критической ситуации. Юнги удовлетворённо кивнул и перевёл взгляд на оставшихся братьев. — Чонгук. Хосок. Чимин. Тэхён. Вам нужно найти себе пары. Женщин из клана, которым вы можете доверять, которые не задают лишних вопросов и способны действовать в экстренной ситуации. У вас есть две недели. Это не просьба — это приказ. В кабинете повисла напряжённая тишина. Чонгук нахмурился, и в его тёмных глазах промелькнула тень беспокойства. Его мысли мгновенно метнулись к Сони. Она была бы идеальным прикрытием — милая, беззащитная на вид, никто не заподозрит в ней угрозы. Но взять её на такое мероприятие, в самое сердце логова врагов, где в любой момент может начаться перестрелка? Он представил её испуганные глаза, дрожащие губы, и внутри всё сжалось. Нет. Он не мог подвергать её такой опасности. Придётся искать кого-то другого. Хосок задумчиво постукивал пальцами по столу. В его голове тоже мелькнул образ Сони — её светлая улыбка, ямочки на щеках, то, как она доверчиво смотрела на него, когда он угощал её горячим шоколадом. Он мог бы попросить её. Она согласилась бы, он знал. Но так же, как и Чонгук, он понимал: это слишком опасно. Она не обучена, не готова. И он не простил бы себе, если бы с ней что-то случилось. Чимин хмыкнул и откинулся на спинку кресла. — Я найду кого-нибудь из своих девочек, — сказал он с лёгкой, почти беззаботной улыбкой, но в его глазах читалось напряжение. — У меня есть пара кандидаток, которые умеют держать язык за зубами и не теряются при виде крови. Тэхён молчал. Его лицо, и без того мрачное, стало ещё темнее. Он знал, кого хотел бы видеть рядом с собой на этом вечере. Кан Олли. Её ледяные голубые глаза, её острый ум, её боевые навыки — она была бы идеальным партнёром. Но он не мог её попросить. Не после всего, что между ними произошло. Не после пистолета у её виска, не после угроз, не после того, как она смотрела на него с ужасом и… чем-то ещё. И уж точно не после того, как она провела ночь у Хёнджина. Эта мысль обожгла его, и он сжал кулаки под столом. Придётся искать замену. Холодную, профессиональную, безэмоциональную. Как и он сам. Юнги, заметив напряжение братьев, но не комментируя его, подвёл итог: — Значит, решено. У вас есть две недели, чтобы найти пары и подготовиться. Всё должно выглядеть естественно. Никто не должен заподозрить, что эти женщины — не просто спутницы. И помните: от их надёжности зависит успех всей операции. И ваши жизни. Он поднялся, давая понять, что совещание окончено. Братья начали расходиться, и каждый думал о своём. Чонгук — о Сони и о том, как уберечь её от всего этого. Хосок — о том же, но с горьким привкусом понимания, что он, возможно, упустил свой шанс. Чимин — о списке подходящих кандидаток из своего клуба. Тэхён — о пустоте, которую не могла заполнить ни одна женщина, кроме одной. Той, что сейчас была далеко, возможно, в объятиях другого. А Юнги, оставшись один в кабинете, смотрел на карту и думал о том, что эта операция — не просто удар по «Алому Лотосу». Это проверка для каждого из его братьев. Проверка на верность, на хладнокровие, на способность отделять личное от общего. И он надеялся, что все они её пройдут. Потому что цена провала была слишком высока. Для всех.