Голос дьявола

Вечер в «Рубине» только начинал набирать свои тягучие, пряные обороты, но для Олли он уже был бесконечным. Она стояла в гримёрке перед мутным зеркалом, механически поправляя причёску — волосы, уложенные мягкими волнами, рассыпались по плечам, а в голубых глазах, обведённых тёмными тенями, застыла привычная уже усталость, смешанная с глухим, застарелым раздражением. Сегодняшнее платье, выбранное госпожой Хван, было особенно неудобным — длинное, тёмно-красное, с глубоким вырезом на спине и разрезом до бедра, оно струилось по телу, словно вода, но при каждом движении напоминало о себе, сковывая и заставляя чувствовать себя выставленной на аукцион. Она ненавидела это платье. Ненавидела этот полумрак, пропитанный запахом чужих духов и сигаретного дыма. Ненавидела «Рубин», ненавидела Тэхёна, ненавидела саму себя за то, что до сих пор здесь. Дверь гримёрки распахнулась без стука — этот звук Олли уже научилась распознавать как предвестник очередной порции унижений. На пороге стояла госпожа Хван. Наби. Сестра Хёнджина. Женщина, которая, казалось, питалась исключительно желчью и чужим унижением. Сегодня она была в своём обычном строгом чёрном платье, которое делало её и без того острое лицо ещё более хищным, а тёмные волосы были собраны в безупречный, тугой пучок, не дающий ни единой прядке выбиться. Её губы, поджатые в тонкую линию, кривились в презрительной усмешке, а в глазах горел тот самый огонь, который Олли видела каждый раз, когда Наби находила новый повод для придирок. — Кан Олли, — процедила она, и её голос, обычно холодный и сдержанный, сегодня вибрировал от плохо скрываемой ярости. — Нам нужно поговорить. Олли медленно повернулась на пуфике, встречая её взгляд. Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный узел, но она заставила себя сохранять маску ледяного спокойствия. За эти недели она научилась не показывать слабость перед этой женщиной. — О чём? — спросила она ровно, даже не пытаясь изобразить вежливость. Госпожа Хван шагнула в гримёрку и закрыла за собой дверь — плотно, с нажимом. Пространство, и без того крошечное, сразу стало душным, тесным, наполненным её злобой. — Ты прекрасно знаешь о чём, — прошипела она, делая ещё один шаг вперёд. Олли не двинулась с места, только чуть вздёрнула подбородок. — О Тэхёне. О том, как ты вьешься вокруг него, словно змея. Думаешь, я не вижу? Думаешь, я слепая? Олли моргнула. Вот, значит, в чём дело. Не в платье, не в репертуаре, не в том, что она «слишком много смотрит в зал». В Тэхёне. В том, что Наби, эта высушенная, лишённая всего человеческого гарпия, ревнует. Ревнует человека, который, вероятно, даже не замечает её как женщину. — Я не вьюсь вокруг него, — ответила Олли, и её голос прозвучал холодно, устало. — Он мой начальник. Я делаю свою работу. Не больше. — Лгунья! — выкрикнула Наби, и её голос сорвался на визг. — Я видела, как он смотрит на тебя! Видела, как он защищает тебя, угрожает мне из-за тебя! Он никогда, никогда не вступался ни за одну из своих шлюх! А за тебя — вступился. Ты околдовала его, ты, грязная, безродная певичка! Ты пытаешься увести его у меня! Последние слова ударили Олли, словно пощёчина. «Увести у меня». Значит, Наби действительно считала Тэхёна своим. Возможно, была с ним когда-то. Возможно, всё ещё надеялась. И эта надежда, разбитая вдребезги появлением Олли, превратилась в яд, которым она теперь поливала её каждый день. Олли медленно поднялась с пуфика. Её движения были плавными, почти ленивыми, но внутри неё уже закипала та самая, древняя, первобытная ярость, которую она так долго подавляла. Она сделала шаг к Наби, и та, несмотря на свою обычную надменность, инстинктивно отступила. — Послушай меня, — произнесла Олли, и её голос, тихий и ровный, был страшнее любого крика. — Мне. Не. Нужен. Твой. Тэхён. Я не пытаюсь его увести. Я пытаюсь выжить в этом проклятом месте, отработать свой долг и убраться отсюда навсегда. И ты, со своими истериками и придирками, только мешаешь мне это сделать. Ты — никто, Наби. Пустое место, которое цепляется за мужчину, которому ты не нужна. И если ты ещё раз посмеешь обвинить меня в том, чего нет, я… — Что ты? — перебила её Наби, и её губы растянулись в ядовитой усмешке. — Ударишь меня? Ты, жалкая певичка, которая даже не может постоять за себя без защиты Тэхёна? Да тебя здесь держат только потому, что он ещё не наигрался! А когда наиграется — выбросит, как и всех предыдущих! Как Хан Нари! Ты кончишь так же, как она, — с дырой во лбу! Это было последней каплей. Олли даже не заметила, как её рука взметнулась в воздух. Просто в какой-то момент она почувствовала жгучую боль в ладони и увидела, как голова Наби дёрнулась в сторону от удара. Звук пощёчины — звонкий, хлёсткий — разнёсся по крошечной гримёрке, и на несколько секунд воцарилась звенящая, невероятная тишина. Госпожа Хван замерла, прижав руку к пылающей щеке. Её глаза, расширенные от шока и боли, уставились на Олли с таким выражением, словно она впервые в жизни увидела перед собой не безропотную жертву, а равного противника. Или даже хищника. Олли тяжело дышала. Её сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плыли красные круги. Она только что ударила женщину, которая была её непосредственным начальником, сестрой друга Тэхёна, человеком, имевшим власть сделать её жизнь в «Рубине» невыносимой. И ей было всё равно. Впервые за долгое, очень долгое время ей было всё равно. — Ещё одно слово, — прошептала она, и её голос дрожал от с трудом сдерживаемой ярости, — и следующая пощёчина сломает тебе нос. Поняла? Наби, всё ещё прижимая руку к щеке, молча попятилась к двери. В её глазах, кроме боли, теперь читался страх — животный, липкий, смешанный с унижением. Она нашарила ручку, выскользнула в коридор и захлопнула дверь. Её каблуки быстро застучали по паркету, удаляясь. Олли осталась стоять посреди гримёрки, глядя на закрытую дверь. Её ладонь всё ещё горела, а в груди бушевал ураган из ярости, облегчения и ужаса перед тем, что она только что сделала. Она не могла здесь оставаться. Ей нужен был воздух. Нужно было уйти, спрятаться, перевести дух. Она схватила со стула своё пальто, накинула его поверх неудобного красного платья и, не глядя по сторонам, вышла из гримёрки. Ноги сами понесли её по служебному коридору, мимо кухни, мимо подсобок, к узкой лестнице, ведущей на крышу. Она знала об этом месте — один из официантов как-то показал ей, сказав, что здесь можно спрятаться от госпожи Хван и покурить в тишине. Сейчас это было именно то, что ей нужно. Лестница была крутой, металлической, и каждый шаг отдавался гулким эхом. Олли поднималась быстро, почти бегом, чувствуя, как холодный воздух с каждым пролётом становится всё ощутимее. Наконец она толкнула тяжёлую железную дверь и вышла на крышу. Ночной Сеул встретил её пронизывающим ветром и россыпью огней, раскинувшихся до самого горизонта. Крыша была плоской, с низким парапетом, заставленным старыми вентиляционными коробами и забытыми кем-то пустыми ящиками из-под алкоголя. Здесь было тихо, только ветер гудел в проводах да где-то вдалеке шумел город. Олли глубоко вдохнула холодный, сырой воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие и проясняет голову. Она достала из кармана пальто смятую пачку сигарет и зажигалку. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого напряжения. Она сунула сигарету в губы, прикурила и жадно затянулась. Дым обжёг горло, но принёс знакомое, горьковатое успокоение. Она облокотилась о парапет и уставилась на огни города, пытаясь выровнять дыхание. «Что я наделала? — пронеслось в голове. — Ударила Наби. Теперь она точно пойдёт к Тэхёну, будет жаловаться, требовать наказания. И он… что он сделает? Уволит? Запрёт? Убьёт?» Она горько усмехнулась. Какая разница? Она уже устала бояться. Устала быть пешкой в чужой игре. Если Тэхён решит её наказать — пусть. По крайней мере, она дала этой гарпии то, что та давно заслуживала. Она не услышала шагов. Только почувствовала, как воздух за спиной сгустился, и знакомый, древесный запах, смешанный с виски, коснулся её ноздрей. Она резко обернулась и замерла. В нескольких шагах от неё, прислонившись спиной к вентиляционному коробу, сидел Тэхён. Прямо на холодном бетоне, в одном костюме, без пальто. Его пиджак валялся рядом, рубашка была расстёгнута у ворота и измята, а волосы растрёпаны. В одной руке он держал почти пустую бутылку виски, в другой — тлеющую сигарету. Он смотрел на неё — не холодно, не угрожающе, а как-то… устало. И в его тёмных глазах, обычно таких пустых или горящих яростью, сейчас плескалось что-то совершенно незнакомое. Боль. И отчаяние. Он был пьян. Сильно пьян. Олли видела это по тому, как он чуть покачивался, даже сидя, как его веки были полуопущены, а движения — замедленными, неуверенными. Он, Ким Тэхён, человек-скала, человек-лёд, был пьян и сидел на холодной крыше, глядя на неё, словно потерявшийся ребёнок. — Тэхён? — вырвалось у неё, и она сама не узнала свой голос — в нём не было привычного страха или раздражения. Только удивление и что-то ещё, чему она не могла дать названия. Он не ответил сразу. Только поднёс бутылку к губам, сделал глоток и, поморщившись, уставился на неё. — А я всё думал, придёшь ты или нет, — произнёс он, и его голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Знал, что ты куришь здесь. Видел однажды. Решил подождать. Олли не знала, что сказать. Она стояла, прижимая к груди погасшую сигарету, и смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Он был так не похож на того Тэхёна, которого она знала. Того, кто угрожал ей пистолетом, кто душил её в гримёрке, кто холодно заявлял, что она — его собственность. Этот Тэхён был… сломленным. Уязвимым. Настоящим. — Зачем? — наконец выдавила она. Он горько усмехнулся и покачал головой. — Не знаю, — ответил он честно. — Просто… не мог быть там. Внизу. Там все смотрят, ждут чего-то. А я… я устал, Олли. Устал от всего. От этой войны, от «Алого Лотоса», от Юнги, который вечно что-то планирует. От Наби, которая бесит меня каждый день. От себя самого. Он замолчал, уставившись в темноту. Олли стояла, не шевелясь. Её сердце колотилось где-то в горле, а в голове был полный хаос. — И от тебя, — вдруг добавил он, и его голос сорвался на шёпот. — От тебя я устал больше всего. Олли вздрогнула, словно от удара. Вот оно. Сейчас он скажет, что она ему надоела, что он наигрался, что выбросит её, как и предсказывала Наби. Она уже открыла рот, чтобы ответить что-то резкое, защитное, но он продолжил, и слова замерли у неё на губах. — Устал от того, что не могу перестать думать о тебе, — произнёс он, и его голос был полон такой муки, что у Олли перехватило дыхание. — Устал от того, что ты снишься мне каждую ночь. Устал от того, что, когда ты поёшь, я не могу смотреть ни на кого другого. Устал от того, что ревную тебя к Хёнджину, к Чонгуку, к каждому, кто смотрит в твою сторону. Устал от того, что хочу тебя защитить, но только делаю тебе больно. Устал от того, что не знаю, как тебя удержать, и от этого схожу с ума. Он замолчал, тяжело дыша. Бутылка выскользнула из его пальцев и со стуком покатилась по бетону, но он даже не заметил. Он смотрел на неё — пьяный, жалкий, разбитый, — и в его тёмных глазах стояли слёзы. Настоящие, мужские, которые он, наверное, не проливал уже много лет. Олли стояла, не в силах пошевелиться. Внутри неё всё рушилось. Все стены, все защиты, вся та ледяная броня, которую она выстраивала годами, — всё это осыпалось прахом под его словами. Он… он чувствовал то же, что и она. Всё это время. Он не просто хотел её контролировать, не просто видел в ней игрушку. Он… любил её. Настолько, насколько такой человек, как он, вообще способен любить. Она не помнила, как сделала шаг. Просто в какой-то момент оказалась рядом с ним, опустилась на колени прямо на холодный бетон, и её руки сами потянулись к его лицу. Она взяла его за подбородок, заставляя поднять голову, и посмотрела в его глаза — покрасневшие, полные боли и отчаянной, голодной надежды. — Ты идиот, Ким Тэхён, — прошептала она, и её голос дрожал. — Ты самый большой идиот из всех, кого я знаю. А потом она поцеловала его. Это не было нежным, робким прикосновением. Это был жадный, отчаянный, голодный поцелуй двух людей, которые слишком долго отрицали то, что между ними. Его губы, обожжённые виски, были горячими и требовательными. Он ответил мгновенно, словно только и ждал этого — его руки взметнулись, обхватили её за талию, притягивая ближе, так близко, что она почувствовала бешеный стук его сердца сквозь тонкую ткань рубашки. Он целовал её так, словно умирал от жажды, а она была единственным источником воды. Она отвечала тем же — яростно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, весь свой страх, всю свою запретную, выстраданную нежность. Ветер трепал их волосы, холодный бетон впивался в колени, но они ничего не замечали. Был только он, его губы, его руки, его прерывистое дыхание, смешанное с её. На мгновение весь мир — с его войнами, кланами, пророчествами и угрозами — перестал существовать. Были только они двое, на тёмной крыше, под бесконечным ноябрьским небом. А потом Олли открыла глаза. И увидела его лицо — такое близкое, такое открытое, полное того самого чувства, которое она боялась назвать. И её захлестнула волна паники. Что она делает? Это Тэхён. Человек, который угрожал ей, который убивал у неё на глазах, который держит её в плену. Она не может, не должна… Она резко отстранилась, разрывая поцелуй. Его руки, всё ещё лежавшие на её талии, напряглись, но она вырвалась, вскочила на ноги, отступая к двери. Её дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, а губы всё ещё горели от его поцелуя. Тэхён смотрел на неё снизу вверх — растерянный, пьяный, с этим своим разбитым выражением лица, от которого у неё внутри всё переворачивалось. — Олли… — начал он, но она не дала ему закончить. — Нет, — выдохнула она, и её голос сорвался. — Нет, Тэхён. Я не могу. Прости. Она развернулась и бросилась к двери, толкнула её и, не оглядываясь, побежала вниз по лестнице. Её каблуки звонко застучали по металлическим ступеням, эхом разносясь в пустом пролёте. Она бежала, не разбирая дороги, чувствуя, как по щекам текут слёзы — горячие, злые, отчаянные. Она не знала, от чего плачет. От того, что поцеловала его? От того, что убежала? От того, что впервые в жизни почувствовала то, что было больше, чем страх, больше, чем ненависть, больше, чем она сама? Она вылетела в служебный коридор, пробежала мимо кухни, мимо гримёрки, схватила свою сумку и, не переодеваясь, в одном вечернем платье и пальто, выскочила на улицу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но она даже не заметила. Она шла, почти бежала, прочь от «Рубина», прочь от него, прочь от самой себя. А на крыше, на холодном бетоне, остался сидеть Тэхён. Он смотрел на закрытую дверь, за которой исчезла она, и чувствовал, как внутри всё рушится окончательно. Он коснулся своих губ — они всё ещё хранили вкус её поцелуя, сладкий и горький одновременно. Она поцеловала его. А потом убежала. Он закрыл глаза и откинулся затылком на холодный металл вентиляционного короба. В голове шумело от алкоголя и от неё. Он не знал, что будет дальше. Но одно знал точно: теперь, когда он попробовал её, он не сможет отпустить. Никогда. Ночь обрушилась на Сеул всей своей ноябрьской тяжестью — промозглая, сырая, пропитанная запахом прелых листьев, выхлопных газов и чего-то ещё, неуловимо тревожного, словно сам город затаил дыхание в ожидании беды. Олли выскочила из служебного выхода «Рубина» и, не разбирая дороги, побежала по узкому переулку, подальше от этого проклятого места, от его теней, от его запахов, от него. Каблуки её вечерних туфель — тех самых, что были надеты к неудобному красному платью, — звонко цокали по разбитому асфальту, и этот звук эхом метался между кирпичных стен, словно насмешка. Она бежала, не чувствуя холода, не замечая, как ветер треплет рассыпавшиеся по плечам светлые волосы и забирается под тонкое пальто, как слёзы, горячие и злые, текут по щекам, размазывая остатки туши. Поцелуй всё ещё горел на её губах. Она чувствовала его — вкус виски, отчаяния и чего-то ещё, запретного, сладкого, от чего внутри всё переворачивалось. Она поцеловала Тэхёна. Сама. Не в порыве страсти, не под дулом пистолета, а потому что в тот момент, глядя в его пьяные, полные боли глаза, она увидела не монстра, не хозяина, не убийцу. Она увидела человека. Сломленного, отчаявшегося, такого же потерянного, как и она сама. И это было самое страшное. Потому что теперь она не могла отрицать: он ей небезразличен. И от этого осознания хотелось выть. Она остановилась, только когда лёгкие начало жечь от быстрого бега, а ноги подкосились. Прислонилась спиной к холодной, влажной кирпичной стене какого-то переулка — она даже не заметила, куда свернула, — и закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках пульсировала тупая, ноющая боль. Она поднесла дрожащие пальцы к губам, коснулась их — и тут же отдёрнула, словно обожглась. «Что я наделала? Что я наделала?» — эта мысль билась в голове, словно птица в клетке, и не находила выхода. В переулке было тихо — только где-то вдалеке шумели машины, да ветер гудел в проводах, натянутых между домами. Тусклый свет одинокого фонаря на углу едва пробивал густую, вязкую тьму, отбрасывая на мокрый асфальт дрожащие, размытые тени. Олли уже собиралась отлепиться от стены и идти дальше — домой, к Сони, к единственному, что ещё оставалось настоящим, — как вдруг почувствовала это. Лёгкое, едва уловимое изменение в воздухе. Словно кто-то стоял в тени, в нескольких шагах от неё, и наблюдал. Она резко открыла глаза и выпрямилась, инстинктивно принимая боевую стойку. Руки сжались в кулаки, мышцы напряглись, готовые к броску. Из тени, от стены противоположного дома, отделилась фигура. Женщина. Не Хранительница — та была старше, с сединой в волосах и мудростью веков в глазах. Эта была моложе, но от неё веяло той же древней, пугающей силой. Высокая, стройная, закутанная в длинное тёмное пальто, которое струилось вокруг неё, словно вода, она двигалась бесшумно, как призрак. Её лицо, наполовину скрытое тенью, было бледным, с острыми, словно вырезанными из лунного камня чертами: высокие скулы, тонкий нос, губы, тронутые едва заметной, загадочной улыбкой. Тёмные волосы были собраны в низкий, тугой узел, открывая изящную шею, на которой, чуть выше воротника пальто, алела тонкая нить — знак «Цветочных рыцарей». В руках она держала небольшой, обтянутый тёмным шёлком предмет, который прижимала к груди, словно величайшую драгоценность. Олли не двигалась. Её голубые глаза, покрасневшие от слёз, впились в незнакомку, сканируя каждую деталь: позу, выражение лица, едва заметные движения пальцев. Она не видела оружия, но знала — такие, как эта женщина, сами были оружием. — Кан Олли, — произнесла женщина, и её голос, низкий и мелодичный, прозвучал в тишине переулка неожиданно мягко, почти ласково. — Не пугайся. Я пришла не для того, чтобы причинить тебе вред. — Вы уже говорили это, — холодно ответила Олли, не опуская рук. — В прошлый раз. И что? Я должна радоваться, что меня преследуют в тёмных переулках? Женщина чуть склонила голову набок, и в её тёмных, почти чёрных глазах, отражающих тусклый свет фонаря, мелькнуло что-то похожее на печаль. — Прости, что напугали тебя, — сказала она. — Но у нас не было выбора. Мы не можем рисковать, встречаясь с тобой открыто. Слишком много глаз. Слишком много врагов. Она сделала шаг вперёд, и Олли напряглась, но женщина остановилась, не доходя до неё пары шагов. Медленно, очень медленно, она протянула руки и развернула шёлк. На её ладонях лежал амулет. Олли замерла. Это был кулон на тонкой, но прочной серебряной цепочке, и даже в тусклом свете фонаря он сиял каким-то внутренним, потусторонним светом. Сам кулон был выполнен из нефрита — того редкого, полупрозрачного оттенка, который называют «цветом весенней листвы». Он был вырезан в форме цветущей ветки сакуры: пять лепестков, раскрытых навстречу невидимому солнцу, были проработаны с такой тонкостью, что казались живыми. В центре цветка, словно капля утренней росы, мерцал крошечный бриллиант, а по краю лепестков шла тончайшая золотая кайма. Но самое главное Олли увидела, когда женщина чуть повернула кулон. На обратной стороне, на гладкой нефритовой поверхности, была выгравирована простая, но исполненная с каллиграфической точностью надпись: «Кан». У Олли перехватило дыхание. Кан. Её фамилия. Фамилия её матери. Этот амулет принадлежал её семье. Возможно, его носила сама Кан Ынджу — та, кого она почти не помнила, но чья кровь текла в её жилах. — Это фамильный амулет «Хваран», — произнесла женщина, и её голос звучал торжественно, почти благоговейно. — Он передаётся в вашем роду от матери к дочери на протяжении многих поколений. Твоя мать, Кан Ынджу, носила его, не снимая, до самого дня своего побега. А когда бежала — оставила. Знала, что однажды он понадобится тебе. Она сделала ещё один шаг, и теперь их разделяло всего ничего. Олли чувствовала исходящий от неё аромат — не духов, а чего-то натурального, цветочного, словно запах увядших пионов и старого дерева. Женщина протянула ей амулет. — Возьми, Кан Олли. Это твоё по праву крови. Твоя мать хотела, чтобы он у тебя был. Она верила, что когда-нибудь ты сделаешь правильный выбор. Олли смотрела на амулет, не в силах пошевелиться. Внутри неё боролись десятки чувств. Страх — перед тем, что этот маленький кусок нефрита означает. Гнев — на мать, которая оставила её, даже не предупредив о том, кто она. Горечь — от того, что её жизнь снова решают за неё. И что-то ещё, глубоко запрятанное, — странное, тёплое чувство узнавания. Словно этот амулет и вправду был частью её. Словно она держала его в руках тысячу лет назад. Она медленно, очень медленно протянула руку. Её пальцы дрожали. Она коснулась нефрита — и вздрогнула. Камень был тёплым. Не просто тёплым — он пульсировал в её ладони, словно живое сердце. И в тот же миг перед её мысленным взором пронеслась череда образов — смутных, размытых, но до боли знакомых. Запах цветущей сакуры. Женский смех — мелодичный, переливчатый. Чьи-то руки, бережно застёгивающие цепочку на её шее. И голос — низкий, ласковый, — шепчущий: «Ты — моя дочь. Ты — надежда. Ты — Золотой Голос». Олли отдёрнула руку, словно обожглась. Амулет остался лежать на ладони женщины. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плыли круги. Что это было? Видение? Воспоминание? Или просто игра воображения, измученного бессонницей и стрессом? — Ты почувствовала это, — произнесла женщина, и в её голосе не было вопроса — только утверждение. — Связь. Кровь Кан узнаёт своё. Возьми его, Олли. Он твой. Олли сглотнула и, заставляя себя дышать ровно, снова протянула руку. На этот раз она взяла амулет. Цепочка скользнула в её ладонь, прохладная и гладкая, а нефрит лёг точно в центре, словно был создан для неё. Он больше не обжигал, но от него исходило ровное, успокаивающее тепло, которое медленно разливалось по её руке, поднималось к плечу, к сердцу. Она сжала кулон в кулаке и почувствовала, как по щекам снова текут слёзы — на этот раз не от страха или гнева, а от какого-то огромного, невыразимого чувства. Словно она, сама того не зная, ждала этого момента всю свою жизнь. — Береги его, — тихо сказала женщина. — Он защитит тебя, когда придёт время. И помни: ты не одна. «Хваран» ждут тебя. И когда ты будешь готова — мы встретим тебя с распростёртыми объятиями. Не как врага. Как сестру. Она отступила в тень, и её фигура начала растворяться в темноте, словно её и не было. — Подожди! — крикнула Олли, делая шаг вперёд. — Как вас зовут? Кто вы? Из темноты донёсся тихий, мелодичный смех. — Моё имя тебе пока не нужно, — ответил голос, уже едва различимый. — Когда придёт время — ты его узнаешь. А пока… просто знай, что ты — Кан. И этого достаточно. Шаги стихли. Переулок снова опустел. Олли осталась одна, под тусклым светом фонаря, сжимая в кулаке фамильный амулет. Она медленно разжала пальцы и посмотрела на него. Ветка сакуры, вырезанная из нефрита, мягко светилась в темноте, словно впитала в себя лунный свет. Гравировка «Кан» на обратной стороне была чёткой, глубокой, вырезанной уверенной рукой мастера. Олли провела по ней пальцем, и снова — лёгкое, едва уловимое тепло. Словно камень узнавал её. Она стояла так долго, не в силах пошевелиться. В голове шумело, мысли путались. Поцелуй Тэхёна, побег с крыши, погоня, амулет, видение — всё это смешалось в один безумный, сюрреалистичный клубок. Ей нужно было домой. К Сони. В тишину их крошечной квартиры, где можно было спрятаться от всего этого кошмара. Она надела цепочку на шею — та легла идеально, словно всегда там была, — и спрятала кулон под ворот платья. Нефрит коснулся кожи, и она снова почувствовала это тепло — живое, успокаивающее. Словно чья-то невидимая рука легла ей на плечо и тихо сказала: «Ты не одна». Она глубоко вздохнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и, запахнув пальто поплотнее, зашагала прочь из переулка. Домой. Ноги сами несли её знакомым маршрутом, но мысли были далеко. Она думала о матери, которую почти не помнила, но которая, оказывается, оставила ей гораздо больше, чем просто жизнь. О «Цветочных рыцарях», которые не были ей врагами, но и друзьями пока не стали. О пророчестве, которое висело над ней, словно дамоклов меч. И о Тэхёне. О его пьяных, полных боли глазах. О его губах, всё ещё горящих на её собственных. Она коснулась кулона под платьем, и ей показалось, что он едва заметно завибрировал в ответ. «Ты — Кан. И этого достаточно». Она не знала, что это значит. Но впервые за долгое, очень долгое время она почувствовала, что у неё есть не только прошлое, полное боли и потерь. У неё есть корни. У неё есть наследие. И, возможно, у неё есть будущее. Если она сможет его выбрать.