Голос дьявола

Дни после той ночи на крыше превратились для Тэхёна в один сплошной, бесконечный, серый кошмар. Он просыпался в своей квартире — холодной, стерильной, лишённой каких-либо признаков жизни, кроме его собственного присутствия, — и первое, что чувствовал, была глухая, ноющая пустота в груди. Та самая пустота, которая появилась там в тот момент, когда Олли вырвалась из его объятий и убежала, оставив его одного на холодном бетоне крыши, с привкусом её губ на своих и с оглушительным эхом её шагов в ушах. Он лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждую секунду того вечера: её пальцы на его лице, её шёпот «ты идиот», её губы — мягкие, горячие, отчаянные, — прижимающиеся к его губам. А потом — её расширенные от ужаса глаза, когда она отстранилась, словно обожглась. «Нет, Тэхён. Я не могу. Прости». И стук её каблуков по лестнице, удаляющийся, безжалостный. Он не пошёл за ней. Не потому, что не хотел — хотел до дрожи, до ломоты в костях. Но он был пьян, разбит и, впервые в жизни, по-настоящему испуган. Испуган тем, что сделал. Испуган тем, что она сделала в ответ. Испуган тем, что теперь, когда он попробовал её, он не сможет дышать, не сможет существовать без неё. И это осознание парализовало его, пригвоздило к бетону крыши до самого рассвета, пока серое, безжизненное ноябрьское солнце не начало пробиваться сквозь тучи, заливая город холодным, безжалостным светом. С того дня он начал избегать её. Сознательно, методично, с той же холодной, жестокой решимостью, с какой делал всё в своей жизни. Он перестал появляться в зале во время её выступлений — его излюбленный столик в тени пустовал вечерами, и Олли, выходя на сцену, каждый раз невольно искала его глазами, но не находила. Он передал все распоряжения через госпожу Хван — ту самую, которую Олли ударила, и которая теперь смотрела на неё с плохо скрываемым, ядовитым торжеством, словно чувствовала, что между ней и Тэхёном что-то сломалось. Он перестал заходить в гримёрку, перестал делать замечания, перестал даже смотреть в её сторону, когда случайно сталкивался с ней в коридоре — а такие столкновения были неизбежны в тесных лабиринтах «Рубина». В эти моменты он просто проходил мимо, глядя куда-то сквозь неё, и его лицо было каменной маской, лишённой каких-либо эмоций. Только желваки на скулах выдавали его напряжение, да пальцы, сжатые в карманах в кулаки, побелевшие от усилия. Олли пыталась поговорить с ним. Один раз, на третий день, она набралась смелости и остановила его в служебном коридоре. Он как раз выходил из своего кабинета, и она, шагнув ему навстречу, тихо сказала: «Тэхён, нам нужно поговорить. О том, что случилось на крыше». Он замер на долю секунды, и она увидела, как в его тёмных глазах промелькнула целая буря — боль, надежда, страх, отчаяние. Но уже в следующее мгновение он надел свою ледяную маску и, не глядя на неё, процедил: «Нам не о чем говорить. Ты отрабатываешь долг. Я твой начальник. Всё». И ушёл, оставив её стоять в пустом коридоре, с комом в горле и слёзами, подступающими к глазам. Она не знала, что в ту ночь он напился до беспамятства. Один, в своём кабинете, запершись изнутри и отключив телефон. Он пил виски — прямо из горла, не чувствуя вкуса, не чувствуя, как обжигающая жидкость течёт по подбородку и капает на рубашку. Он пил, чтобы заглушить её голос, звучащий в ушах: «Ты идиот. Ты самый большой идиот». Чтобы забыть вкус её губ. Чтобы перестать видеть перед собой её расширенные от ужаса глаза. Но алкоголь не помогал. Он только делал всё хуже — обнажал то, что он так старательно прятал даже от самого себя. Он любил её. Не как певичку, не как игрушку, не как собственность. Он любил её так, как не любил никого и никогда. И от этого осознания его разрывало на части. Потому что он, Ким Тэхён, не имел права на любовь. Он был убийцей. Он был чудовищем. Всё, к чему он прикасался, он ломал или уничтожал. И она — его Олли, его Мышка, его Золотой Голос, — была слишком хороша, слишком чиста для него. Он должен был держаться от неё подальше. Должен был отпустить. Но он не мог. И от этого бессилия он ненавидел себя ещё больше. — Ты выглядишь как дерьмо, — бросил Чимин, когда Тэхён ввалился в VIP-зону «Аметиста» и, не говоря ни слова, рухнул на диван, жестом подзывая официанта. Был поздний вечер. Клуб гудел внизу, на танцполе, басы долбили так, что вибрировали стёкла, но здесь, за тонированным стеклом, было относительно тихо. Чимин сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и потягивал какой-то коктейль — ярко-синий, с зонтиком, совершенно не вязавшийся с его мрачным настроением в последние недели. Он смотрел на Тэхёна с плохо скрываемой тревогой, смешанной с раздражением. Тэхён не ответил. Он дождался, пока официант принесёт бутылку виски и стакан, плеснул себе на три пальца и залпом опрокинул. Даже не поморщился. — Я серьёзно, Тэ, — Чимин подался вперёд, ставя свой дурацкий коктейль на столик. — Ты пьёшь каждый вечер. Ты не появляешься на совещаниях. Юнги уже спрашивал, что с тобой. Я не знаю, что у вас там произошло с твоей певичкой, но это не повод разрушать себя. Услышав про «певичку», Тэхён дёрнулся, словно от удара. Его пальцы, сжимающие пустой стакан, побелели. Он медленно поднял глаза на Чимина, и в его взгляде было столько ледяной ярости, что тот невольно откинулся на спинку кресла. — Не лезь, — процедил Тэхён. — Не в твоём положении читать мне нотации. Ты профукал свой товар, Чимин. Ты позволил какой-то крысе украсть его у тебя из-под носа. Так что сиди и пей свой девчачий коктейль, а мои дела оставь мне. Чимин побледнел. Его глаза, обычно такие тёплые и смешливые, сузились, а на скулах заходили желваки. Он медленно поднялся с кресла, и теперь они стояли друг напротив друга — двое мужчин, связанных годами дружбы, но сейчас готовых вцепиться друг другу в глотки. — Ты переходишь границы, Тэхён, — произнёс он тихо, и в его голосе звенела сталь. — Я понимаю, что тебе больно. Я вижу, что ты сходишь с ума по этой девчонке. Но это не даёт тебе права вытирать ноги о братьев. Мы все здесь заодно. И если ты продолжишь в том же духе, ты потеряешь не только её. Ты потеряешь всё. Тэхён усмехнулся — холодно, горько, безжалостно. — Я уже всё потерял, — ответил он. — Или ты не заметил? Он плеснул себе ещё виски и, не дожидаясь ответа, залпом выпил. Чимин смотрел на него несколько долгих секунд, а потом, покачав головой, развернулся и вышел из VIP-зоны, оставив Тэхёна одного. Его шаги затихли в коридоре, а Тэхён остался сидеть, глядя в пустоту и чувствуя, как внутри разрастается чёрная, всепоглощающая дыра. С Намджуном вышло ещё хуже. Это случилось на следующий день, в кабинете Юнги, куда Тэхён явился только потому, что Мин лично позвонил ему и приказал быть. Он опоздал на двадцать минут, вошёл, даже не постучавшись, и плюхнулся в кресло в дальнем углу, всем своим видом демонстрируя, как ему плевать на происходящее. От него разило перегаром — он не потрудился даже принять душ с утра, — а под глазами залегли такие глубокие тени, что, казалось, он не спал неделю. Юнги, сидевший во главе стола, смерил его долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Только желваки на его скулах дрогнули — единственный признак того, что он заметил состояние брата и не одобряет его. Намджун, как обычно, докладывал о ходе подготовки к гала-вечеру. Его голос звучал сухо, по-деловому, он листал слайды на планшете и зачитывал данные: схемы здания, список гостей, предполагаемые точки наблюдения. Все слушали внимательно — Чонгук, Хосок, Джин, даже Чимин, который всё ещё дулся после вчерашнего. Все, кроме Тэхёна. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в потолок, и его мысли были далеко — там, на крыше, в ту ночь, когда она поцеловала его, а потом убежала. — Тэхён, — голос Намджуна вырвал его из оцепенения. — Ты меня слышишь? Я спросил, нашёл ли ты себе пару для вечера. Юнги дал нам две недели. Прошло уже несколько дней. У тебя есть кандидатка? Тэхён медленно перевёл взгляд на Намджуна. В его глазах вспыхнул опасный огонёк. — Нет, — ответил он коротко. — Не нашёл. Намджун нахмурился и, сняв очки, начал протирать их краем рубашки — привычка, выдававшая его раздражение. — Это плохо, — сказал он. — Ты должен появиться с парой, иначе будешь выглядеть подозрительно. Если у тебя никого нет на примете, я могу попросить Аран подобрать кого-то из её знакомых. Надёжная женщина, умеет держать язык за зубами, не задаёт вопросов. Тэхён резко выпрямился в кресле. Его глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию. — Я сам разберусь, — отрезал он. — Не нужно мне никаких «знакомых Аран». Я найду кого-нибудь. — Кого? — не унимался Намджун. — У тебя есть кто-то на примете? Потому что, судя по твоему состоянию, ты вообще не думаешь о деле. Ты думаешь только о своей певичке. Это было последней каплей. Тэхён вскочил с кресла так резко, что оно с грохотом опрокинулось. Все взгляды обратились к нему — Чонгук напрягся, Хосок отставил чашку, Джин открыл глаза. Юнги остался неподвижен, но его рука незаметно скользнула к поясу. — Не смей, — прошипел Тэхён, надвигаясь на Намджуна. — Не смей говорить о ней. Ты ничего не знаешь. Никто из вас ничего не знает! Намджун, к его чести, не отшатнулся. Он смотрел на Тэхёна спокойно, даже с некоторой жалостью, и это бесило того ещё больше. — Я знаю, что ты её любишь, — сказал Намджун тихо. — И знаю, что она тебя боится. И это разрывает тебя на части. Но, Тэхён, это не повод срываться на нас. Мы — твоя семья. Мы хотим помочь. — Помочь? — горько усмехнулся Тэхён. — Как ты можешь мне помочь? Ты, со своей идеальной женой, со своим идеальным браком? Ты хоть представляешь, каково это — хотеть кого-то так сильно, что готов убить любого, кто к ней прикоснётся? Каково это — знать, что ты её не достоин, но всё равно не мочь отпустить? Он замолчал, тяжело дыша. В кабинете повисла звенящая тишина. Намджун смотрел на него, и в его глазах читалось сочувствие, смешанное с болью. — Я представляю, — тихо ответил он. — И именно поэтому говорю тебе: не разрушай себя. Если она тебе дорога — борись за неё. Но не так. Не алкоголем и не агрессией. Стань тем, кого она сможет полюбить в ответ. А не тем, кого она будет бояться. Тэхён смотрел на него несколько долгих секунд, и в его глазах боролись ярость, боль и что-то ещё — может быть, робкая, затоптанная надежда. А потом он резко развернулся и, ни на кого не глядя, вышел из кабинета. Его шаги — тяжёлые, быстрые — затихли в коридоре. — Он на грани, — произнёс Чонгук, нарушая тишину. — Знаю, — ответил Юнги, и его голос был мрачен. — Но мы ничего не можем сделать. Он должен разобраться в этом сам. Или сломаться. Третьего не дано. Вечером того же дня Тэхён снова напился. На этот раз в одиночестве, в своём кабинете в «Рубине». Он сидел в темноте, освещаемый лишь тусклым светом настольной лампы, и пил прямо из горла, даже не утруждая себя стаканом. Виски давно перестал обжигать — он просто лился в глотку, как вода, не принося ни забвения, ни облегчения. Перед его мысленным взором снова и снова прокручивалась одна и та же сцена: Олли в объятиях Хёнджина, в ту ночь, когда она ночевала у него. Он представлял, как Хёнджин касается её волос, как смотрит в её голубые глаза, как, возможно, целует её — и от этих мыслей его начинало трясти от ярости. Он знал, что Хёнджин его друг. Почти брат. Но сейчас он ненавидел его лютой, животной ненавистью. За то, что тот мог быть с ней. За то, что она пошла к нему, а не к Тэхёну. За то, что Хёнджин имел право просто быть рядом, не пугая её, не угрожая, не ломая. В дверь постучали. Тэхён не ответил, но она всё равно открылась. На пороге стоял Джин. Он был одет в свой обычный безупречный костюм, но пиджак был расстёгнут, а галстук ослаблен — редкий признак того, что даже старший из братьев устал. — Я думал, ты уже ушёл, — сказал Джин, проходя внутрь и прикрывая за собой дверь. Он не спрашивал разрешения — просто взял стул, поставил его напротив Тэхёна и сел, глядя на него спокойно, без осуждения. Тэхён не ответил. Он сделал ещё один глоток и уставился в стену. — Я слышал о твоей ссоре с Намджуном, — продолжил Джин. — И с Чимином. Ты разносишь всё вокруг себя, Тэхён. Я понимаю, тебе больно. Но это не выход. — А что выход? — вдруг спросил Тэхён, и его голос прозвучал глухо, сломленно. — Что мне делать, Джин? Скажи. Ты у нас мудрый. Ты всё знаешь. Что мне делать, если я люблю её, но не могу быть с ней? Если я хочу её защитить, но только делаю ей больно? Если я готов убить любого, кто к ней прикоснётся, но сам не имею права даже смотреть в её сторону? Джин долго молчал, глядя на него. Потом медленно произнёс: — Хёнджин. Тэхён вздрогнул, словно от удара током. — Что — Хёнджин? — переспросил он, и его голос стал опасным. — Ты думаешь о нём, — констатировал Джин. — Ты ревнуешь её к нему. И это разъедает тебя изнутри. Я прав? Тэхён сжал бутылку так, что побелели костяшки. Он молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. — Ты хочешь набить ему морду, — продолжил Джин. — Я вижу это по твоим глазам. Ты представляешь, как бьёшь его, раз за разом, вымещая всю свою боль и ярость. Но, Тэхён, это ничего не изменит. Она не станет твоей от того, что ты изобьёшь его. Наоборот — она возненавидит тебя ещё больше. Если это вообще возможно. — И что ты предлагаешь?! — взорвался Тэхён, вскакивая с кресла. Бутылка полетела в стену и разбилась вдребезги, осколки брызнули во все стороны, но Джин даже не вздрогнул. — Сидеть и смотреть, как он уводит её у меня?! Как она улыбается ему, идёт к нему, ночует у него?! Я должен просто смотреть?! — Ты должен стать тем, кого она выберет сама, — спокойно ответил Джин. — Не силой, не угрозами, не ревностью. А тем, кто будет рядом, когда ей страшно. Тем, кто защитит её, не требуя ничего взамен. Тем, кому она сможет доверять. Хёнджин сейчас даёт ей то, что ты не можешь — покой и безопасность. Не отнимай это у неё. Дай ей больше. Стань тем, к кому она захочет вернуться. Не потому, что должна, а потому, что хочет. Он поднялся и, не дожидаясь ответа, направился к двери. Уже на пороге обернулся. — И ещё, Тэхён. Перестань пить. Алкоголь не заглушит твою боль. Он только сделает тебя слабее. А тебе сейчас нужна вся твоя сила. И я говорю не о мышцах. Он вышел, тихо притворив за собой дверь. Тэхён остался стоять посреди кабинета, глядя на осколки бутылки на полу. В голове шумело, перед глазами плыло, но слова Джина засели где-то глубоко внутри, словно заноза. «Стань тем, кого она выберет сама». Он опустился на колени прямо на осколки, не чувствуя боли, и закрыл лицо руками. Из его груди вырвался звук — не то стон, не то рыдание. Он не плакал уже много лет. Но сейчас, в темноте своего кабинета, окружённый осколками разбитой бутылки и разбитой жизни, он позволил себе эту слабость. Он плакал о ней. О себе. О том, что они могли бы быть счастливы, если бы мир был другим. Если бы он был другим. А где-то в крошечной квартирке на окраине Сеула, Олли лежала без сна, сжимая в руке фамильный амулет с цветущей сакурой, и думала о нём. О его пьяных, полных боли глазах. О его губах, всё ещё горящих на её собственных. И о том, что она, возможно, совершила самую большую ошибку в своей жизни, когда убежала. Но она не знала, как всё исправить. И боялась, что уже слишком поздно. Вечер в «Топазе» тянулся медленно, словно густой сироп. Кальянная, которой владел Чон Хосок, была местом особым — не кричащим, не вульгарным, а обволакивающим, почти медитативным. Здесь царил полумрак, расцвеченный янтарными бликами от множества свечей, расставленных на низких столиках. Тяжёлые портьеры цвета тёмного мёда глушили звуки улицы, а воздух был пропитан сладковатым, пряным ароматом табака — яблочного, виноградного, мятного, — смешанным с нотками дорогого дерева и кожи. Гости, в основном солидные мужчины в дорогих костюмах и их спутницы, утопали в глубоких диванах, обитых бархатом, и вели негромкие беседы, попыхивая кальянами, чьи длинные шланги змеились по полу. Это было место для тех, кто хотел расслабиться, обсудить дела в тишине или просто спрятаться от суеты Сеула за завесой ароматного дыма. Сони работала здесь уже несколько недель, и с каждым днём всё больше проникалась уважением к Хосоку. Он создал этот островок спокойствия в бушующем море мафиозных разборок и умудрялся сохранять его таким, несмотря ни на что. Её работа была простой — встречать гостей у входа, провожать к столикам, принимать заказы, если официанты были заняты, и следить за тем, чтобы у каждого посетителя было всё необходимое. Форма — строгая белая блузка, тёмная юбка-карандаш и аккуратный жилет цвета бордо — сидела на ней хорошо, а вежливая, чуть застенчивая улыбка, с которой она обслуживала гостей, располагала к ней даже самых суровых клиентов. Сегодня она задержалась допоздна — Хосок попросил её помочь с инвентаризацией после закрытия, и она, разумеется, согласилась. Ей нравилось быть полезной, нравилось, что он ей доверяет. И ей нравилось то, как он на неё смотрел — без сального интереса, без скрытых намёков, а тепло, по-доброму, словно на младшую сестру, которой у него никогда не было. Она чувствовала себя рядом с ним в безопасности. Так, как не чувствовала нигде, кроме как с Олли. Последний посетитель, ради которого они и задержались, сидел в дальнем углу, в одиночестве. Это был грузный мужчина лет сорока пяти, с массивной челюстью, маленькими, заплывшими глазками и дорогим, но безвкусным перстнем на мизинце. От него разило перегаром и дорогим одеколоном, смешанным в удушающую, приторную смесь. Он заказал самый дорогой кальян и бутылку виски, и с каждой минутой становился всё более громким, развязным и агрессивным. Сони старалась обслуживать его как можно быстрее и незаметнее, чувствуя, как от его взглядов — липких, сальных, скользящих по её фигуре, — у неё по спине бегут мурашки. — Девочка, — позвал он, когда она в очередной раз проходила мимо с подносом, уставленным чистыми чашками. Его голос был хриплым, пропитанным виски. — Подойди-ка. Сони сглотнула, но, следуя правилам заведения, подошла, стараясь сохранять на лице вежливую улыбку. — Да, господин? Чем я могу вам помочь? Он откинулся на спинку дивана, раскинув руки, и окинул её откровенным, оценивающим взглядом, задержавшись на груди и бёдрах. — Помочь? — он хмыкнул. — Можешь. Посиди со мной. Скучно одному. А ты такая… аппетитная. Его рука метнулась вперёд и грубо схватила её за запястье, дёргая на себя. Сони вскрикнула от неожиданности, поднос накренился, и чашки с жалобным звоном посыпались на пол, разбиваясь вдребезги. Мужчина, не обращая на это внимания, пытался усадить её к себе на колени, его пальцы, унизанные перстнями, больно впивались в её руку. — Отпустите! — выкрикнула она, пытаясь вырваться, но он был сильнее. Её сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё поплыло от ужаса. Она дёрнулась, попыталась ударить его свободной рукой, но промахнулась, и он лишь рассмеялся — грубо, лающе. И в этот момент всё изменилось. Тяжёлая портьера, отделявшая VIP-зону, взметнулась в сторону, и в зал стремительно вошёл Хосок. Он был без пиджака, в одной светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и его лицо — обычно такое приветливое, с тёплыми карими глазами и мягкой улыбкой — сейчас было искажено холодной, ледяной яростью. Он не кричал, не угрожал. Он просто оказался рядом в одно мгновение, и его рука, словно стальной капкан, сомкнулась на запястье мужчины, сжимавшем руку Сони. — Отпусти. Её. Сейчас же, — произнёс он, и его голос, тихий и ровный, был страшнее любого крика. Мужчина, опешив от такой дерзости, на мгновение ослабил хватку, и Сони, воспользовавшись этим, вырвалась и отскочила в сторону, прижимая дрожащие руки к груди. Её глаза были полны слёз, она тяжело дышала, но не могла отвести взгляда от Хосока. — Ты кто такой?! — взревел посетитель, пытаясь подняться с дивана. — Ты знаешь, кто я?! Да я тебя… Он не успел закончить. Хосок, не говоря ни слова, ударил его. Не ладонью, не кулаком — а локтем, резко и страшно, прямо в переносицу. Раздался мерзкий хруст, и мужчина, взвыв от боли, рухнул обратно на диван, зажимая лицо руками. Между его пальцев тут же засочилась кровь. Но Хосок не остановился. Он схватил мужчину за воротник дорогого пиджака и рывком поднял на ноги, а затем, не раздумывая, ударил коленом в живот. Тот согнулся пополам, захрипел, изо рта выплеснулась струйка слюны, смешанная с кровью. Хосок отшвырнул его к стене, и мужчина, ударившись затылком о деревянную панель, сполз на пол, оставляя за собой кровавый след. — Ты… ты сломал мне нос! — прохрипел он, пытаясь подняться, но ноги его не слушались. Хосок медленно подошёл к нему, присел на корточки и, схватив за волосы, заставил поднять голову. Его лицо было совсем близко от лица избитого, и в тёплых карих глазах, которые Сони привыкла видеть добрыми, сейчас не было ничего, кроме ледяной, безжалостной пустоты. — Слушай меня внимательно, — произнёс он тихо, почти ласково. — Я повторять не буду. Ты сейчас встанешь, выйдешь отсюда и забудешь дорогу в «Топаз». Если я ещё раз увижу тебя здесь — а я увижу, у меня везде глаза, — ты не просто лишишься носа. Ты лишишься всего, что делает тебя мужчиной. А потом я скормлю тебя собакам. Ты понял? Мужчина, чьё лицо превратилось в кровавое месиво, судорожно закивал, насколько позволяла хватка Хосока. Он что-то промычал — слов было не разобрать, — но Хосок удовлетворился и этим. Он отпустил его волосы, и голова мужчины безвольно стукнулась о пол. Хосок выпрямился и, не глядя больше на поверженного обидчика, повернулся к Сони. Она стояла, прижавшись спиной к стойке ресепшена, и дрожала всем телом. По её щекам текли слёзы, губы тряслись, а в широко распахнутых глазах застыл ужас — не от того, что она только что пережила, а от того, что она увидела. Хосок, её добрый, заботливый начальник, только что жестоко избил человека. Голыми руками. И в его глазах в тот момент не было ни капли жалости. Хосок подошёл к ней медленно, словно боясь спугнуть. Его лицо постепенно смягчалось, ледяная маска таяла, уступая место тому самому, знакомому ей выражению — тёплой, братской заботе. Он остановился в шаге от неё и, не говоря ни слова, стянул с себя рубашку. Под ней оказалась простая белая футболка, но ему было всё равно. Он бережно, как ребёнку, накинул рубашку на плечи Сони, укутывая её в ткань, всё ещё хранящую тепло его тела и запах его одеколона. — Всё хорошо, — сказал он тихо, и его голос, только что звенел сталью, теперь был мягким, успокаивающим. — Он больше не придёт. Никто не посмеет тебя тронуть. Слышишь? Никто. Сони всхлипнула и, не выдержав, уткнулась лицом в его плечо. Её пальцы вцепились в ткань его футболки, а плечи затряслись от рыданий. Хосок замер на мгновение, а потом осторожно, почти невесомо, обнял её одной рукой, поглаживая по спине. — Тише, тише, — шептал он. — Ты в безопасности. Я здесь. Я всегда буду здесь. Она плакала долго, выплёскивая весь страх, всё унижение, всю боль, накопившиеся за эти недели. А он стоял, не двигаясь, и держал её, давая ей столько времени, сколько было нужно. В его голове не было ни одной романтической мысли — только яростное, почти звериное желание защитить эту хрупкую, доверчивую девочку, которая стала ему как родная. Он вспомнил, как впервые увидел её — испуганную, заплаканную, в кабинете Юнги, когда решалась её судьба. Вспомнил, как пообещал себе, что убережёт её. И сейчас, глядя на её вздрагивающие плечи, он понял, что сдержит это обещание. Чего бы это ни стоило. Наконец Сони немного успокоилась и отстранилась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Она посмотрела на Хосока — на его разбитые костяшки пальцев, на которые он, казалось, даже не обращал внимания, на его тёплую, чуть виноватую улыбку. — Простите, господин Чон, — прошептала она. — Я испачкала вам рубашку. Он тихо рассмеялся и покачал головой. — Сони, сколько раз я просил — никаких «господин». Просто Хосок. И рубашка — ерунда. Главное, что ты в порядке. Он оглянулся на мужчину, который всё ещё копошился на полу, пытаясь подняться, и, бросив на него короткий, уничтожающий взгляд, крикнул в сторону служебного входа: — Минсок! Выведи этого… господина. И проследи, чтобы он больше никогда не переступал порог «Топаза». Из подсобки вышел охранник — здоровенный, молчаливый детина, — и, не говоря ни слова, подхватил стонущего мужчину под мышки и поволок к выходу. Дверь за ними захлопнулась, и в кальянной снова воцарилась тишина. Хосок снова повернулся к Сони, взял её за плечи и заглянул в глаза. — Ты как? Сильно испугалась? Она покачала головой, но её губы всё ещё дрожали. — Уже нет. Спасибо вам… тебе. Ты спас меня. Он улыбнулся — тепло, открыто, совсем не так, как несколько минут назад, когда избивал человека. — Это моя работа, Сони. Защищать тех, кто мне дорог. А ты, — он сделал паузу, и его глаза стали серьёзными, — ты мне дорога. Как сестра. И я никому не позволю тебя обидеть. Запомни это. Она смотрела на него, и в её груди разливалось странное, тёплое чувство. Не романтика — что-то другое, более глубокое. Благодарность. Доверие. Ощущение, что у неё появился кто-то ещё, кто будет рядом. Кто защитит. Как Олли. Как Чонгук. Как Хосок. Она порывисто обняла его — крепко, по-настоящему, — и он, чуть помедлив, обнял её в ответ, уткнувшись подбородком в её макушку. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. Он ничего не ответил, только легонько сжал её плечи. За окнами «Топаза» шумел ночной Сеул, но здесь, в этом островке ароматного дыма и свечей, на мгновение воцарился хрупкий, но такой нужный покой. А где-то в подсобке Минсок вышвыривал избитого мужчину на задний двор, и тот, спотыкаясь, исчезал в ночи, навсегда запомнив, что в «Топазе» лучше не трогать девушку с испуганными глазами и доброй улыбкой. Потому что за ней стоит человек, который ради неё готов разорвать любого голыми руками. Не как любовник. Как брат.