Голос дьявола

Вечер опустился на Сеул медленно, словно усталый путник, закутанный в серый, промозглый ноябрьский плащ. Мелкая, почти невидимая морось висела в воздухе, оседая на волосах и ресницах, заставляя прохожих кутаться в воротники и ускорять шаг. Олли вышла из автобуса на остановке в двух кварталах от дома Хёнджина и, поправив на плече сумку, зашагала по пустынной, залитой тусклым светом фонарей улице. Сегодняшний день в «Рубине» был особенно выматывающим — не физически, а морально. Тэхён снова прошел мимо неё в коридоре, глядя куда-то сквозь, и его лицо было каменной маской, лишенной каких-либо эмоций. Только пальцы, сжатые в карманах в кулаки, да желваки на скулах выдавали его истинное состояние. И от этого молчаливого, упорного избегания у Олли внутри всё саднило, словно незаживающая рана. Она пыталась сосредоточиться на работе, на пении, на репетициях с Феликсом, но мысли то и дело возвращались к той ночи на крыше. Его пьяные, полные боли глаза. Его губы, обожжённые виски, прижимающиеся к её губам. И её собственное, паническое бегство, оставившее после себя лишь гулкое эхо шагов по металлической лестнице. Она не знала, как всё исправить. Не знала, хочет ли исправлять. И от этой неизвестности внутри разрасталась глухая, ноющая пустота. Ей нужно было куда-то пойти. Не домой — там было пусто и слишком тихо, Сони сегодня снова осталась у Чонгука после тренировки. Не в «Рубин» — там всё дышало им, его присутствием, его избеганием. И ноги сами принесли её к знакомой двери, обитой светлым деревом, за которой скрывалась квартира Хёнджина. Она нажала на звонок и замерла, прислушиваясь к звукам за дверью. Шаги — быстрые, лёгкие, — и дверь распахнулась, явив ей его. Хёнджин стоял на пороге, одетый по-домашнему: свободные серые брюки из мягкого трикотажа, простая белая футболка, обтягивающая широкие плечи и рельефные мышцы груди, босые ноги. Его тёмные, чуть вьющиеся волосы были растрёпаны — он явно только что провёл по ним пятернёй или, может быть, лежал на диване, — и одна непослушная прядь падала на лоб, придавая ему мальчишеский, беззащитный вид. Но глаза — тёплые, карие, с золотистыми искорками в глубине — смотрели на неё с такой неприкрытой, щемящей радостью, что у Олли на мгновение перехватило дыхание. — Мышка, — выдохнул он, и в этом одном слове было столько облегчения, столько затаённой надежды, словно он боялся, что она больше никогда не придёт. — Проходи. Ты совсем замёрзла. Он отступил в сторону, пропуская её внутрь, и Олли шагнула через порог, чувствуя, как с плеч спадает невидимая тяжесть. В его квартире всегда было тепло и уютно, но сегодня этот уют ощущался особенно остро. Мягкий свет торшеров заливал гостиную золотистым сиянием, на большом диване, обитом светло-серым велюром, в художественном беспорядке валялись подушки, а на журнальном столике стояла забытая чашка с остывшим чаем и лежала раскрытая книга — кажется, какой-то фотоальбом. На книжных полках, помимо книг, теснились безделушки, привезённые из путешествий, и несколько фотографий в рамках. Олли уже знала их все: на одной — Хёнджин и Наби в детстве, смеющиеся и обнимающиеся, на другой — он с друзьями где-то на пляже, загорелый и счастливый. Эти фотографии создавали ощущение, что здесь живёт настоящий человек, с прошлым, с историей, а не холодный, отстранённый хищник, как в «Рубине». — Я не вовремя? — спросила она, снимая пальто и вешая его на крючок у двери. — Ты, наверное, отдыхал. Хёнджин покачал головой, и его губы тронула мягкая, чуть застенчивая улыбка. — Я никогда не отдыхаю, когда ты можешь прийти, — ответил он просто, и в его голосе не было ни тени флирта или намёка. Только искренняя, обезоруживающая честность. — Ты голодная? Я как раз собирался заказать ужин. Олли бросила взгляд в сторону кухни, которая просматривалась из прихожей. На столешнице сиротливо стояла одинокая кружка и валялся вскрытый пакетик с лапшой быстрого приготовления — видимо, его обед. Она хмыкнула и, не дожидаясь приглашения, прошла на кухню, открыла холодильник. Внутри было, как всегда, удручающе пусто: пара яиц, забытый контейнер с кимчи, сморщенный огурец и несколько упаковок всё той же лапши. — Хёнджин, — произнесла она, оборачиваясь к нему и упирая руки в бока, — у тебя тут мышь повесилась от голода. Где ты вообще питаешься? Он, прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдал за ней с той самой мягкой, немного смущённой улыбкой, от которой у неё внутри разливалось странное, тёплое чувство. — Заказываю доставку. Иногда ем у Наби. Или не ем вообще, — признался он, пожимая плечами. — Готовить я так и не научился. В детдоме нас кормили, а потом… как-то не до того было. Олли на мгновение замерла, услышав это. Детдом. Она и забыла, что Хёнджин, как и она сама, как и Сони, как и, наверное, половина людей, вращающихся в этом проклятом мире, вырос в системе. Что за его лёгкой улыбкой и кажущейся беззаботностью скрывается такое же прошлое, полное одиночества и борьбы за выживание. — Ладно, — сказала она, решительно захлопывая холодильник и начиная шарить по шкафчикам. — Будем готовить из того, что есть. Где у тебя сковорода? Масло? Специи? Хёнджин оживился и принялся помогать ей, с комичной беспомощностью тыкая пальцем в разные шкафчики и путая названия. Олли, не удержавшись, рассмеялась — впервые за долгое, очень долгое время, — когда он протянул ей вместо растительного масла бутылку соевого соуса и с недоумением уставился на неё, не понимая, что не так. Её смех — звонкий, переливчатый, — разнёсся по кухне, и Хёнджин замер, глядя на неё с таким выражением, словно увидел чудо. — Что? — спросила она, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы. — Ничего, — ответил он, и его голос прозвучал чуть хрипло. — Просто… ты очень красивая, когда смеёшься. Олли почувствовала, как к щекам приливает краска, и отвернулась к плите, делая вид, что сосредоточена на готовке. Она нарезала оставшиеся овощи — лук, тот самый сморщенный огурец, который чудесным образом оказался ещё съедобным, пару зубчиков чеснока, — и бросила их на разогретую сковороду. Кухня наполнилась аппетитным шипением и ароматом жареного лука. Она разбила яйца в миску, взболтала их вилкой, добавила щепотку соли и перца, и вылила поверх овощей. Пока омлет схватывался, она поставила на соседнюю конфорку кастрюльку с водой для лапши. Хёнджин всё это время сидел за небольшим обеденным столом, подпёр щёку рукой и молча смотрел на неё. В его взгляде не было ни сального интереса, ни собственнических ноток, как у Тэхёна. Только тёплое, почти благоговейное восхищение, смешанное с тихой, затаённой грустью. Он смотрел на неё так, словно она была драгоценностью, которую он боялся разбить неосторожным прикосновением. — Олли, — позвал он тихо. — Мм? — отозвалась она, помешивая лапшу. — Спасибо, что пришла. Она замерла на мгновение, но не обернулась. — Тебе спасибо, что не прогоняешь, — ответила она так же тихо. Больше они не говорили, пока она не поставила перед ним тарелку с дымящимся омлетом, щедро приправленным овощами, и пиалу с лапшой. Сама села напротив, и они принялись есть в уютной, почти семейной тишине. Омлет получился на удивление вкусным — простым, домашним, согревающим. Хёнджин ел с аппетитом, нахваливая её стряпню, и Олли, сама того не замечая, улыбалась, слушая его. После ужина она, несмотря на его протесты, вымыла посуду, а он, сдавшись, встал рядом и принялся вытирать тарелки, расставляя их по шкафчикам. Их плечи то и дело соприкасались, и от этих случайных, невесомых прикосновений по телу Олли пробегала тёплая дрожь. Она не отстранялась. Ей было хорошо. Спокойно. Словно весь кошмар последних недель отступил, остался где-то там, за стенами этой уютной квартиры. Потом они сидели на диване, и Хёнджин включил какой-то старый фильм — чёрно-белую мелодраму, которую она смотрела ещё в детстве, в детдоме, когда воспитательница включала им кино по вечерам. Олли устроилась на диване, поджав под себя ноги, и укуталась в плед, который он ей принёс — тот самый, клетчатый, мягкий, пахнущий кондиционером для белья. Хёнджин сидел рядом, но не вплотную, оставляя ей пространство. Его поза была расслабленной, но Олли видела, как он украдкой бросает на неё взгляды, словно проверяя, всё ли в порядке. Постепенно, сама того не замечая, она начала клониться в его сторону. Усталость, накопившаяся за день, за неделю, за всю эту безумную жизнь, брала своё. Её голова, отяжелевшая, сама собой опустилась на его плечо. Хёнджин замер, боясь пошевелиться и спугнуть этот момент. Она чувствовала, как напряглись его мышцы, как он затаил дыхание. А потом — медленно, очень медленно — его рука легла на её плечо, притягивая ближе. Он обнял её — осторожно, почти невесомо, словно она была хрупкой фарфоровой статуэткой, которую он боялся разбить. — Так удобно? — прошептал он, и его дыхание коснулось её волос. — Угу, — только и смогла ответить она, устраиваясь поудобнее и чувствуя, как его тепло, его запах — цитрусовый, свежий, с едва уловимой ноткой сандала, — окутывают её, словно кокон. Она закрыла глаза и позволила себе эту маленькую слабость — просто быть рядом с ним. Не думать о Тэхёне, о пророчестве, о «Цветочных рыцарях», о войне кланов. Просто дышать. Просто чувствовать себя в безопасности. Фильм закончился, и по экрану побежали титры, но Олли уже спала, уткнувшись носом в его плечо. Её дыхание было ровным, глубоким, а лицо — безмятежным, почти детским. Хёнджин сидел неподвижно, боясь пошевелиться, и смотрел на неё, затаив дыхание. В тусклом свете экрана её светлые волосы, рассыпавшиеся по его футболке, казались почти серебряными. Ресницы, длинные и тёмные, отбрасывали крошечные тени на бледные щёки. Она была прекрасна. И она была здесь. С ним. Он не знал, сколько просидел так — десять минут, полчаса, час. Время потеряло значение. Он просто смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается огромное, всепоглощающее чувство, которому он боялся дать название. Он любил её. Любил так, как не любил никого и никогда. И он знал, что она, скорее всего, никогда не ответит ему тем же. Знал, что её сердце, возможно, уже занято — тем, кто причинял ей боль, но кого она не могла забыть. Но сейчас, в эту минуту, когда она спала на его плече, доверяя ему свою усталость и свой покой, он был счастлив. Наконец, когда её дыхание стало совсем глубоким и ровным, он осторожно, стараясь не разбудить, поднял её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой, и прижалась к его груди, что-то пробормотав во сне. Он замер, боясь дышать, но она не проснулась, только уткнулась носом в его шею и вздохнула. Он отнёс её в гостевую спальню — ту самую, где она ночевала в прошлый раз. Осторожно опустил на кровать, укрыл одеялом, поправил подушку. Она свернулась калачиком, и её лицо, освещённое тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы, было безмятежным. Он постоял над ней ещё мгновение, а потом, поддавшись порыву, наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами её лба. — Сладких снов, Мышка, — прошептал он. Она не ответила, только вздохнула во сне и плотнее закуталась в одеяло. Хёнджин выпрямился и на цыпочках вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Оставшись один в гостиной, он убрал чашки, выключил телевизор и уже собирался идти в свою спальню, когда его взгляд упал на кухонный стол. Там, рядом с пустой чашкой, из которой Олли пила чай, лежало что-то, чего он раньше не заметил. Он подошёл и замер. Нефритовый кулон на тонкой серебряной цепочке. Ветка сакуры с пятью лепестками, вырезанная с невероятной тонкостью, и крошечный бриллиант в центре, мерцающий в тусклом свете. Он взял его в руки и перевернул. На обратной стороне была гравировка: «Кан». Хёнджин смотрел на амулет, и его сердце билось где-то в горле. Она оставила его. Случайно? Или… намеренно? Как знак? Как обещание, что вернётся? Он не знал ответа. Но бережно, словно величайшую драгоценность, положил кулон обратно на стол, туда, где она его оставила. Если это был знак — он будет ждать. Если случайность — он вернёт его ей утром. А пока… пока он просто лёг в свою холодную постель и долго смотрел в потолок, думая о девушке за стеной, которая спала в его гостевой, и о том, что впервые за долгое, очень долгое время его квартира не казалась ему пустой. Ночь в гостевой спальне Хёнджина началась для Олли с блаженного, глубокого забытья. Она провалилась в сон, едва её голова коснулась подушки, убаюканная теплом пледа, тишиной чужой, но такой уютной квартиры и неожиданным, редким чувством покоя. Ей снилось что-то светлое, размытое, лишённое чётких очертаний — может быть, море, которого она никогда не видела, или цветущий сад, наполненный ароматом невидимых цветов. Она улыбалась во сне, и её лицо, обычно такое напряжённое и настороженное, было безмятежным, почти детским. А потом всё изменилось. Сон сгустился, потемнел, словно кто-то невидимый залил его чернилами. Светлые образы исчезли, растворились в вязкой, удушающей тьме, и Олли вдруг оказалась на крыше «Рубина». Той самой, где всё случилось. Холодный ноябрьский ветер трепал её волосы, забирался под тонкое платье, пробирая до костей. Город внизу, раскинувшийся морем огней, казался далёким, нереальным, словно декорация в театре теней. И перед ней стоял Тэхён. Но это был не тот Тэхён, которого она видела в ту ночь — пьяный, разбитый, с полными боли глазами и дрожащими губами. Этот Тэхён был другим. Его лицо было бледным, словно вырезанным из мрамора, а в тёмных глазах не было ни боли, ни отчаяния — только ледяная, всепоглощающая пустота. Та самая пустота, которую она видела в его глазах в подсобке, когда он убил Минхо. Та, что пугала её больше любого гнева. Он держал в руке пистолет. Тот самый, чёрный, матовый, который она уже чувствовала у своего виска. И он медленно, очень медленно поднимал его, направляя прямо ей в сердце. — Ты моя, — произнёс он, и его голос, лишённый эмоций, звучал, словно приговор. — Ты принадлежишь мне. И если я не могу тебя иметь — никто не будет. Она хотела закричать, хотела бежать, но ноги не слушались, приросли к холодному бетону крыши. Хотела ударить его, выбить пистолет, но руки были словно налиты свинцом. Она могла только смотреть, как его палец ложится на спусковой крючок, как дуло приближается, увеличивается, заполняет собой всё. — Тэхён, нет! — выкрикнула она, но её голос прозвучал глухо, словно под водой. Выстрел. Грохот, разорвавший тишину, ударил по ушам, и она почувствовала, как что-то горячее, обжигающее врывается в её грудь. Боль — дикая, всепоглощающая, — пронзила её насквозь. Она падала, падала в темноту, и последнее, что она увидела, были его глаза — пустые, безжизненные, смотрящие на неё сверху вниз. Олли проснулась с криком. Она резко села на кровати, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и болезненно, грозя проломить рёбра. Лоб и спина были покрыты липким, холодным потом, а руки, вцепившиеся в одеяло, дрожали так, что она не могла их унять. В ушах всё ещё звенело эхо выстрела, а перед глазами стояло его лицо — пустое, лишённое жизни, с пистолетом, направленным ей в сердце. Она огляделась, не узнавая комнату. Чужие стены, чужой запах, чужой свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь шторы. Квартира Хёнджина. Она у Хёнджина. Это был сон. Всего лишь сон. Но страх — липкий, животный, скручивающий внутренности, — никуда не ушёл. Он сидел в ней, глубоко, и отказывался отпускать. Она представила, как сейчас выйдет в гостиную, как увидит Хёнджина — спящего, безмятежного, — и как он, проснувшись, спросит, что случилось. И ей придётся объяснять. Рассказывать о кошмаре. О Тэхёне. О том, что она видела и чувствовала. А она не могла. Не сейчас. Не здесь. Ей нужна была Сони. Она тихо, стараясь не шуметь, выбралась из постели. Нашарила в темноте свою одежду — джинсовую юбку, блузку, — оделась, чувствуя, как холодный воздух обжигает влажную от пота кожу. На цыпочках прокралась в прихожую, накинула пальто, сунула ноги в сапожки. Уже взявшись за ручку двери, она на мгновение замерла и бросила взгляд на кухонный стол. Там, в тусклом свете, она увидела свой амулет — нефритовую ветку сакуры, мерцающую в полумраке. Она забыла его. Но сейчас у неё не было сил возвращаться. Она оставила его там, как молчаливое обещание, что ещё вернётся, и выскользнула за дверь. Ночной Сеул встретил её пронизывающим ветром и пустыми, залитыми желтоватым светом фонарей улицами. Она почти бежала, не чувствуя холода, не замечая, как слёзы — горячие, злые, отчаянные — текут по щекам. Ноги сами несли её знакомым маршрутом, к дому, к Сони, к единственному человеку, перед которым она могла быть слабой. Она ворвалась в квартиру, даже не потрудившись закрыть дверь потише. В гостиной, на диване, укутанная в клетчатый плед, мирно спала Сони. Олли, не разуваясь, не снимая пальто, рухнула на колени перед диваном и, уткнувшись лицом в плечо подруги, разрыдалась. Сони проснулась мгновенно, словно и не спала. Она села, обхватила Олли руками и, не задавая вопросов, прижала к себе. — Ол, Ол, что случилось? — зашептала она, гладя её по волосам. — Тише, я здесь. Всё хорошо. Я здесь. Олли не могла говорить. Её трясло, она захлёбывалась слезами, вжимаясь в Сони так, словно та была единственным якорем в бушующем море. Сони не торопила. Она просто держала её, баюкала, шептала что-то успокаивающее, и её руки, тёплые и надёжные, гладили Олли по спине, по плечам, по спутанным светлым волосам. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем Олли смогла заговорить. Она отстранилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, но новые тут же набегали. Её голос, когда она начала, был хриплым, сломленным. — Мне приснился он, Сонсон. Тэхён. Он… он стрелял в меня. Смотрел пустыми глазами и стрелял. И я… я не могла пошевелиться. Я просто стояла и ждала, когда он убьёт меня. Сони сжала её руки, и её глаза, обычно такие тёплые и беззаботные, сейчас были полны тревоги и сочувствия. — Это был просто сон, Ол, — сказала она тихо. — Он не причинит тебе вреда. Я знаю, он… сложный. Но он не убьёт тебя. — Ты не понимаешь! — выкрикнула Олли, и её голос сорвался. — Я поцеловала его, Сони. Там, на крыше. Он был пьяный, разбитый, он говорил мне… он говорил, что любит меня. Что не может без меня. А я… я поцеловала его. А потом убежала. Потому что испугалась. Испугалась того, что чувствую к нему. Она замолчала, уставившись в одну точку, и из её глаз снова потекли слёзы. — Я ненавижу его, Сонсон. Ненавижу за то, что он сделал со мной. За то, что держит в плену. За то, что угрожал, что душил, что приставлял пистолет. Но когда я вижу его… когда я смотрю в его глаза, я вижу там не монстра. Я вижу человека. Сломленного, отчаявшегося, такого же потерянного, как я. И я… я не могу перестать думать о нём. О том, как он смотрел на меня в ту ночь. О том, как его губы… Она коснулась своих губ, и её голос дрогнул. — Я схожу с ума, Сони. Я разрываюсь между ним и Хёнджином. Хёнджин… он такой тёплый, такой надёжный. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Я могу дышать. Могу быть собой. Он не требует ничего взамен, он просто… есть. И я знаю, что он любит меня. Вижу это по его глазам. И я… я не знаю, что чувствую к нему. Благодарность? Нежность? Или что-то большее? Я не знаю! Она всхлипнула и закрыла лицо руками. — А ещё это проклятое пророчество. «Цветочные рыцари». Амулет, который мне передали. Я — Золотой Голос, Сони. Моя мать была из них. Я должна сделать какой-то выбор, от которого зависит судьба целого клана. А я даже не могу выбрать между двумя мужчинами. Я не знаю, кто я. Я не знаю, чего хочу. Я просто… я просто устала. Она замолчала, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только её прерывистым дыханием и всхлипами. Сони сидела, не двигаясь, и её лицо было бледным, а в глазах стояли слёзы — она плакала вместе с ней, молча, не перебивая. Потом она взяла лицо Олли в свои ладони и заставила её поднять голову. — Посмотри на меня, Ол, — сказала она, и её голос, обычно такой мягкий и щебечущий, сейчас звенел сталью. — Посмотри на меня. Олли подчинилась. Её голубые глаза, покрасневшие и опухшие от слёз, встретились с тёплыми карими глазами Сони. — Ты — Кан Олли, — произнесла Сони, чеканя каждое слово. — Ты — моя сестра. Ты — самая сильная женщина, которую я знаю. И то, что ты сейчас плачешь и не знаешь, что делать, — это не слабость. Это значит, что ты живая. Что у тебя есть сердце. И это прекрасно. Она сделала паузу, вытирая слёзы с её щёк. — Ты не обязана выбирать прямо сейчас. Ни между Тэхёном и Хёнджином. Ни по поводу пророчества. Твоя жизнь — она твоя, и только ты решаешь, что с ней делать. И знаешь что? Ты не одна. У тебя есть я. И что бы ты ни выбрала — я буду рядом. Всегда. Поняла? Олли смотрела на неё, и в её груди, где только что была ледяная, всепоглощающая пустота, начало разливаться тепло. Слабое, робкое, но такое нужное. — Поняла, — прошептала она. Сони улыбнулась сквозь слёзы и притянула её к себе, закутывая в клетчатый плед. — А теперь спи, — сказала она. — Здесь, со мной. Никакие кошмары тебя не достанут. Я их прогоню. Олли свернулась калачиком рядом с ней, чувствуя, как тепло подруги, её размеренное дыхание, её запах — ванильный гель для душа и что-то родное, домашнее — окутывают её. Она закрыла глаза, и впервые за эту бесконечную ночь её сердце забилось чуть ровнее. Она не знала, что будет завтра. Но сегодня, сейчас, она была не одна. А значит, она справится. Со всем.