Голос дьявола

Гримёрная «Рубина» тонула в густом, вязком полумраке, какой бывает только глубокой ночью, когда даже тени устают и ложатся на пол, словно измученные звери. Тусклая лампочка над мутным зеркалом дрожала, отбрасывая на стены желтоватые, неровные блики, и в этом свете лицо Мари — жены Мин Юнги, правой руки главы «Золотой Звезды», женщины, которую боялись даже самые отъявленные головорезы, — казалось вырезанным из старого, потрескавшегося мрамора. Она сидела на продавленном пуфике, закинув ногу на ногу, и курила, стряхивая пепел в пустую банку из-под газировки, которую Олли использовала как импровизированную пепельницу. Дым — горьковатый, с нотками сандала — медленно поднимался к потолку, смешиваясь с привычным запахом пыли, старых духов и въевшегося в каждую поверхность сигаретного дыма. Олли сидела напротив, на краешке стула, и молчала. Она уже научилась не задавать лишних вопросов этой женщине. Если Мари пришла — значит, у неё есть что сказать. И это «что-то», скорее всего, перевернёт её представление о мире. Снова. — Ты когда-нибудь задумывалась, — начала Мари, не глядя на Олли, а уставившись куда-то в тёмный угол, где на стене висела старая афиша с изображением танцовщицы, — почему я, зная всё, что Тэхён делает с тобой, не вытащила тебя отсюда? Почему не аннулировала договор, не отправила тебя с Сони куда-нибудь подальше, где вы были бы в безопасности? Олли вздрогнула. Этот вопрос она задавала себе сотни раз. Особенно в те ночи, когда просыпалась в холодном поту после очередного кошмара с его пустыми глазами и пистолетом, направленным ей в сердце. — Потому что вы видите во мне пользу, — ответила она глухо. — «Золотой Голос». Пешка в вашей игре против «Цветочных рыцарей». Я нужна вам здесь. Мари горько усмехнулась и покачала головой, выпуская тонкую струйку дыма. — Это тоже, — признала она. Вот переработанный, очень подробный и объёмный флэшбек — рассказ Мари для Олли о её знакомстве с Юнги, которое произошло всего пять лет назад, их мучительном пути друг к другу, полном ненависти, убийств и спасения, и о браке, которому всего полтора года. — Мы познакомились пять лет назад, — начала Мари, и её голос, обычно холодный и отстранённый, стал глубже, мягче, словно она погружалась в воспоминания, которые редко кому показывала. — Всего пять лет. Иногда мне кажется, что прошла целая жизнь. А иногда — что это было вчера. Знаешь это чувство? Когда время одновременно тянется, как патока, и летит, как пуля. Она закурила новую сигарету, и огонёк зажигалки на мгновение осветил её лицо — резкие скулы, тонкий нос с лёгкой горбинкой, тёмные глаза, в которых сейчас, в этом тусклом свете гримёрной, плескалось что-то давно забытое, но всё ещё живое. Боль. И нежность. Она выпустила струйку дыма и продолжила, не глядя на Олли, а уставившись куда-то в тёмный угол, где на стене висела старая, выцветшая афиша с изображением танцовщицы. — Мне было двадцать четыре. Я работала в маленьком баре в Итхэвоне — знаешь, такие места, где пахнет дешёвым соджу, жареной курицей и безнадёгой. Я разливала выпивку подвыпившим офисным клеркам, которые приходили туда после работы, чтобы забыться, и выслушивала их пьяные исповеди. У меня не было ни семьи, ни друзей, ни планов на будущее. Мать умерла при родах, отца я никогда не знала — выросла в детском доме, как и ты, как и половина людей в этом проклятом мире. Единственное, что у меня было, — это мечта. Глупая, детская мечта накопить денег и уехать к морю. Я никогда его не видела, только на картинках. Представляла, как буду сидеть на берегу, смотреть на волны и чувствовать, что я свободна. Она горько усмехнулась и покачала головой. — А потом появился он. Мин Юнги. Не тот, кого ты знаешь сейчас — глава «Золотой Звезды», человек, чьё имя заставляет дрожать даже самых отъявленных головорезов, мужчина, который смотрит на мир, словно тот принадлежит ему. Тогда он был другим. Моложе. Голоднее. Злее. Ему было двадцать семь, и он только начинал строить свою империю вместе с братьями. «Золотая Звезда» тогда ещё не была той силой, что сейчас, — они отвоёвывали территорию у «Красной Звезды» и «Чёрной Змеи», каждый день рискуя жизнью, каждый день теряя людей. Он был покрыт шрамами — не только на теле, но и на душе. И он совершенно не умел проигрывать. Он пришёл в тот бар, где я работала, не как гость — как хозяин. Оказалось, что владелец заведения, старик Ким, задолжал «Золотой Звезде» крупную сумму. Он брал деньги на развитие, надеялся раскрутиться, но прогорел. А когда пришло время платить — просто сбежал, оставив всё: и бар, и персонал, и меня. Юнги пришёл, чтобы оценить активы и решить, что делать с этим местом. Я помню тот вечер до мельчайших деталей, Олли. Каждую секунду. На нём был чёрный костюм — дорогой, но сидевший на нём как-то небрежно, словно он не привык к такой одежде и чувствовал себя в ней чужим. Волосы были зачёсаны назад, открывая острые скулы и тяжёлую линию челюсти. И глаза — тёмные, холодные, сканирующие всё вокруг с той особенной, хищной цепкостью, которая заставляла меня внутренне сжиматься. Он двигался, как зверь — плавно, бесшумно, и в каждом его жесте чувствовалась скрытая угроза. Он обошёл бар, заглянул на кухню, проверил бухгалтерские книги — всё молча, не говоря ни слова. Его сопровождали двое: один с тёплой, почти солнечной улыбкой — это был Хосок, я узнала его позже, — и второй, мрачный, с татуировкой змеи на шее, которого я тогда не знала. Они шли за ним, как тени, и молчали. А я стояла за стойкой, вцепившись пальцами в край, и молилась, чтобы он ушёл. Чтобы просто ушёл и оставил меня в покое. Но он не ушёл. Он подошёл к стойке и впервые посмотрел на меня. Не на персонал, не на часть интерьера, которую можно продать или выбросить. На меня. И в его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не интерес, не вожделение — что-то другое. Словно он увидел во мне что-то, чего не видел в других. Что-то, что его задело. Что-то, что он захотел понять. Или сломать. — Ты, — сказал он, и его голос, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал в тишине пустого бара неожиданно громко. — Как тебя зовут? Я сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Мари. Просто Мари. Он кивнул, словно запоминая, и, не сказав больше ни слова, ушёл. Хосок бросил на меня короткий, сочувствующий взгляд и последовал за ним. Дверь закрылась, и я осталась одна в пустом баре, с дрожащими коленями и странным, липким чувством, что моя жизнь только что перевернулась. Навсегда. На следующий день мне сообщили, что бар теперь принадлежит «Золотой Звезде». А я — вместе с долгом заведения — перехожу под их управление. Меня перевели в «Оникс». Тогда это было не роскошное казино, которое ты, возможно, видела мельком, а тёмный, сырой подвал, где пахло плесенью, дешёвым алкоголем и отчаянием. Низкие потолки давили на плечи, тусклые лампы мигали, а за карточными столами сидели люди, проигравшие всё, что у них было, но не способные остановиться. Меня посадили за стойку бара — разливать виски этим несчастным и улыбаться, когда они, пьяные и жалкие, хватали меня за руки или пытались заглянуть в вырез блузки. Я ненавидела это место. Ненавидела каждую секунду, проведённую там. И больше всего я ненавидела его. Мин Юнги. Он приходил каждый вечер. Не играл, не пил — просто садился в тени, в самом тёмном углу, и смотрел. На меня. Я чувствовала его взгляд кожей, даже когда не видела его. Он был тяжёлым, давящим, прожигающим насквозь. Он следил за каждым моим движением — как я наливаю виски, как улыбаюсь гостям, как поправляю волосы. Это сводило меня с ума. Я не понимала, чего он хочет. Зачем он это делает. Почему просто не оставит меня в покое. Однажды я не выдержала. Это был особенно паршивый вечер: один из гостей, жирный, потный мужчина с сальным взглядом, схватил меня за запястье, когда я ставила перед ним стакан, и попытался притянуть к себе. Я вырвалась, но он успел разорвать рукав моей блузки и оставить синяк на руке. Я стояла за стойкой, дрожа от унижения и ярости, и тут подошёл он. Юнги. Не для того, чтобы утешить или защитить. Он просто подошёл, чтобы заказать виски. Как будто ничего не произошло. Как будто меня только что не лапал какой-то урод прямо у него на глазах. Я не помню, как схватила стакан. Просто в какой-то момент он оказался в моей руке, а в следующую секунду его содержимое — дешёвый, обжигающий виски — летело в лицо Мин Юнги. В баре повисла мёртвая тишина. Даже картёжники за столами замерли. Все смотрели на нас. Юнги стоял, и виски стекало по его лицу, по дорогому пиджаку, капало на пол. Он не пошевелился. Не закричал. Не ударил меня. Только медленно, очень медленно поднял руку и вытер лицо рукавом. А потом посмотрел на меня. И в его глазах — тёмных, холодных, — не было ни ярости, ни ненависти. Только что-то похожее на интерес. И на… боль? Я не поняла тогда. Не хотела понимать. — Ты отрабатываешь долг, Мари, — произнёс он, и его голос был ровным, лишённым эмоций. — Не забывайся. Он развернулся и ушёл. А я осталась стоять, сжимая пустой стакан, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он сделал со мной. За то, что отнял мою свободу. За то, что смотрел на меня, как на вещь. Но в ту ночь, лёжа в своей убогой съёмной каморке и глядя в потолок, я не могла заснуть. Я прокручивала в голове его взгляд. И не могла понять, почему мне так больно. На следующий день меня перевели в VIP-зал. Обслуживать самых важных гостей «Оникса» — политиков, бизнесменов, глав других кланов. Это было повышение, но я знала: он сделал это не для того, чтобы наградить меня. Он сделал это, чтобы наказать. VIP-зал был местом, где женщины были не просто официантками или барменшами — они были частью интерьера. Украшением. Игрушками. Гости смотрели на нас как на товар, который можно купить или взять силой, если хватит денег и влияния. Юнги бросил меня в этот ад, чтобы сломать. Или чтобы проверить. Я до сих пор не знаю. Так началась наша война. Мы грызлись каждый день, Олли. Он находил любой повод, чтобы придраться: то юбка слишком короткая, то улыбка недостаточно фальшивая, то я слишком долго смотрю на кого-то из гостей, то, наоборот, недостаточно любезна. Я огрызалась в ответ, не боясь ни его власти, ни его репутации. Я говорила ему в лицо всё, что думала: что он чудовище, что он разрушает всё, к чему прикасается, что он никогда не будет счастлив, потому что не умеет чувствовать. Он выслушивал меня с каменным лицом, а потом разворачивался и уходил. Но на следующий день всё повторялось. И всё же… всё же иногда он делал что-то, что сбивало меня с толку. Что заставляло сомневаться в моей ненависти. Однажды я порезала руку осколком разбитого бокала. Ничего серьёзного, но кровь текла сильно, и я, ругаясь сквозь зубы, пыталась остановить её салфеткой. Он появился из ниоткуда — как всегда, бесшумно, словно призрак. Молча взял мою руку, осмотрел порез и, не говоря ни слова, достал из кармана чистый платок. Сам перевязал мне рану. Его пальцы — те самые, что убивали людей, что держали оружие, что ломали кости, — были удивительно тёплыми и осторожными. Они едва касались моей кожи, но от этих прикосновений по моему телу бежали мурашки. Он закончил, отпустил мою руку и, не поднимая глаз, сказал: «Будь осторожнее». И ушёл. А я осталась стоять, прижимая к груди перевязанную руку, и чувствовала, как внутри что-то рушится. В другой раз я заболела. Ничего серьёзного — обычная простуда, но с температурой и кашлем. Я не вышла на смену, и на следующий день, когда я лежала в своей каморке, умирая от жара и одиночества, в дверь постучали. Я открыла и увидела на пороге незнакомого мужчину с врачебным чемоданчиком. «Господин Мин прислал», — только и сказал он. Врач осмотрел меня, оставил лекарства и ушёл, не взяв ни копейки. А вечером, когда я, обессиленная, снова провалилась в сон, кто-то оставил у моей двери пакет с горячей едой и запиской. Там было всего два слова, написанных чужим, незнакомым почерком: «Выздоравливай». Я смотрела на эту записку и не знала, плакать мне или смеяться. Ким Юнги, человек-лёд, человек-пустота, прислал мне врача и еду. Но сам не пришёл. Не сказал ни слова. А потом случилось то, что изменило всё. Один из гостей VIP-зала — важный, богатый, привыкший получать всё, что захочет, — положил на меня глаз. Его звали Хван, он был кем-то вроде теневого инвестора, крутился в высших кругах и считал, что ему позволено всё. Он предлагал Юнги огромные деньги, чтобы выкупить мой контракт. Хотел сделать меня своей игрушкой. Юнги отказал. Резко, грубо, не объясняя причин. Хван не привык к отказам. Он решил взять меня силой. Он подстерёг меня после смены, в тёмном переулке за «Ониксом». Я даже не успела закричать — он зажал мне рот рукой и потащил вглубь переулка, подальше от света фонарей. От него разило дорогим одеколоном и перегаром. Он прижал меня к холодной кирпичной стене и начал рвать на мне одежду, его руки шарили по моему телу, а я отбивалась, царапалась, кусалась, но он был сильнее. Он уже повалил меня на землю, уже навалился сверху, и я чувствовала, как асфальт впивается в спину, как его мерзкое дыхание обжигает лицо, как внутри разрастается ледяной, всепоглощающий ужас. Я думала, что это конец. Что сейчас он сделает со мной то, чего я боялась больше всего, и я никогда не смогу забыть, никогда не смогу отмыться. И тогда появился он. Юнги. Он возник словно из ниоткуда — бесшумно, как всегда, но в этот раз в его глазах не было привычной пустоты. В них горел такой огонь, какого я никогда не видела ни у одного человека. Дикий, животный, первобытный. Он схватил Хвана за шкирку и отшвырнул от меня, словно тот ничего не весил. А потом начал бить. Не просто бить — убивать. Голыми руками. Он бил его снова и снова, даже когда тот перестал сопротивляться, даже когда его лицо превратилось в кровавое месиво, даже когда он перестал дышать. Он бил и бил, и с каждым ударом из его груди вырывался звук — низкий, утробный, похожий на рычание раненого зверя. Я лежала на холодном асфальте, в разорванной одежде, и смотрела. Не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд. Я видела, как человек, которого я ненавидела, превращается в монстра. Ради меня. Когда всё закончилось, он замер над телом, тяжело дыша. Его руки были по локоть в крови. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах — тёмных, безумных — я увидела не триумф. Страх. Он боялся. Не того, что сделал. А того, что опоздал. Что потерял меня. Он подошёл ко мне, опустился на колени прямо в лужу крови и грязи, и протянул мне руку. Я взяла её. Его пальцы были горячими, липкими от чужой крови, но я вцепилась в них, как в единственный якорь в этом кошмаре. Он поднял меня на ноги, заглянул в мои глаза, и я ждала. Ждала, что он скажет хоть что-то. Что объяснит. Что утешит. Он сказал: «Ты никто, Мари. Просто вещь, за которую я заплатил. И я не позволю никому портить моё имущество». Я ударила его. По лицу, со всей силы. Он даже не пошатнулся. Только усмехнулся — криво, горько, — и ушёл, оставив меня одну в переулке, с трупом у ног и с сердцем, разбитым вдребезги. А через три месяца «Красная Звезда» похитила его. Это была ловушка, Олли. Они заманили его на встречу, обещая перемирие, и схватили. Его держали где-то на окраине Сеула, в заброшенном складе, и пытали. Несколько дней. Я узнала об этом случайно, подслушав разговор Хосока и Чонгука в «Ониксе». Они планировали операцию по спасению, но она была рискованной, почти самоубийственной. У «Красной Звезды» было больше людей, больше оружия, и они ждали нападения. Братья могли погибнуть все до одного. Я не могла ждать. Я знала, где его держат — один из охранников «Красной Звезды» был моим должником, ещё с тех времён, когда я работала в баре и он проиграл мне в карты больше, чем мог себе позволить. Я пришла к нему, напомнила о долге, и он провёл меня внутрь. Юнги был в подвале. Прикованный цепями к стене, избитый, окровавленный, с заплывшим глазом и разбитыми губами. Но живой. Когда он увидел меня, в его единственном открытом глазу промелькнуло что-то, чего я никогда раньше не видела. Удивление. И страх. Не за себя — за меня. Я освободила его, и мы выбирались вместе, отбиваясь от охранников. Я убила троих в ту ночь. Своими руками. Тем самым ножом, который до сих пор ношу в клатче. И когда мы наконец вырвались, когда он, обессиленный, рухнул на землю за воротами их базы, я склонилась над ним и сказала: «Теперь мы квиты. Ты спас меня — я спасла тебя. Я больше ничего тебе не должна». Он посмотрел на меня — избитый, грязный, с разбитыми губами, — и вдруг улыбнулся. По-настоящему. Впервые за всё время, что я его знала. — Ты никогда ничего мне не была должна, Мари, — прошептал он. — Я просто не умел сказать тебе это по-другому. Вот так всё и началось. Не с признаний в любви, не с цветов и свиданий. С крови, долгов и молчаливых взглядов. С ненависти, которая оказалась лишь ширмой для чего-то гораздо более сильного. Мы поженились полтора года назад. Это была скромная церемония, только братья и несколько самых близких людей. Никакой прессы, никакой помпы. Юнги надел мне на палец кольцо — простое, серебряное, с крошечным бриллиантом, — и сказал: «Ты — единственное, что имеет для меня значение. Прости, что я так долго не мог этого сказать». Я плакала. Впервые за много лет. Мари замолчала. Затушила сигарету и посмотрела на Олли. В её тёмных глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас стояли слёзы — редкие, скупые, которые она не стеснялась показывать. — Я рассказываю тебе это, Олли, не для того, чтобы развлечь, — сказала она тихо. — А для того, чтобы ты поняла: Тэхён — не монстр. Он такой же, как Юнги. Он не умеет любить иначе, чем через боль и контроль. Он будет убивать за тебя, а потом говорить, что ты — никто. Он будет избегать тебя, потому что боится той власти, которую ты имеешь над ним. Он будет срываться, пить, разрушать себя — и всё это из-за тебя. Потому что ты — единственное, что имеет для него значение. Она сделала паузу, взяла Олли за руку и сжала её. — Но это не значит, что ты должна терпеть. Не значит, что ты должна ждать, пока он научится. Ты имеешь право на счастье. С ним или без него — решать только тебе. Я просто хочу, чтобы ты знала: то, что между вами, — настоящее. И оно стоит того, чтобы за него бороться. Если ты сама этого захочешь. Олли смотрела на неё, и по её щекам текли слёзы — тихие, беззвучные. Она думала о Тэхёне. О его пьяных, полных боли глазах на крыше. О его избегании, которое ранило её сильнее любых угроз. О его руках, которые убивали, но которые она помнила тёплыми и осторожными, когда он однажды, сам того не заметив, поправил выбившуюся прядь её волос. — Что мне делать? — прошептала она. Мари улыбнулась — грустно, мудро. — Жить, Олли. Просто жить. И слушать своё сердце. Оно умнее, чем ты думаешь. Она поднялась и, не прощаясь, вышла из гримёрки, оставив Олли одну — с её мыслями, её страхами и её надеждами. А за окном, над ночным Сеулом, занимался серый, безрадостный рассвет. Но Олли, глядя на него, впервые за долгое время почувствовала, что тьма не вечна. Что даже после самой долгой ночи наступает утро. И что у неё есть выбор. Всегда был. Смена в «Рубине» закончилась поздно, как всегда. Гости разошлись, оставив после себя приторный запах дорогих духов, сигарного дыма и чего-то неуловимо липкого, что всегда витало в воздухе этого места. Олли стояла за кулисами, устало разминая затёкшие плечи, когда мимо прошёл Феликс — со своим неизменным рюкзаком, из которого торчали ноты, и с растрёпанными после долгого вечера светлыми волосами. Он выглядел вымотанным, но на его губах, как всегда, играла лёгкая, чуть застенчивая улыбка. — Тяжёлый вечер, — сказал он, останавливаясь рядом. — Ты как, Олли? Выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Или Тэхён. Что, в общем-то, одно и то же. Она фыркнула, но улыбка вышла кривой и усталой. — Примерно так и есть. Слушай, Феликс… Ты не занят сейчас? Может, зайдёшь к нам? Мы с Сони живём тут недалеко. Посидим, выпьем соджу. Ты расскажешь, как вообще оказался в этом дурдоме. А то я тут уже сколько работаю, а о тебе почти ничего не знаю. Кроме того, что ты гениально играешь и у тебя голос, как у ангела, сошедшего с небес, чтобы мучить грешников. Феликс рассмеялся — звонко, искренне, и его глаза, обычно такие спокойные, засияли. — Голос ангела, мучающего грешников? Звучит как название для альбома. Ладно, уговорила. Только если ты обещаешь не смеяться над моим корейским. Я всё ещё путаю падежи, когда выпью. — Договорились, — улыбнулась Олли, и впервые за этот вечер её улыбка была почти настоящей. Квартира встретила их привычным запахом старой мебели, ванильного геля для душа Сони и чего-то неуловимо домашнего. Сони, услышав, что у них гость, тут же развила бурную деятельность: сбегала в круглосуточный магазин за закусками, притащила с кухни три пузатые рюмки и бутылку соджу, которую они с Олли берегли для особого случая. Теперь, видимо, этот случай настал. Они устроились на полу, вокруг низкого журнального столика, подстелив плед и подушки. За окном моросил всё тот же бесконечный ноябрьский дождь, но здесь, в этой крошечной гостиной, освещённой лишь тусклым торшером и гирляндой, которую Сони повесила ещё месяц назад, было тепло и уютно. Олли разлила соджу по рюмкам, и они выпили первую — обжигающую, сладковатую, разливающуюся теплом по телу. — Ну, — сказала Сони, подперев щёку рукой и глядя на Феликса с искренним любопытством, — рассказывай. Как такой ангел, как ты, оказался в таком аду, как «Рубин»? Феликс усмехнулся, покрутил рюмку в пальцах и, глядя куда-то в тёмное окно, начал рассказывать. — Я родился в Австралии. В Сиднее. Мои родители — корейцы, которые эмигрировали туда ещё до моего рождения. У нас был небольшой ресторанчик, мама готовила, папа встречал гостей. Я рос, бегал по пляжу, играл в футбол, учился в обычной школе. Всё было… нормально. Скучно, но нормально. А потом, когда мне было шестнадцать, родители погибли. Авария. Пьяный водитель на встречной полосе. Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Сони тихо ахнула и прикрыла рот ладошкой. Олли молчала, только её пальцы чуть крепче сжали рюмку. — Меня отправили в Корею, к родственникам, которых я никогда не видел, — продолжил Феликс, и его голос стал глуше. — Дальние родственники, троюродная тётя. Она была… не очень рада. У неё своих детей трое, а тут ещё я, подросток, который едва говорит по-корейски и постоянно всё путает. Она меня не обижала, нет. Просто… я был чужим. Лишним. Я прожил у неё два года, а потом, как только мне исполнилось восемнадцать, собрал вещи и ушёл. Снял крошечную комнатушку в Каннаме и начал играть на улице. На пианино, которое стояло в холле общежития, и иногда — на вокзале, где было старое, расстроенное пианино. Играл, чтобы не сойти с ума. Чтобы помнить, кто я. Он сделал паузу, отпил соджу и продолжил: — А потом меня услышал Тэхён. Олли вздрогнула при этом имени, но промолчала. — Он проходил мимо, когда я играл на вокзале. Остановился, послушал. А потом подошёл и сказал: «У тебя талант. Я могу дать тебе работу. Но ты должен понимать, куда идёшь». Я понимал. Вернее, думал, что понимал. Он привёл меня в «Рубин», показал сцену, старый «Стейнвей», и сказал: «Будешь играть здесь. Плачу хорошо. Но если хоть раз предашь — убью». Я согласился. Не потому, что не боялся. А потому, что мне было всё равно. Я думал, что моя жизнь уже кончилась, и какая разница, где играть — на вокзале или в борделе. Он замолчал, и его пальцы, лежащие на колене, чуть дрожали. Сони, не выдержав, пересела ближе и положила свою ладонь поверх его. Феликс вздрогнул, но не отдёрнул руку. — А потом появилась ты, Олли, — сказал он, поднимая на неё глаза. — И я впервые за долгое время почувствовал, что могу с кем-то поговорить. Что я не один. Ты не смотришь на меня как на пустое место, как на мебель. Ты слушаешь. И это… это много для меня значит. Олли сглотнула ком в горле и, не зная, что сказать, просто потянулась и сжала его вторую руку. — Ты не один, Феликс, — тихо сказала она. — Мы с Сони — мы теперь твоя семья. Если ты, конечно, не против дружить с двумя сумасшедшими девицами, у которых вечно проблемы. Феликс рассмеялся, и в его смехе слышалось облегчение. — Я только за. У меня никогда не было сестёр. Но, кажется, теперь есть. Две. Они выпили ещё. Ещё и ещё. Соджу лилась рекой, закуски исчезали с тарелок, а разговоры становились всё более откровенными и бессвязными. Сони рассказывала о детдоме, о том, как Олли защитила её от старших девочек и как они с тех пор не расставались. Феликс — о том, как впервые сел за пианино в пять лет и как его мама плакала, слушая его игру. Олли — о «Самурае», о том, как училась драться и как впервые убила человека, защищая Сони. Это признание повисло в воздухе, но никто не осудил. Только Сони крепче прижалась к ней плечом, а Феликс посмотрел с пониманием. В какой-то момент Сони, захмелевшая и раскрасневшаяся, уснула прямо на полу, положив голову на свёрнутый плед. Олли и Феликс переглянулись и, не сговариваясь, улыбнулись. — Я отнесу её на диван, — сказала Олли, поднимаясь и пошатываясь. — Давай помогу, — Феликс встал, и вместе они, смеясь и шикая друг на друга, перетащили спящую Сони на диван, укрыли пледом и подоткнули края. Потом они стояли в прихожей, и Олли, прислонившись к косяку, смотрела на Феликса. В тусклом свете его лицо казалось совсем юным, почти мальчишеским, но в глазах была та самая, знакомая ей глубина — глубина человека, который пережил слишком много для своего возраста. — Спасибо, что пришёл, — сказала она. — И что рассказал. Мне это было нужно. Наверное. Феликс улыбнулся и, помедлив, легко коснулся её плеча. — Тебе спасибо, что позвала. И помни: что бы ни случилось, у тебя есть мы. Я и Сони. Ты не одна, Олли. Никогда не была. Он ушёл, тихо притворив за собой дверь, а Олли ещё долго стояла в прихожей, прижавшись лбом к холодной стене, и чувствовала, как внутри, где раньше была только ледяная пустота, разливается слабое, робкое, но такое нужное тепло. У неё была семья. Не по крови — по духу. И это было единственное, что имело значение.