Голос дьявола

Коридор «Рубина» в этот час был пуст и тих — та особенная, вязкая тишина, которая наступает после закрытия, когда последние гости ушли, унося с собой аромат дорогого алкоголя и приторных духов, а персонал ещё не начал уборку. Олли шла к гримёрке, чувствуя, как гулко отдаются её шаги в узком пространстве, и мысли её были далеко — там, на крыше, под холодным ноябрьским небом, где она поцеловала его и сбежала. Она думала о Тэхёне так часто, что это стало почти физической болью. Он избегал её. Уже который день. Проходил мимо, глядя куда-то сквозь, и его лицо было каменной маской, лишённой каких-либо эмоций. Только желваки на скулах да пальцы, сжатые в карманах в кулаки, выдавали его истинное состояние. И каждый раз, когда она видела его — пусть даже мельком, пусть даже его профиль, исчезающий за поворотом, — у неё внутри всё обрывалось и падало в какую-то бездонную, ледяную пропасть. Сегодня она столкнулась с ним лицом к лицу. Буквально. Выходила из гримёрки, поправляя на ходу волосы, и не заметила его, пока не врезалась в твёрдую грудь. Подняла глаза — и замерла. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела, запах его одеколона — древесный, терпкий, с едва уловимой ноткой виски, — и видела каждую чёрточку его лица: резкие скулы, тени под глазами, потрескавшиеся губы. Он не спал. Это было видно по его осунувшемуся, бледному лицу, по воспалённым, покрасневшим белкам глаз. Он смотрел на неё — не сквозь, а прямо, — и в его взгляде на долю секунды промелькнуло всё: боль, отчаяние, голод, страх, нежность. А потом он надел свою ледяную маску, отступил на шаг и, не сказав ни слова, прошёл мимо, едва не задев её плечом. Олли осталась стоять в пустом коридоре, прижав руку к груди, где бешено колотилось сердце, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — горячие, злые, отчаянные. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он с ней делал. За то, что заставлял её чувствовать. За то, что она не могла его забыть, не могла вырвать из сердца, как занозу. И она ненавидела себя — за эту слабость. Ей нужно было поговорить с кем-то. Не с Сони — та, конечно, выслушает, обнимет, скажет, что всё будет хорошо, но Олли нужно было не утешение. Ей нужен был совет. Взгляд со стороны. Кто-то, кто понимает этот мир, кто сам прошёл через подобное. Мари. Она не раздумывала. Схватила пальто, сумку и выскочила из «Рубина» через служебный выход. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, выбивая слёзы, но она почти не заметила. Ноги сами несли её знакомым маршрутом — через пустынные, залитые желтоватым светом фонарей улицы, мимо спящих витрин и редких прохожих, кутающихся в воротники. Она знала, где живёт Мари. Юнги однажды упоминал, а Хосок как-то обмолвился, что они снимают пентхаус в одном из элитных комплексов в центре, но Мари часто задерживается в своём личном кабинете при «Ониксе». Туда Олли и направилась. «Оникс» — казино Мин Юнги — в этот ночной час сиял огнями, словно драгоценный камень в оправе из тёмного бархата. Олли вошла через служебный вход, показав охраннику пропуск, который ей когда-то выдала Мари «на всякий случай», и поднялась на лифте на верхний этаж. Там, в конце длинного, устланного ковровой дорожкой коридора, находился кабинет Мари — не роскошный, как у Юнги, а функциональный, почти аскетичный: светлые стены, минимум мебели, большой письменный стол, заваленный бумагами, и несколько мониторов на стене, транслирующих виды казино. Мари была там. Сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и просматривала какие-то отчёты. На ней был строгий брючный костюм тёмно-синего цвета, волосы собраны в низкий хвост, а на губах — ни следа косметики. Она выглядела уставшей, но собранной. Услышав стук в дверь, она подняла голову, и в её тёмных глазах мелькнуло удивление, которое быстро сменилось пониманием. — Олли, — произнесла она, откладывая бумаги. — Проходи. Я ждала, что ты придёшь. Рано или поздно. Олли шагнула внутрь, чувствуя, как ноги вдруг стали ватными. Она опустилась на стул напротив Мари и, не зная, с чего начать, просто молчала, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Мари не торопила. Она достала из ящика стола бутылку виски и два стакана, плеснула понемногу, один пододвинула Олли. Та взяла стакан обеими руками, сделала глоток — жидкость обожгла горло, но принесла странное, горьковатое успокоение. — Он снова прошёл мимо, — наконец выдавила Олли, и её голос прозвучал глухо, сломленно. — Как будто я пустое место. Как будто ничего не было. Той ночи на крыше. Поцелуя. Ничего. Я не могу так больше, Мари. Я схожу с ума. Мари слушала, не перебивая, и в её глазах читалось сочувствие — то самое, редкое, которое она позволяла себе только с теми, кого считала достойными. — Он боится, — сказала она тихо. — Так же, как боялся Юнги. Боится той власти, которую ты имеешь над ним. Боится, что ты его отвергнешь. Боится, что он тебя сломает. И от этого страха он делает единственное, что умеет, — отталкивает. Убегает. Прячется за ледяной маской. Это не делает его правым. Но это объясняет его поведение. Олли горько усмехнулась и покачала головой. — Я не об этом пришла говорить, — сказала она, и её голос дрогнул. — Вернее, не только об этом. Есть кое-что ещё. То, о чём я никому не рассказывала. Даже Сони. Вернее, рассказывала, но не всё. Она поставила стакан на стол и, помедлив, достала из-под ворота блузки амулет. Нефритовый кулон с цветущей сакурой тускло блеснул в свете настольной лампы. Мари перевела взгляд на него, и её бровь чуть приподнялась — единственный признак удивления. — Это фамильный амулет «Хваран», — произнесла она, и в её голосе не было вопроса. — Я видела такой однажды. Очень давно. У одной женщины, которая называла себя Хранительницей. Олли вздрогнула, услышав это слово. — Вы знаете её? — спросила она, подаваясь вперёд. — Не лично, — покачала головой Мари. — Но я слышала о ней. Она — одна из старейшин «Цветочных рыцарей». Хранительница Знания. Та, кто помнит все пророчества, все легенды, все имена. Она редко покидает их убежище. Если она вышла на контакт с тобой — значит, всё серьёзно. Очень серьёзно. Олли сглотнула и, глядя на амулет, начала рассказывать. Сначала сбивчиво, путаясь в словах, потом всё ровнее, по мере того как выплёскивала из себя этот кошмар. Она рассказала о том вечере, когда возвращалась домой после смены и почувствовала слежку. О женщине, которая вышла к ней из тени в переулке — высокой, закутанной в тёмное пальто, с алой нитью на шее. О её голосе, низком и мелодичном, которым она говорила о пророчестве, о «Золотом Голосе», о матери Олли — Кан Ынджу, которая была одной из лучших воительниц «Хваран» и сбежала, чтобы защитить дочь. — Она сказала, что я должна сделать выбор, — прошептала Олли, и её голос сорвался. — Принять то, кто я есть, и позвонить им. Или пророчество решит мою судьбу без меня. И этот путь будет самым тёмным. Для меня, для них, для всех, кто мне дорог. Она замолчала, уставившись на амулет, который всё ещё сжимала в руке. Нефрит был тёплым, почти горячим, и от него исходило странное, успокаивающее тепло, которое разливалось по её телу, словно кто-то невидимый держал её за руку. — А потом была другая женщина, — продолжила она. — Моложе. Она передала мне этот амулет. Сказала, что он принадлежал моей матери. Что она оставила его, когда бежала, потому что знала: однажды он понадобится мне. И когда я взяла его в руки… я почувствовала что-то. Видение. Или воспоминание. Я не знаю. Запах цветущей сакуры, женский смех, чьи-то руки, застёгивающие цепочку на моей шее. И голос, шепчущий: «Ты — моя дочь. Ты — надежда. Ты — Золотой Голос». Она подняла глаза на Мари. По её щекам текли слёзы, но она даже не замечала их. — Я не знаю, что мне делать, Мари. Я не просила этого. Не хотела. Я просто хотела быть обычной. Петь, жить, защищать Сони. А теперь за мной охотится древний клан убийц, я — какое-то проклятое пророчество, и от моего выбора зависит судьба людей, которых я даже не знаю. И ещё этот амулет. Он… он живой. Я чувствую его. Он словно зовёт меня. Куда — не знаю. Она замолчала, и в кабинете повисла тишина, нарушаемая только её прерывистым дыханием и гулом вентиляции. Мари долго смотрела на неё, не произнося ни слова. В её тёмных глазах отражался свет лампы, и Олли не могла прочитать в них ни осуждения, ни жалости. Только холодный, просчитанный интерес и что-то ещё — может быть, сочувствие. — Ты правильно сделала, что пришла ко мне, — наконец произнесла Мари, и её голос был спокойным, ровным. — Я не знаю ответов на все твои вопросы, Олли. Я не «Цветочный рыцарь». Я не знаю, что именно скрывается за этим пророчеством и какой выбор тебе предстоит сделать. Но я знаю одно: ты не обязана решать это прямо сейчас. И ты не обязана решать это одна. Она подалась вперёд и взяла Олли за руку — ту самую, что сжимала амулет. Её пальцы были прохладными, но прикосновение — твёрдым, уверенным. — Ты — Кан Олли, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты сильная, умная, и у тебя есть люди, которые тебя любят. Сони. Хёнджин. Феликс. Даже Тэхён, хоть он и выражает это самым идиотским образом. И я. Ты не одна. И что бы ни случилось дальше, помни: пророчество — это не приговор. Это возможность. Твой выбор. И только ты решаешь, кем тебе быть. Не «Хваран», не твоя мать, не древние легенды. Ты. Она отпустила её руку и откинулась на спинку кресла. — А пока… я предлагаю тебе выпить ещё. И рассказать мне всё, что ты помнишь об этой Хранительнице. Каждую деталь. Её лицо, голос, запах, слова. Всё, что сможешь. Я попробую навести справки через свои каналы. Может быть, удастся узнать что-то ещё. А потом мы вместе решим, что делать дальше. Олли смотрела на неё, и в её груди, где только что была ледяная, всепоглощающая пустота, начало разливаться слабое, робкое тепло. Она не была одна. У неё была Мари. У неё была Сони. У неё были люди, готовые её поддержать. И это, наверное, было единственное, что сейчас имело значение. — Спасибо, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Спасибо, что слушаете. Что не считаете меня сумасшедшей. Мари усмехнулась и плеснула ещё виски в оба стакана. — Я замужем за Мин Юнги, Олли. Я видела вещи и пострашнее древних пророчеств. И поверь, сумасшествие — это не то, что с тобой происходит. Это просто жизнь. Сложная, грязная, непредсказуемая. Но твоя. И ты с ней справишься. Я знаю. Они чокнулись стаканами и выпили. А за окном, над ночным Сеулом, занимался серый, безрадостный рассвет. Но Олли, глядя на него сквозь стекло, впервые за долгое время не чувствовала отчаяния. Только усталость. И странную, горьковатую надежду. Квартира Ким Тэхёна встретила их запахом. Ещё в подъезде, на подходе к двери, Чонгук почувствовал его — кислый, затхлый дух застарелого перегара, смешанный с чем-то сладковатым, тошнотворным, как гниющие фрукты. Он переглянулся с Чимином, и тот, обычно улыбчивый и лёгкий, сейчас был мрачен, как грозовая туча. Его пухлые губы были сжаты в тонкую линию, а между бровей залегла глубокая складка. Они не договаривались о том, что придут сюда вместе. Просто столкнулись в коридоре «Аметиста», обменялись парой фраз, и оба поняли: так дальше продолжаться не может. Тэхён не появлялся уже который день. Не отвечал на звонки, не открывал двери, и единственным признаком того, что он ещё жив, были редкие сообщения от его домработницы, которая приходила раз в три дня, молча убирала пустые бутылки и так же молча уходила. Чонгук нажал на звонок — длинно, настойчиво. Тишина. Он нажал ещё раз, потом ещё, и когда уже собирался вышибать дверь плечом, за ней послышалось шарканье. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась на цепочке, и в щели показалось лицо Тэхёна. Вернее, то, что от него осталось. Чонгук видел брата в разных состояниях. Видел его окровавленным после боёв, избитым после допросов, уставшим после многочасовых операций. Но таким — никогда. Тэхён был похож на призрака. Лицо, обычно такое красивое в своей холодной, хищной отстранённости, сейчас было серым, осунувшимся, с глубокими, почти чёрными тенями под воспалёнными, покрасневшими глазами. Скулы заострились так, что, казалось, вот-вот прорвут тонкую, бледную кожу. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь. Волосы, грязные и спутанные, свисали неопрятными прядями, закрывая пол-лица. Он был одет в мятую, несвежую рубашку, расстёгнутую до середины груди, и домашние штаны, и от него разило так, словно он не мылся неделю. А может, и дольше. — Чонгук? — голос его был хриплым, надтреснутым, словно он долго кричал или, наоборот, молчал целую вечность. — Какого чёрта? — Открывай, — коротко бросил Чонгук, и в его голосе не было ни просьбы, ни вопроса. Только сталь. Тэхён моргнул, словно пытаясь сфокусироваться, и перевёл взгляд на стоящего за спиной Чонгука Чимина. Тот смотрел на него с плохо скрываемым ужасом, смешанным с яростью. — Тэ, — произнёс Чимин, и его голос дрогнул. — Открой дверь. Пожалуйста. Что-то в этом «пожалуйста», произнесённом человеком, который редко просил, заставило Тэхёна подчиниться. Он снял цепочку и отступил вглубь прихожей, позволяя им войти. Чонгук шагнул внутрь первым и замер на пороге, оглядывая открывшуюся картину. Квартира Тэхёна, обычно стерильно-чистая, почти аскетичная, сейчас напоминала поле боя. Или, точнее, дно бутылки. В гостиной царил полумрак — шторы были наглухо задёрнуты, не пропуская ни лучика дневного света, — и в этом полумраке повсюду, на каждой поверхности, громоздились бутылки. Виски, в основном. Пустые, полупустые, опрокинутые, они стояли на журнальном столике, на полу, на подоконнике, даже на книжных полках, потеснив редкие тома. Рядом с диваном, на смятом пледе, валялась перевёрнутая пепельница, и пепел рассыпался по светлому ворсу ковра серыми, грязными пятнами. В углу, у стены, темнело разбитое стекло — кажется, остатки стакана, который он швырнул в порыве ярости или отчаяния. Воздух был спёртым, пропитанным запахом перегара, застарелого табачного дыма и чего-то ещё — затхлого, кислого, как в комнате, которую никогда не проветривают. Чимин, вошедший следом, молча обвёл всё это взглядом и присвистнул. — Тэхён, — произнёс он, и в его голосе не было ни осуждения, ни насмешки. Только горечь. — Что ты с собой сделал? Тэхён, стоявший посреди этого разгрома, пожал плечами. Движение вышло вялым, безразличным. — Живу, — ответил он, и в этом слове было столько пустоты, что Чонгуку стало не по себе. Он подошёл к окну и резко, одним рывком, раздвинул шторы. Серый, пасмурный свет ноябрьского дня ворвался в комнату, обнажая каждую пылинку, каждое пятно, каждую пустую бутылку. Тэхён зажмурился и отвернулся, прикрывая глаза рукой, словно свет причинял ему физическую боль. — Какого чёрта вы пришли? — спросил он, и в его голосе прорезалось раздражение — первая живая эмоция за всё время. — У меня всё в порядке. Валите. — В порядке? — переспросил Чонгук, и его голос, низкий и опасный, заставил Тэхёна вздрогнуть. — Ты называешь это «в порядке»? Ты не выходишь из квартиры вторую неделю. Ты не отвечаешь на звонки. Ты не появляешься на совещаниях. Юнги уже готов лично приехать и вытащить тебя за шкирку. Ты срываешь подготовку к гала-вечеру. Ты выглядишь как труп, от тебя разит, как от помойки, и ты говоришь, что у тебя всё в порядке?! Он сделал шаг к Тэхёну, и тот, несмотря на своё обычное бесстрашие, инстинктивно отступил. — Ты срываешься, Тэ, — продолжил Чонгук, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты разрушаешь себя. И ради чего? Ради девчонки, которая, между прочим, тоже сходит с ума из-за тебя? При упоминании Олли Тэхён замер. Его лицо, только что бывшее маской безразличия, исказилось — боль, ярость, отчаяние, всё смешалось в одну гримасу. Он схватил со стола первую попавшуюся бутылку — пустую, слава богу, — и швырнул её в стену. Стекло разлетелось вдребезги, осколки брызнули во все стороны, но Чонгук даже не моргнул. — Не смей, — прошипел Тэхён, и его голос сорвался на крик. — Не смей говорить о ней! Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, каково это — хотеть кого-то так, что готов убить любого, кто на неё посмотрит! Каково это — знать, что ты её не достоин! Что ты — чудовище, которое только разрушает всё, к чему прикасается! Она… она поцеловала меня, Чонгук. А потом убежала. И я не знаю, что мне делать! Я не знаю, как её вернуть! Я не знаю, как без неё дышать! Он замолчал, тяжело дыша, и его плечи затряслись. Чонгук и Чимин переглянулись. Чимин сделал шаг вперёд и, не говоря ни слова, положил руку на плечо Тэхёна. Тот вздрогнул, но не сбросил её. — Тэ, — тихо сказал Чимин, и его голос был мягким, почти ласковым. — Мы знаем. Мы всё знаем. Мы видели, как ты на неё смотришь. Видели, как она на тебя смотрит. Это не секрет. И мы пришли не для того, чтобы осуждать тебя. Мы пришли, чтобы помочь. — Помочь? — горько усмехнулся Тэхён. — Как ты можешь мне помочь? Ты, который… который даже не представляет… — Представляет, — перебил его Чонгук, и в его голосе прозвучала сталь. — Я представляю, каково это — бояться за того, кто тебе дорог. Каково это — знать, что ты можешь её потерять в любой момент. Я не сплю ночами, Тэ, думая о том, что с Сони может что-то случиться. Что её могут ранить, похитить, убить. Из-за меня. Из-за того мира, в котором мы живём. Так что не говори мне, что я не представляю. Он сделал паузу, и его голос стал тише, но твёрже. — Но я не срываюсь в запой. Я не разрушаю себя. Потому что, если я сломаюсь, кто будет её защищать? Кто будет рядом, когда я ей понадоблюсь? Подумай об этом, Тэхён. Ты нужен ей. Не в том состоянии, в котором ты сейчас, — такой ты только пугаешь её и делаешь больно. Но ты нужен ей живой. Вменяемый. Способный защитить. Тэхён смотрел на него, и в его воспалённых глазах медленно, очень медленно начало проступать что-то, кроме пустоты. Боль. Страх. И робкая, затоптанная надежда. — Она убежала от меня, — прошептал он. — Я поцеловал её, и она убежала. Как я могу после этого… — Ты можешь, — перебил его Чимин. — Потому что она не убежала от тебя, идиот. Она убежала от себя. От того, что почувствовала. Так же, как и ты сейчас убегаешь в алкоголь. Вы оба боитесь. И вы оба делаете друг другу больно своим страхом. Хватит. Он сжал плечо Тэхёна сильнее и заглянул ему в глаза. — Посмотри на себя, Тэ. Ты похож на бомжа. Ты провонял так, что даже тараканы, наверное, разбежались. Ты не ел нормально, судя по твоему виду, уже несколько дней. Ты не спал — по-настоящему, без алкогольного отключения, — ещё дольше. Как ты собираешься её защищать в таком состоянии? Как ты собираешься вернуть её, если ты даже на ногах не стоишь? Тэхён опустил голову и закрыл лицо руками. Его плечи затряслись — беззвучно, без слёз. Чимин и Чонгук стояли рядом, не двигаясь, давая ему время. Они знали: это нужно пережить. Переболеть. Как гнилую рану, которую нужно вскрыть и очистить, прежде чем она начнёт заживать. Наконец Тэхён отнял руки от лица. Его глаза всё ещё были красными, но в них больше не было той жуткой, затягивающей пустоты. Только усталость. И смирение. — Что мне делать? — спросил он хрипло. Чонгук усмехнулся — коротко, без злорадства. — Для начала — принять душ. От тебя воняет, как от свиньи. Потом — поесть. Чимин принёс нормальной еды, не ту дрянь, которую ты, видимо, жрал последние дни. А потом мы поговорим. О гала-вечере, о твоей роли в нём и о том, как тебе вернуть свою певичку, не разрушив при этом всё вокруг. Тэхён слабо кивнул и, шатаясь, направился в ванную. Чимин и Чонгук остались в гостиной. Чимин принялся собирать пустые бутылки и складывать их в мусорный пакет, а Чонгук открыл окно настежь, впуская в квартиру холодный, сырой воздух. Запах перегара и отчаяния начал медленно выветриваться, уступая место свежести. Через полчаса Тэхён вышел из ванной. Он был в чистой одежде — простые чёрные брюки и футболка, — его волосы, всё ещё влажные, были зачёсаны назад, а на щеках появился слабый румянец. Он всё ещё выглядел измученным, но уже не так, словно вот-вот упадёт замертво. Чимин молча поставил перед ним тарелку с дымящимся супом и палочки. Тэхён сел за стол и, не говоря ни слова, начал есть. Сначала медленно, неуверенно, потом всё быстрее, словно только сейчас осознав, насколько голоден. Чонгук сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за ним. Чимин, закончив с уборкой, устроился на подоконнике, закурил и выпускал дым в открытое окно. — Гала-вечер через несколько дней, — нарушил молчание Чонгук. — Ты должен быть там. С парой. Ты нашёл кого-нибудь? Тэхён покачал головой, не переставая есть. — Нет. Я… не думал об этом. — Подумай сейчас, — сказал Чонгук. — У тебя есть пара дней. Найди надёжную женщину из клана. Или… — он сделал паузу, — попроси Олли. Тэхён замер, не донеся ложку до рта. Он поднял глаза на Чонгука, и в них промелькнул страх. — Она не согласится. После всего, что я… — Ты не узнаешь, пока не спросишь, — перебил его Чимин. — И потом, она тоже будет там. Как часть клана. Как певичка «Рубина». Может быть, ей будет спокойнее, если рядом будешь ты. А не какой-то незнакомый мужик. Тэхён молчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул. — Я подумаю. — Вот и славно, — подвёл итог Чонгук, поднимаясь. — А теперь доедай и ложись спать. По-настоящему. Без бутылки. Завтра придёшь в себя окончательно, и мы обсудим детали. И Тэхён… Он остановился у двери и обернулся. — Не смей больше так с собой поступать. Ты нам нужен. Живой. Вменяемый. И ей ты нужен таким же. Понял? Тэхён кивнул, не поднимая глаз. Чимин, проходя мимо, легонько хлопнул его по плечу и улыбнулся — впервые за весь вечер. — Всё наладится, Тэ. Вот увидишь. Они ушли, оставив Тэхёна одного в прибранной, проветренной квартире. Он сидел за столом, глядя на пустую тарелку, и впервые за долгое, очень долгое время чувствовал не пустоту, а странное, робкое тепло. У него были братья. У него была цель. И, возможно, у него ещё был шанс. С ней. Если он не струсит. Если сможет стать тем, кого она выберет сама.