Голос дьявола

Утро после визита Чонгука и Чимина к Тэхёну выдалось для Олли на удивление тихим. Она проснулась в своей раскладушке, чувствуя, как сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивается серый, пасмурный свет, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам квартиры. Сони уже не было — ушла на смену в «Топаз», оставив на кухне записку и контейнер с кимпабом. Олли прочла записку, машинально съела кимпаб, даже не почувствовав вкуса, и снова уставилась в стену. Вчерашний разговор с Мари всё ещё крутился в голове, перемежаясь с обрывками воспоминаний: амулет на ладони, голос Хранительницы, пустые глаза Тэхёна в коридоре. Ей нужно было отвлечься. Вырваться из этого замкнутого круга мыслей, который затягивал её, словно болото. Телефон завибрировал. Сообщение от Хёнджина: «Мышка, ты как? Есть планы на вечер? Чимин звал в „Аметист“, у них сегодня какая-то тематическая вечеринка. Говорит, будет весело. Составишь компанию?» Олли уставилась на экран. «Аметист». Клуб Чимина. Место, где она никогда не была, но о котором слышала многое — и от девочек в «Рубине», и от самой Сони, которая рассказывала, как Чонгук однажды возил её туда после тренировки. Шумно, ярко, многолюдно. Полная противоположность её обычным вечерам — либо в гримёрке «Рубина», либо в тишине квартиры. То, что нужно. Она набрала ответ: «Во сколько?» Хёнджин заехал за ней в восемь. Олли стояла у подъезда, кутаясь в пальто и переминаясь с ноги на ногу от холода, когда из-за поворота вынырнула его машина — не чёрная, хищная, как у Чонгука или Тэхёна, а серебристая, аккуратная, почти уютная. Хёнджин вышел, обошёл капот и открыл перед ней дверцу с той лёгкой, немного старомодной галантностью, которая всегда заставляла её чувствовать себя странно — не то польщённой, не то смущённой. Он был одет просто, но стильно: тёмные джинсы, светлая рубашка, расстёгнутая кожаная куртка. Его тёмные, чуть вьющиеся волосы были уложены небрежно, но продуманно, а в карих глазах, когда он смотрел на неё, горел тот самый тёплый, немного застенчивый огонёк, от которого у неё внутри разливалось странное, успокаивающее тепло. — Ты прекрасно выглядишь, Мышка, — сказал он, и в его голосе не было ни фальши, ни попытки флирта. Просто искреннее восхищение. Олли хмыкнула, садясь в машину. Она надела простое чёрное платье — не то, сценическое, что выдавала госпожа Хван, а своё собственное, купленное ещё в те времена, когда она работала в «Вечном бризе». Скромное, но элегантное, оно сидело на ней идеально, подчёркивая талию и открывая ровно столько, чтобы выглядеть женственно, но не вызывающе. Волосы она оставила распущенными, мягкими волнами, а на губы нанесла лёгкий блеск. Никакой боевой раскраски. Сегодня она хотела быть просто собой. Не певичкой «Рубина», не Золотым Голосом, не должницей мафиозного клана. Просто Олли. — Спасибо, — ответила она, пристёгивая ремень. — Ты тоже ничего. Хёнджин рассмеялся — легко, открыто, — и завёл двигатель. Машина мягко тронулась с места, и за окном поплыли вечерние улицы Сеула, расцвеченные неоновыми огнями вывесок и фарами спешащих куда-то автомобилей. В салоне было тепло, пахло его одеколоном — цитрусовым, свежим, с едва уловимой ноткой сандала, — и играла тихая, ненавязчивая музыка. Какая-то старая джазовая баллада, которую Олли смутно узнавала, но не могла вспомнить название. Она откинулась на сиденье, закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Рядом с Хёнджином всегда было так — спокойно, безопасно, словно весь остальной мир со своими войнами, пророчествами и неразрешёнными чувствами отступал куда-то на задний план. — Как ты? — спросил он, не глядя на неё, а сосредоточившись на дороге. — Я слышал, вчера у тебя был тяжёлый день. Чимин рассказал, что они с Чонгуком ездили к Тэхёну. Олли вздрогнула при упоминании этого имени, но заставила себя ответить ровно: — Тяжёлый. Да. И не только вчера. Вся последняя неделя — один сплошной кошмар. Я… я рада, что ты меня вытащил. Мне нужно было проветриться. Хёнджин кивнул, не настаивая на подробностях. Он всегда умел чувствовать, когда она готова говорить, а когда лучше просто быть рядом и молчать. За это она была ему благодарна больше, чем могла выразить словами. «Аметист» встретил их гулом басов, который был слышен ещё на подъезде. Клуб Чимина располагался в самом сердце Каннама, в подвальном этаже одного из модных зданий, и его фасад — тёмное стекло, подсвеченное фиолетовыми и серебряными неоновыми линиями, — выглядел дорого и загадочно. У входа, несмотря на будний день, уже выстроилась небольшая очередь из желающих попасть внутрь, но Хёнджин, взяв Олли под руку, уверенно провёл её мимо охраны, кивнув здоровенному вышибале с татуировкой змеи на шее. Тот узнал его и молча отодвинул бархатный канат, пропуская. Внутри было… ослепительно. Олли на мгновение замерла, привыкая к полумраку, прорезаемому вспышками лазеров и мягким, фиолетовым свечением, которое заливало огромный танцпол, уже заполненный колышущейся массой тел. Музыка — что-то ритмичное, с тяжёлым басом и вкрадчивым женским вокалом, — долбила так, что вибрировали стёкла бокалов на барной стойке и, казалось, сами кости. Воздух был густым от смеси запахов: дорогие духи, сладкий кальянный дым, алкоголь и что-то ещё, неуловимо пряное, витающее в любом ночном клубе, — смесь свободы, флирта и лёгкого безумия. Барная стойка, длинная и изогнутая, словно змея, была выполнена из чёрного мрамора с вкраплениями аметистовой крошки, которая мерцала в свете софитов. За ней ловко орудовали бармены — молодые, стильные, в чёрных рубашках и с неизменными улыбками. Вдоль стен, на разных уровнях, располагались VIP-ложи, отделённые от общего зала тонированным стеклом и тяжёлыми портьерами. В одной из них, на втором ярусе, Олли заметила знакомую фигуру — Чимин, одетый в безупречный серебристый пиджак, стоял, облокотившись о перила, и что-то говорил стоящему рядом Чонгуку. Тот, в своей неизменной чёрной водолазке, слушал с мрачным, но сосредоточенным видом. Хёнджин, заметив её взгляд, наклонился к её уху, чтобы перекричать музыку: — Чимин говорил, что сегодня будет вечеринка в стиле «ретро-футуризм». Не спрашивай, что это значит. По-моему, он просто хотел повод надеть этот блестящий пиджак. Олли фыркнула, и это вышло почти искренне. Она позволила Хёнджину провести её к бару, где он заказал для неё что-то лёгкое, фруктовое, а себе — виски. Они устроились на высоких табуретах, и Олли, потягивая коктейль через трубочку, принялась разглядывать танцпол. Люди двигались в такт музыке — кто-то неуклюже, кто-то с врождённой грацией, — и их лица, подсвеченные фиолетовыми и синими вспышками, казались нереальными, словно маски. Она пыталась расслабиться, позволить ритму захватить её, вытеснить из головы все мысли. Но они всё равно возвращались. К нему. К Тэхёну. Она представляла, как он сейчас — там, в своей квартире, которую Чонгук и Чимин, судя по всему, привели в порядок. Принял душ, поел, возможно, даже поспал. Стало ли ему легче? Думает ли он о ней так же неотвязно, как она о нём? Или он снова натянул свою ледяную маску и убедил себя, что она — никто, просто певичка, расходный материал? От этой мысли внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком, и Олли сделала большой глоток коктейля, пытаясь запить горечь. Хёнджин, заметив её состояние, ничего не сказал. Просто сидел рядом, иногда касаясь её плеча своим, когда наклонялся, чтобы взять стакан, и от этих невесомых, случайных прикосновений ей становилось чуточку легче. Он был её якорем в этом море неона и басов. Тем, кто не требовал, не давил, не пугал. Просто был. Через некоторое время к ним подошёл Чимин. Он был оживлён, раскрасневшийся, и его глаза сияли. — Олли! Рад, что ты выбралась! — воскликнул он, перекрикивая музыку, и, не дожидаясь ответа, обнял её — легко, по-дружески. — Хёнджин, спасибо, что привёл её. А то она совсем зачахла в своём «Рубине». Олли закатила глаза, но улыбнулась. Чимин, несмотря на всю свою опасную репутацию, умел быть обаятельным и лёгким, когда хотел. Он заказал ещё выпить — на всех, — и они втроём переместились в VIP-ложу, откуда открывался вид на танцпол. Там уже сидел Чонгук, мрачный, как всегда, но при виде Олли его лицо чуть смягчилось. Он кивнул ей — коротко, но с уважением. — Как ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая суровая, сдержанная забота, которую она уже научилась распознавать. — Жива, — ответила она, и это было почти правдой. Они сидели, пили, болтали о пустяках. Чимин травил байки о том, как однажды устроил вечеринку в стиле «подводного мира» и наполнил клуб настоящими аквариумами, которые, конечно же, потекли. Чонгук мрачно комментировал, что это была худшая ночь в его жизни, потому что ему пришлось вытаскивать из воды пьяного диджея. Хёнджин смеялся, и его смех был таким заразительным, что Олли, сама того не замечая, начала улыбаться. Напряжение, сковывавшее её последние дни, понемногу отпускало. Здесь, в этой шумной, пёстрой компании, она почти чувствовала себя нормальной. Почти. В какой-то момент Чимин утащил Хёнджина на танцпол, и они, смеясь и дурачась, затерялись в толпе. Олли осталась в ложе вдвоём с Чонгуком. Тот сидел, откинувшись на спинку дивана, и лениво потягивал виски, глядя на танцующих. Молчание между ними было не неловким, а скорее уютным — как между двумя людьми, которые понимают друг друга без слов. — Он спрашивал о тебе, — вдруг произнёс Чонгук, не глядя на неё. Олли замерла. Сердце пропустило удар. — Кто? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Тэхён. Когда мы с Чимином были у него вчера. Он не говорил прямо, но… он спрашивал, как ты. В порядке ли ты. Я сказал, что ты справляешься. Что ты сильная. Олли сглотнула ком в горле и уставилась на свои руки, сжимающие пустой бокал. — Почему он сам не спросит? — её голос прозвучал глухо, сломленно. — Почему он избегает меня? Почему делает вид, что я не существую? Чонгук повернулся к ней, и в его тёмных глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие — редкое, скупое, но настоящее. — Потому что он идиот, — ответил он просто. — Потому что он боится. Боится, что ты его отвергнешь. Боится, что он тебя сломает. Он не умеет по-другому, Олли. Его не учили любить. Его учили убивать, выживать и не доверять никому. А ты… ты заставила его чувствовать то, что он не может контролировать. И это пугает его до чёртиков. Он сделал паузу, отпил виски и добавил: — Но он придёт в себя. Я знаю. Он сильный. И он любит тебя. По-настоящему. Просто дай ему время. И не позволяй его страху сломать тебя. Олли молчала, переваривая его слова. Она думала о том, что сказала ей Мари — почти то же самое. О том, что такие, как Юнги и Тэхён, не умеют любить иначе, чем через боль и контроль. Но они учатся. Если им дать шанс. Если они сами захотят. Она не знала, хочет ли Тэхён. Не знала, готова ли она дать ему этот шанс после всего, что было. Но впервые за долгое время она почувствовала не только боль и страх, но и что-то ещё. Робкую, крошечную искру надежды. С танцпола вернулись Хёнджин и Чимин — раскрасневшиеся, смеющиеся, взмокшие. Чимин плюхнулся на диван рядом с Чонгуком и заказал ещё выпить. Хёнджин сел рядом с Олли, и его плечо коснулось её. Он посмотрел на неё — внимательно, тепло, — и она улыбнулась ему. Искренне. Впервые за этот вечер. — Всё хорошо? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только она. — Да, — ответила она. — Кажется, да. Он кивнул и, не говоря больше ни слова, просто остался рядом. И Олли, глядя на танцующие внизу фигуры, на мелькающие лазеры, на улыбающихся друзей вокруг, вдруг поняла: что бы ни случилось дальше, она не одна. У неё есть Сони. Есть Мари. Есть Феликс. Есть Хёнджин, Чонгук, Чимин. И, возможно, где-то там, в своей прибранной квартире, приходя в себя после недельного кошмара, есть он. Тэхён. Который спросил о ней. Который, может быть, тоже хочет научиться. Эта мысль, робкая и хрупкая, как первый подснежник, согрела её изнутри. И она позволила себе просто быть здесь и сейчас. Танцевать. Смеяться. Жить. В VIP-ложе «Аметиста» стало душно. Не от количества людей — их было всего четверо, — а от той особенной, вязкой духоты, которая накатывает после нескольких бокалов и бессонной ночи. Олли сидела на диване, откинувшись на мягкую спинку, и смотрела, как внизу, на танцполе, колышется море тел под ритмичные, пульсирующие басы. Музыка сегодня была особенно громкой, почти оглушающей, и вибрация проходила сквозь тело, заставляя внутренности дрожать в такт. Хёнджин сидел рядом, их плечи почти соприкасались, и она чувствовала исходящее от него тепло — успокаивающее, родное. Чимин, раскрасневшийся и довольный, только что вернулся с танцпола и плюхнулся на диван напротив, заказав очередную порцию выпивки. Чонгук, мрачный, как всегда, сидел в углу, лениво потягивая виски и наблюдая за толпой с тем особым, цепким вниманием, которое никогда его не покидало, даже в минуты кажущегося отдыха. Олли потянулась к своему бокалу — что-то фруктовое, лёгкое, что заказал для неё Хёнджин, — и сделала глоток. Жидкость была сладкой, с горьковатым послевкусием, которого она раньше не замечала. «Наверное, лёд подтаял и разбавил», — подумала она рассеянно, делая ещё один глоток. Ей хотелось пить. Очень хотелось. В горле пересохло, и она осушила бокал почти до дна, прежде чем отставить его на столик. Первые признаки она почувствовала минут через десять. Сначала лёгкое, почти приятное головокружение — как после бокала хорошего вина на пустой желудок. Она списала это на усталость, на духоту, на музыку. Но потом головокружение усилилось, стало неконтролируемым, и мир вокруг начал плыть, терять чёткие очертания. Огни на танцполе расплывались в длинные, светящиеся полосы, лица людей казались размытыми, нереальными. Звуки — музыка, голоса, смех — доносились словно сквозь толстый слой ваты, искажённые и далёкие. Она попыталась поднять руку, чтобы поправить волосы, и с ужасом поняла, что рука не слушается — движется медленно, словно чужая, и пальцы дрожат. — Хёнджин… — позвала она, но её голос прозвучал тихо, невнятно, и потонул в грохоте музыки. Она попыталась встать, но ноги подкосились, и она рухнула обратно на диван, чувствуя, как тело становится ватным, непослушным. Сердце забилось где-то в горле — гулко, панически. «Что-то не так. Что-то очень не так». Мысли путались, расползались, как мокрые клочки бумаги, и она не могла ухватить ни одну. Чимин, который в этот момент как раз обернулся, чтобы что-то сказать, замер на полуслове. Его взгляд, только что весёлый и расслабленный, мгновенно стал острым, цепким. Он видел многих людей в разных состояниях — пьяных, обкуренных, под кайфом, — и узнал эти признаки сразу. Расширенные, не фокусирующиеся зрачки, бледность, выступившая на щеках неестественным пятнами, дрожащие пальцы, которыми она вцепилась в край дивана, и попытка подняться, закончившаяся провалом. — Олли? — он оказался рядом в одно мгновение, присел перед ней на корточки и взял за подбородок, заставляя поднять голову. Её глаза, обычно такие ясные, ледяные, сейчас были мутными, расфокусированными, зрачки — огромными, почти во всю радужку. — Олли, посмотри на меня. Что ты пила? — Я… не знаю… — её голос был едва слышен, губы дрожали. — Тот же коктейль… что и всегда… но… Она не договорила. Её голова безвольно упала на грудь, и она обмякла, теряя сознание. Хёнджин, сидевший рядом, побледнел и подхватил её, не давая упасть. — Что с ней?! — его голос сорвался на крик. — Чимин, что происходит?! Чимин уже не слушал. Он выхватил из кармана телефон и набрал номер. Гудки тянулись бесконечно, и он уже готов был швырнуть трубку в стену, когда на том конце ответили. Голос был хриплым, уставшим, но живым. — Чимин? Какого… — Тэхён, слушай меня, — перебил его Чимин, и в его голосе звенела сталь. — Олли в «Аметисте». Ей что-то подсыпали в коктейль. Она еле стоит на ногах, зрачки расширены, сознание путается. Я не знаю, что это, но выглядит хреново. Ты должен приехать. Сейчас. В трубке повисла тишина. Такая глубокая, что Чимин на мгновение подумал, что связь прервалась. А потом он услышал звук — резкий, рваный выдох, полный животного, первобытного ужаса. — Я еду, — голос Тэхёна, только что уставший и безжизненный, стал твёрдым, как сталь. — Держи её. Не давай ей отключиться. И найди того, кто это сделал. Он отключился. Чимин убрал телефон и повернулся к Чонгуку, который уже был на ногах, мрачный и собранный. — Кто-то подсыпал ей дрянь, — бросил он. — Нужно найти ублюдка. Проверь камеры, опроси персонал. Я останусь с ней. Чонгук кивнул и исчез в толпе, двигаясь с той хищной, целеустремлённой грацией, которая не предвещала ничего хорошего тому, кто попадётся ему под руку. Хёнджин всё ещё держал Олли, прижимая к себе и гладя по спутанным волосам. Его лицо было белым как мел, а в глазах стоял страх — не за себя, за неё. — Она будет в порядке? — спросил он, и его голос дрогнул. — Будет, — твёрдо ответил Чимин, хотя сам не был в этом уверен. — Тэхён едет. Он не даст ей умереть. Они ждали, казалось, целую вечность. Олли то проваливалась в забытьё, то снова открывала глаза, бормоча что-то бессвязное. Её тело то напрягалось, то обмякало, и Чимин, держа её за руку, считал пульс — частый, неровный, но пока ещё присутствующий. Хёнджин не отходил ни на шаг, гладил её по волосам, шептал что-то успокаивающее, хотя сам был на грани паники. А потом дверь VIP-ложи распахнулась, и на пороге возник Тэхён. Он был одет наспех — чёрные джинсы, простая футболка, сверху наброшена кожаная куртка, — но даже в этой простоте, даже с тенями под глазами и осунувшимся лицом, он выглядел так, словно пришёл, чтобы разорвать этот мир на части. Его взгляд мгновенно нашёл Олли — бледную, дрожащую, полулежащую на диване в руках Хёнджина, — и в его тёмных глазах промелькнула такая буря эмоций, что Чимин невольно отступил. Ярость. Ужас. Боль. И что-то ещё — древнее, первобытное, не поддающееся контролю. Он пересёк комнату в три широких шага и, не говоря ни слова, отстранил Хёнджина, подхватывая Олли на руки. Она была лёгкой, почти невесомой, и прижалась к его груди, что-то пробормотав во сне. Её голова уткнулась в изгиб его шеи, и он почувствовал, как её дыхание — слабое, прерывистое — касается его кожи. Сердце пропустило удар. — Кто? — спросил он, не глядя на Чимина. Голос его был тихим, но в нём звенела такая сталь, что, казалось, сам воздух в комнате сгустился. — Чонгук выясняет, — ответил Чимин. — Мы найдём его, Тэ. Но сейчас главное — она. Тэхён кивнул — коротко, отрывисто, — и, не сказав больше ни слова, понёс Олли к выходу. Хёнджин дёрнулся было следом, но Чимин удержал его за плечо. — Не сейчас, — сказал он тихо. — Дай ему. Он справится. Хёнджин замер, глядя вслед удаляющейся фигуре Тэхёна, уносящего Олли, и в его груди что-то болезненно сжалось. Он знал: она в безопасности. Знал, что Тэхён скорее умрёт, чем даст ей пострадать. Но от этого знания почему-то не становилось легче. Тэхён внёс Олли в свою квартиру, даже не заметив, как преодолел путь от машины до двери. Всё, что имело значение, — это её вес в его руках, её прерывистое дыхание на его шее, её дрожащее, хрупкое тело, прижатое к его груди. Он осторожно опустил её на диван в гостиной — тот самый, где ещё вчера валялись пустые бутылки, а сегодня было чисто и пахло свежестью. Чимин и Чонгук постарались. Он укрыл её пледом, поправил подушку и замер, глядя на неё. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, её лицо казалось почти прозрачным, фарфоровым. Ресницы, длинные и тёмные, подрагивали, словно она видела какой-то беспокойный сон. Губы, обычно яркие от алой помады, сейчас были бледными, потрескавшимися. Она дышала — неровно, прерывисто, но дышала. И это было единственное, что удерживало его от того, чтобы прямо сейчас поехать в «Аметист» и голыми руками разорвать того, кто это сделал. Он опустился на колени рядом с диваном, взял её руку в свою — холодную, тонкую, с длинными музыкальными пальцами, — и прижал к губам. Закрыл глаза, чувствуя, как её пульс — частый, но ровный — бьётся под его пальцами. — Олли, — прошептал он, и его голос сорвался. — Олли, пожалуйста. Очнись. Она не отвечала. Только дыхание стало чуть глубже, ровнее. Он сидел так, не двигаясь, не отпуская её руку, и время потеряло значение. Минуты, часы — он не знал, сколько прошло. Он просто был рядом. Слушал её дыхание. Молился всем богам, в которых не верил, чтобы она открыла глаза. И она открыла. Сначала дрогнули ресницы — едва заметно, словно крылья бабочки. Потом веки медленно, с трудом поднялись, и он увидел её глаза. Голубые, мутные, расфокусированные, но живые. Она смотрела на него, и в её взгляде медленно, очень медленно проступало узнавание. — Тэхён? — её голос был хриплым, слабым, но он услышал его. Услышал, как бьётся его собственное имя в её устах. — Где я? — У меня, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Ты в безопасности. Никто тебя не тронет. Я здесь. Она моргнула, словно пытаясь сфокусироваться, и её взгляд скользнул по его лицу — по теням под глазами, по осунувшимся скулам, по потрескавшимся губам. — Ты выглядишь… ужасно, — прошептала она, и уголки её губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Он не выдержал. Из его груди вырвался звук — не то смех, не то всхлип. Он прижался лбом к её руке, которую всё ещё держал, и замер, чувствуя, как по щекам текут слёзы — горячие, беззвучные, первые за много лет. — Я думал, что потерял тебя, — прошептал он. — Я думал, что ты… Он не договорил. Она медленно, с трудом высвободила свою руку из его хватки и поднесла к его лицу. Её пальцы — всё ещё слабые, дрожащие, — коснулись его щеки, стирая слезу. — Я здесь, — сказала она. — Живая. Благодаря тебе. Он поднял голову и встретился с ней взглядом. В её глазах, всё ещё мутных от наркотика, горело что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не ненависть. Что-то другое. Что-то, от чего его сердце забилось быстрее. Она смотрела на него долго, изучающе, словно видела впервые. Её пальцы всё ещё лежали на его щеке, и он чувствовал их тепло — слабое, но такое живое. А потом она задала вопрос. Тихо, почти шёпотом, но каждое слово впечаталось в него, словно раскалённое клеймо. — Ты меня хочешь? Воздух в комнате сгустился, стал плотным, невыносимым. Тэхён замер, не в силах пошевелиться. Он смотрел в её глаза — голубые, бесконечные, — и чувствовал, как внутри него рушатся последние стены, последние защиты, которые он выстраивал годами. Она спрашивала не о физическом желании. Она спрашивала о большем. О том, хочет ли он её — всю, целиком, со всем её прошлым, её страхами, её пророчеством, её болью. Хочет ли он быть с ней не как хозяин с певичкой, а как мужчина с женщиной. Как человек с человеком. — Да, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло, сломленно, но в нём была правда. Вся правда, на которую он был способен. — Да, Олли. Я хочу тебя. Больше всего на свете. Больше, чем дышать. Я хочу тебя так, что схожу с ума. Так, что готов убить любого, кто на тебя посмотрит. Так, что не могу спать, есть, жить, когда тебя нет рядом. Я хочу тебя. Всю. Целиком. Навсегда. Она смотрела на него, и в её глазах медленно, очень медленно разливалось тепло. Не страсть — что-то глубже, древнее. Она подалась вперёд — слабо, неуверенно, — и её губы коснулись его губ. Не поцелуй даже — лёгкое, почти невесомое прикосновение, словно вопрос. Он ответил — осторожно, боясь спугнуть, боясь, что она исчезнет, как мираж. Его губы были тёплыми, сухими, и от них пахло виски и отчаянием, но ей было всё равно. Она целовала его, и в этом поцелуе было больше, чем в словах. Было прощение. Было обещание. Было «я тоже». Когда она отстранилась, её глаза сияли — не мутные, а ясные, полные слёз. — Тогда не отпускай меня, — прошептала она. — Никогда больше не отпускай. Он прижал её к себе, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая её запах — цветочный, лёгкий, родной. Его плечи тряслись, но он не стыдился этих слёз. Он столько лет не плакал, что теперь они лились сами, очищая его от всей той грязи, что накопилась внутри. — Никогда, — прошептал он в ответ. — Никогда, Олли. Ты моя. И я твой. Навсегда.