Голос дьявола

Выходной. Это слово казалось Олли почти иностранным, забытым, как мелодия песни, которую не пела целую вечность. Она проснулась не от навязчивого жужжания будильника и не от звука шагов госпожи Хван в коридоре, а от того, что солнечный луч — редкий, почти невозможный для конца ноября, — пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и упал ей прямо на лицо. Она поморщилась, перевернулась на другой бок, натягивая одеяло до подбородка, но сон уже ушёл, растворился в этом неожиданном, почти забытом ощущении покоя. Рядом, на диване, мирно посапывала Сони. Её тёмные волосы разметались по подушке, а на губах играла лёгкая, безмятежная улыбка — ей, наверное, снилось что-то хорошее. Может быть, море, которого они никогда не видели, или просто день, когда не нужно бояться. Олли полежала ещё немного, глядя на подругу, и почувствовала, как в груди разливается знакомое, тёплое чувство — смесь нежности, благодарности и какой-то щемящей, почти материнской заботы. Сони была её якорем. Единственным человеком, ради которого она всё ещё держалась, когда мир вокруг рушился. Она тихо, стараясь не скрипеть старой раскладушкой, встала и прошлёпала босыми ногами на кухню. Включила чайник, достала две кружки — свою, чёрную с трещиной по ободку, и ту, с нарисованным кроликом, которую Сони купила на блошином рынке. Заварила растворимый кофе, пахнущий дешёвым суррогатом, но такой привычный, родной. Сделала глоток, обжигая губы, и уставилась в окно, за которым серое ноябрьское небо медленно, неохотно светлело. Сегодня у них был план. Не тот, что навязывали другие — Юнги, Мари, Тэхён, «Цветочные рыцари», — а их собственный. Сони уже несколько недель упрашивала Олли позаниматься с ней самообороной. После того случая в переулке, когда на её глазах застрелили человека, и после нападения пьяного посетителя в «Топазе», она, кажется, наконец осознала, что мир, в который их занесло, не прощает слабости. Чонгук учил её, и учил хорошо — Олли видела результаты, — но у него был свой стиль: жёсткий, агрессивный, построенный на силе и скорости. Олли же могла дать Сони другое — хитрость, пластичность, умение использовать слабости противника, даже если он вдвое крупнее. То, чему её саму учили в «Самурае». И сегодня, пользуясь тем, что Чонгук занят делами клана, они решили пойти в тренировочный зал вдвоём. Олли допила кофе, вымыла кружку и поставила её на сушилку. Сони всё ещё спала. Она подошла к дивану, присела на край и легонько потрепала подругу по плечу. — Сонсон, — позвала она тихо. — Просыпайся. Нас ждут великие дела. Сони заворочалась, что-то пробормотала в подушку и, не открывая глаз, натянула одеяло на голову. — Ещё пять минуточек, Ол. Мне снилось, что я ем самый вкусный в мире торт… — Торт подождёт, — усмехнулась Олли. — А вот твои навыки самообороны — нет. Представь, что вместо меня — Чонгук. Он бы уже стащил тебя с дивана за ногу. Это сработало. Сони резко села, сонно хлопая ресницами, и её щёки порозовели при упоминании Чонгука. Олли заметила это, но комментировать не стала — только улыбнулась уголками губ. Они собирались молча, но в этом молчании было что-то уютное, почти ритуальное. Сони, зевая, поплелась в ванную, а Олли тем временем натянула свои старенькие леггинсы и свободную футболку, собрала волосы в высокий хвост и проверила сумку — вода, полотенца, сменная одежда. Всё как в старые времена, когда она ещё работала в «Самурае» и каждое утро начиналось с тренировки. Через полчаса они уже стояли на остановке, кутаясь в пальто и переминаясь с ноги на ногу от холода. Ноябрьский ветер, пробирающий до костей, заставлял Сони жаться к Олли, и та, сама того не замечая, приобнимала её за плечи, заслоняя от порывов. Автобус пришёл с опозданием, битком набитый сонными людьми, спешащими по своим делам, и они втиснулись в него, встав у окна. Сони тут же приклеилась носом к стеклу, разглядывая проплывающие мимо улицы, а Олли, держась за поручень, смотрела на её отражение и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад она и представить не могла, что будет ехать в автобусе с Сони, чтобы тренировать её самообороне в зале, принадлежащем мафиозному клану. А теперь это было их реальностью. И, как ни странно, в этой реальности было что-то… правильное. Тренировочный зал «Золотой Звезды» встретил их привычным запахом кожи, резиновых матов и металла. Олли провела Сони через служебный вход, кивнув охраннику, который, узнав её, молча пропустил. Внутри было пусто и тихо — только где-то в глубине гудела вентиляция да слышался далёкий стук груши, с которой, видимо, занимался кто-то из людей Чонгука. Они прошли в малый зал — тот самый, где Чонгук обычно тренировал Сони, — и Олли, скинув пальто на скамью, огляделась. Здесь было всё необходимое: мягкие маты на полу, зеркальная стена, несколько груш и манекенов, стеллаж с перчатками и бинтами. Светло, просторно, функционально. Ничего лишнего. — Ну что, — сказала Олли, разминая плечи и чувствуя, как мышцы, отвыкшие от нормальной нагрузки, отзываются приятной, ноющей болью. — Показывай, чему тебя научил Чонгук. Сони, уже переодетая в леггинсы и футболку, встала в центре зала и приняла стойку — ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, руки перед собой. Олли обошла её кругом, оценивая. Неплохо. Чонгук явно не зря тратил время. Но было в этой стойке что-то… неправильное. Слишком жёсткое, напряжённое. Сони держалась так, словно готовилась к бою на ринге, а не к уличной стычке, где важна не сила, а скорость и внезапность. — Расслабь плечи, — сказала Олли, подходя и кладя ладони на её напряжённые мышцы. — Ты не на ринге. Ты на улице, и на тебя напали. Твоя задача — не победить, а выиграть время, чтобы убежать. Чем более расслаблена ты в начале, тем быстрее сможешь среагировать. Сони попыталась расслабиться, но вышло не очень. Олли усмехнулась и, отойдя на пару шагов, вдруг резко, без предупреждения, бросилась на неё, имитируя захват. Сони взвизгнула, попыталась блокировать, но Олли уже была сбоку, легко уходя от её рук и оказываясь за спиной. — Видишь? — сказала она, отпуская её. — Ты ждала атаку в лоб, как на тренировке. А в реальности никто не будет атаковать тебя по правилам. Бей локтем, коленом, головой, используй любую возможность. И не стой на месте — двигайся. Они занимались, наверное, часа два. Олли показывала Сони простые, но эффективные приёмы: как вырваться из захвата за запястье, как ударить в пах или в горло, как использовать инерцию противника против него самого. Сони старалась, пыхтела, падала на маты, снова вставала, и её глаза горели тем особым, упрямым огнём, который Олли так хорошо знала. Она не сдавалась. Никогда. И Олли, глядя на неё, чувствовала прилив гордости — за эту маленькую, хрупкую девушку, которая отказывалась быть жертвой. В перерывах они пили воду, сидя на скамье, и болтали о всяких пустяках. Сони рассказывала о Хосоке — о том, как он защитил её от пьяного посетителя, как потом, в своём кабинете, угощал горячим шоколадом и говорил, что она ему как сестра. Олли слушала, кивала, и в её груди разливалось странное, тёплое чувство — благодарность к этому человеку, который, сам того, возможно, не осознавая, стал для Сони ещё одним защитником. — А что у тебя с Тэхёном? — вдруг спросила Сони, и её голос прозвучал осторожно, словно она боялась спугнуть. Олли замерла, не донеся бутылку до рта. Она думала об этом всю ночь, после того как он привёз её к себе и она, ещё под действием наркотика, спросила: «Ты меня хочешь?» И его ответ — хриплый, сломленный, полный такой боли и правды, что у неё до сих пор сжималось сердце. Она помнила его слёзы, его губы, его руки, прижимающие её к себе так, словно она была единственным, что имело значение. — Я не знаю, — честно ответила она, глядя в пол. — Он сказал, что хочет меня. Что я ему нужна. И я… я ему верю. Но я боюсь, Сонсон. Боюсь, что всё это снова закончится болью. Что он опять наденет свою ледяную маску и оттолкнёт меня. Я не уверена, что переживу это ещё раз. Сони взяла её за руку и сжала. — Ты переживёшь, — сказала она тихо. — Ты сильная, Ол. Самая сильная из всех, кого я знаю. И если он тебя любит — а я видела его глаза, когда он тебя уносил, — он тоже справится. Вы оба справитесь. Просто дайте друг другу время. Олли сжала её ладонь в ответ и, не говоря ни слова, поднялась с лавки. — Ладно, хватит лирики. У нас ещё куча приёмов, которые ты не освоила. Вставай, Сонсон. Покажи мне, как ты бьёшь локтем. Сони, улыбнувшись, вскочила и снова встала в стойку. И Олли, глядя на неё, вдруг подумала, что, возможно, всё действительно будет хорошо. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Обязательно. Зал постепенно наполнялся не только звуками их дыхания и глухими ударами по манекену, но и той особенной, уютной усталостью, которая бывает после хорошей тренировки. Олли как раз показывала Сони, как правильно выкручивать запястье из захвата, когда тяжёлая дверь зала приоткрылась, и на пороге появился Ким Сокджин. Он был одет не для тренировки — в безупречно отглаженных брюках и светлом кашемировом свитере, который делал его похожим не на одного из основателей мафиозного клана, а на молодого профессора элитного университета или, может быть, на актёра, случайно забредшего не в ту дверь. Его тёмные волосы были уложены с той небрежной элегантностью, которая даётся только многолетней привычкой к хорошему вкусу, а на губах играла лёгкая, чуть рассеянная улыбка. В одной руке он держал стаканчик с кофе, в другой — небольшую бархатную коробочку, которую тут же сунул в карман, заметив девушек. — Джин? — Олли выпрямилась, вытирая пот со лба. — Какими судьбами? Ты же не тренируешься здесь. По крайней мере, я тебя никогда не видела. — Я и не тренируюсь, — ответил он, проходя внутрь и аккуратно прикрывая за собой дверь. — Предпочитаю плавание и гольф. Но у меня здесь кабинет на втором этаже, и я иногда захожу… проверить, всё ли в порядке. Сегодня услышал ваши голоса и решил заглянуть. Давно не видел, чтобы кто-то занимался с таким упорством. Сони, раскрасневшаяся и взмокшая, плюхнулась на скамью и схватила бутылку с водой. Она улыбнулась Джину — открыто, приветливо, как улыбалась всем, кто не вызывал у неё страха. — Олли меня тренирует, — пояснила она, отдышавшись. — Говорит, что Чонгук учит меня драться, как на ринге, а на улице так не нападают. Вот, учит бить локтями и убегать. Джин усмехнулся и, подойдя ближе, опустился на соседнюю скамью. Он поставил стаканчик с кофе рядом и, сложив руки на коленях, посмотрел на Сони с тем особым, тёплым выражением, которое Олли уже научилась распознавать у старших братьев клана. Не жалость, не снисхождение — что-то более глубокое. Понимание. — Это мудро, — сказал он. — Чонгук — отличный боец, но он привык к честному бою. А улица, как ты правильно заметила, Олли, честной не бывает. Особенно для девушек. Он замолчал, и в зале повисла тишина, нарушаемая только гулом вентиляции. Олли чувствовала, что Джин хочет сказать что-то ещё — что-то, что привело его сюда не случайно. Она села рядом с Сони, взяла свою бутылку и, сделав глоток, посмотрела на него выжидающе. — Ты что-то хотел рассказать, — произнесла она, и это был не вопрос. Джин перевёл взгляд на Сони, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на боль — старую, затаённую, но всё ещё живую. — Хосок, — начал он, и имя это прозвучало в тишине зала неожиданно весомо. — Вы, наверное, заметили, что он относится к тебе, Сони, не просто как к сотруднице. Он оберегает тебя. Защищает. Как будто ты ему… как сестра. Сони замерла, и её щёки, только что раскрасневшиеся от тренировки, побледнели. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Он тебе не рассказывал, почему, — продолжил Джин, и это снова было утверждение, а не вопрос. — Хосок вообще не любит говорить о прошлом. Никто из нас не любит. Но я думаю… ты должна знать. Чтобы понимать его. И чтобы не бояться. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и его взгляд устремился куда-то в пустоту, в прошлое, которое он, казалось, видел перед собой так же ясно, как этот зал. — У Хосока была сестра, — произнёс он, и голос его стал глуше, тяжелее. — Младшая. Её звали Чон Хэвон. Она была… светлым человеком. Не в смысле наивности, а в смысле внутреннего света. Она улыбалась так, что даже в самые тёмные дни, когда мы голодали на улицах, когда нас избивали, когда казалось, что выхода нет, — она улыбалась, и эта улыбка давала нам силы жить дальше. Он замолчал, и Олли увидела, как его пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались. — Хосок её обожал. Они были не просто братом и сестрой — они были лучшими друзьями. Он рассказывал ей сказки на ночь, которые сам придумывал, таскал ей еду, даже когда сам голодал, защищал от уличных хулиганов, от приютских надзирателей, от всех. Он жил ради неё. А она — ради него. Джин сделал глубокий вдох, словно то, что он собирался сказать дальше, давалось ему с трудом даже спустя столько лет. — Когда нам было по шестнадцать-семнадцать, мы только начинали сбиваться в стаю. Ещё не «Золотая Звезда», просто кучка бездомных подростков, которые пытались выжить. У нас не было ничего — ни денег, ни оружия, ни влияния. Но у нас уже были враги. Одна из уличных банд, которая контролировала район, где мы ночевали, решила нас проучить. Они выследили Хэвон, когда она возвращалась из школы. Ей было четырнадцать. Сони тихо ахнула и прижала ладонь ко рту. Олли замерла, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Они… они её… — Джин осёкся, и его голос сорвался. Он сжал челюсти, пытаясь справиться с эмоциями, и продолжил уже тише, но твёрже: — Они надругались над ней. Вшестером. А потом бросили умирать в подворотне, как мусор. Хосок нашёл её слишком поздно. Она умерла у него на руках. Последнее, что она сказала, — «Оппа, мне холодно». В зале повисла такая глубокая, звенящая тишина, что Олли слышала, как бьётся её собственное сердце. Сони сидела, закрыв лицо руками, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Олли положила руку ей на спину, чувствуя, как та дрожит, но сама не могла отвести взгляда от Джина. — Хосок тогда сломался, — продолжил он, и в его голосе не было ни осуждения, ни жалости, только констатация факта. — Не внешне — внешне он стал только жёстче, собраннее, опаснее. Но внутри… внутри что-то умерло вместе с ней. Он поклялся, что никогда больше не позволит никому причинить боль тем, кто ему дорог. Он нашёл тех шестерых. Всех до одного. И убил их. Не быстро — медленно, мучительно, растягивая на дни. Мы ему помогали. Это было первое дело, которое мы сделали вместе, как «Золотая Звезда». С того дня мы стали не просто бандой — мы стали семьёй. А Хосок… Хосок с тех пор не подпускал к себе никого близко. Боялся снова потерять. Джин замолчал и перевёл взгляд на Сони, которая всё ещё плакала, уткнувшись в ладони. — Пока не появилась ты, — сказал он тихо. — Он увидел в тебе её. Не буквально, не как замену. А как… второй шанс. Возможность защитить кого-то, кто напоминает ему о ней. О той, кого он не смог спасти. Твоя улыбка, твоя доброта, твоя беззащитность — всё это отзывается в нём болью, которую он носит уже много лет. И он скорее умрёт, чем позволит, чтобы с тобой случилось то же, что с Хэвон. Он поднялся, взял свой стаканчик с остывшим кофе и, помедлив, положил руку на плечо Сони. Та вздрогнула, но не отстранилась. — Я рассказываю тебе это не для того, чтобы ты его жалела, — сказал Джин. — Хосок не нуждается в жалости. Я рассказываю, чтобы ты понимала: его забота — это не долг, не обязанность и не расчёт. Это единственный способ, которым он умеет любить. Не как мужчина женщину, а как брат сестру. Как человек, который однажды не успел и поклялся, что это никогда не повторится. Не отталкивай его, Сони. Ему это нужно. Может быть, даже больше, чем тебе. Он убрал руку, кивнул Олли и, не сказав больше ни слова, вышел из зала. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. В зале снова стало тихо, только всхлипы Сони нарушали эту тишину. Олли обняла её, притягивая к себе, и Сони уткнулась лицом в её плечо, продолжая плакать. — Бедный Хосок, — прошептала она сквозь слёзы. — Бедный, бедный Хосок. Я не знала. Он никогда не говорил. Он просто… был рядом. Улыбался, шутил, защищал. А внутри у него… всё это. Олли гладила её по волосам, чувствуя, как к собственному горлу подступает ком. Она думала о Хосоке — о его тёплой улыбке, о том, как он всегда казался самым светлым из всех братьев. И о том, что за этим светом скрывалась такая тьма, что хватило бы на десятерых. — Мы все носим свои шрамы, Сонсон, — тихо сказала она. — Кто-то на теле, кто-то в душе. Но Хосок… он не сломался. Он нашёл способ жить дальше. Защищать других. И сейчас ты — одна из тех, кого он защищает. Это не обуза. Это его выбор. И, может быть, это помогает ему залечить ту старую рану. Хотя бы немного. Сони подняла заплаканное лицо и посмотрела на Олли. — Я буду рядом с ним, — сказала она, и в её голосе, несмотря на слёзы, звенела решимость. — Не потому, что обязана. А потому, что он заслуживает знать, что его любят. Что он не один. Что Хэвон… что она бы им гордилась. Олли улыбнулась — грустно, но тепло — и вытерла слёзы с её щёк. — Так и сделай, — сказала она. — А теперь давай-ка ещё раз отработаем удар локтем. На сегодня, кажется, хватит с нас тяжёлых историй. Сони слабо улыбнулась в ответ и, поднявшись со скамьи, снова встала в стойку. И Олли, глядя на неё, думала о том, как странно устроена жизнь. Из боли рождается сила. Из потерь — способность любить ещё сильнее. И, возможно, именно это и делает их людьми. Несмотря ни на что. После ухода Джина в зале надолго повисла тишина. Не та пустая, давящая тишина, что бывает в «Рубине» после закрытия, а другая — наполненная невысказанными словами, слезами, которые ещё не высохли на щеках, и тем особым, горьковатым послевкусием, которое оставляет чужая боль, вдруг ставшая своей. Сони сидела на скамье, прижавшись плечом к Олли, и её дыхание постепенно выравнивалось. Она больше не плакала — только изредка всхлипывала, вытирая покрасневший нос тыльной стороной ладони. Олли молчала, гладя её по спутанным, влажным от пота волосам, и думала о Хосоке. О его тёплой, солнечной улыбке, за которой, оказывается, скрывалась такая бездна боли, что хватило бы на десятерых. О том, как легко ошибиться в человеке, видя только его маску. И о том, как важно, что Сони теперь знает правду — не для того, чтобы жалеть, а чтобы понимать. Они, наверное, ещё долго сидели бы так, если бы телефон Сони, лежащий на скамье, не завибрировал, разрывая тишину. Она вздрогнула, вытирая глаза, и взяла трубку. На экране высветилось: «Чонгук». Сони шмыгнула носом и провела пальцем по экрану. — Да? — голос её прозвучал хрипло, но она старалась, чтобы он был ровным. В трубке послышался низкий, знакомый голос, в котором, несмотря на обычную сдержанность, прорезалась тревога: — Вы ещё в зале? Я освободился. Могу заехать, подбросить до дома. Хосок сказал, что вы сегодня без машины. Сони бросила взгляд на Олли, та кивнула. — Да, мы здесь. Спасибо, Чонгук. Мы будем ждать. — Буду через пятнадцать минут, — коротко ответил он и отключился. Сони опустила телефон и уставилась в пол. Олли заметила, как её пальцы, сжимающие трубку, чуть дрожат. — Он волнуется, — тихо сказала Олли. — Слышала по голосу. Наверное, Хосок ему рассказал, что мы здесь. Сони кивнула, не поднимая глаз. — Я не знаю, что ему говорить. После того, что рассказал Джин… я теперь на Хосока по-другому смотрю. И на Чонгука. На всех них. Они все… они столько пережили. А я со своими страхами… — Твои страхи не становятся меньше от того, что кто-то пережил больше, — перебила её Олли, и её голос прозвучал твёрдо. — Боль есть боль, Сонсон. И Хосок, и Чонгук, и все остальные — они защищают тебя не потому, что считают слабой. А потому что ты им дорога. По-настоящему. И это не делает тебя обязанной. Это просто… есть. Сони подняла на неё глаза — покрасневшие, но уже не такие отчаянные. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — ответила Олли и, поднявшись, протянула ей руку. — А теперь давай собираться. Чонгук не любит ждать. Они быстро переоделись в сухую одежду, сложили мокрые от пота футболки и полотенца в сумку, привели в порядок волосы. Сони плеснула в лицо холодной водой из-под крана в крошечной душевой при зале, и когда вышла, её лицо, всё ещё бледное, уже не было таким опухшим от слёз. Олли накинула пальто и, подхватив сумку, первой направилась к выходу. На улице их встретил всё тот же промозглый ноябрьский вечер. Серое небо, низко нависшее над городом, уже потемнело, и в воздухе снова висела мелкая, почти невидимая морось — не дождь, а водяная пыль, оседающая на волосах и ресницах. Они стояли у служебного входа, кутаясь в пальто и переминаясь с ноги на ногу, когда из-за поворота вынырнула знакомая чёрная машина — хищная, с тонированными стёклами, двигающаяся с той особенной, плавной уверенностью, которая была присуща только её хозяину. Чонгук припарковался у тротуара и вышел. Он был одет в свою неизменную чёрную водолазку, обтягивающую широкие плечи, и тёмные джинсы, а сверху наброшена кожаная куртка. Его тёмные волосы были небрежно взъерошены, словно он только что провёл по ним пятернёй, а в глазах — тёмных, глубоких — читалась усталость, смешанная с той особенной, сдержанной тревогой, которую он, кажется, испытывал каждый раз, когда видел Сони после её смены или тренировки. Он обвёл взглядом обеих девушек, задержавшись на лице Сони чуть дольше, и Олли заметила, как его брови едва заметно сошлись у переносицы. — Вы в порядке? — спросил он, и это был не дежурный вопрос. Он действительно хотел знать. — Да, — ответила Сони, и её голос прозвучал почти ровно. — Просто устали. И… Джин заходил. Рассказал кое-что. Чонгук замер на мгновение, и в его глазах промелькнуло понимание, смешанное с чем-то ещё — может быть, с болью. Он кивнул, не задавая лишних вопросов. — Понял. Садитесь. Холодно. Он открыл перед ними заднюю дверцу, и девушки, одна за другой, скользнули в салон. Внутри пахло всё тем же — дорогой кожей, его одеколоном с древесными нотами и едва уловимым запахом сигарет, хотя Олли знала, что Чонгук курит редко, только когда совсем на нервах. Сони села ближе к окну, Олли — рядом с ней, и когда Чонгук занял своё место за рулём и завёл двигатель, в салоне воцарилась тишина — не неловкая, а скорее задумчивая. Машина мягко тронулась и влилась в поток вечерних автомобилей. За окнами проплывали огни витрин, фонари, спешащие по тротуарам люди, кутающиеся в воротники, и весь этот привычный, суетливый Сеул казался сейчас далёким, почти нереальным, словно они ехали в каком-то защитном коконе, отрезанные от остального мира тонированными стёклами и тишиной. Чонгук молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, но Олли видела, как его взгляд то и дело скользит в зеркало заднего вида, к Сони. Та сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие огни. Её лицо, подсвеченное мелькающими фарами встречных машин, было бледным, но спокойным. Она больше не плакала — только в глазах застыла та особая, глубокая печаль, которая появляется, когда узнаёшь о чужой боли и примеряешь её на себя. — Джин рассказал о Хэвон, — вдруг тихо произнесла она, не отрывая взгляда от окна. Чонгук не ответил, но его пальцы, сжимающие руль, чуть побелели. Олли заметила это и перевела взгляд на Сони. — Я не знала, — продолжила Сони, и её голос дрогнул. — О Хосоке. О том, что он пережил. Он всегда такой… светлый. Улыбается, шутит, заботится обо мне, как о сестре. А внутри у него — такое. Я не могу даже представить, каково это — потерять того, кого любишь больше всего на свете. И знать, что не смог защитить. Чонгук медленно выдохнул и, не отрывая взгляда от дороги, заговорил. Его голос, низкий и хрипловатый, звучал необычно мягко — так он говорил редко, только с теми, кому доверял. — Хосок… он не сломался. Он стал сильнее. Несмотря ни на что. И то, что он заботится о тебе, — это не слабость. Это его способ жить дальше. Помнить о ней. Ты не обязана ничего ему взамен. Просто будь рядом. Этого достаточно. Сони наконец оторвалась от окна и посмотрела на затылок Чонгука — на его тёмные волосы, на напряжённую линию плеч. — А ты? — спросила она тихо. — Ты тоже кого-то потерял? В салоне повисла такая глубокая тишина, что Олли слышала, как бьётся её собственное сердце. Чонгук не ответил сразу. Он смотрел на дорогу, и его лицо, видимое в зеркале заднего вида, было непроницаемым, словно вырезанным из камня. Но пальцы, сжимающие руль, побелели ещё сильнее. — Да, — наконец произнёс он, и это слово прозвучало глухо, тяжело. — Многих. Но это… другая история. Не для сегодняшнего вечера. Сони кивнула, не настаивая. Она понимала: есть раны, которые нельзя трогать. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда они оба будут готовы. Она снова отвернулась к окну, и в салоне снова воцарилась тишина — но теперь в ней было что-то общее, что-то, что объединяло их троих, такие разные и такие одинаковые в своей боли. Олли, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как к горлу подступает ком. Она думала о Тэхёне. О том, что он, наверное, тоже кого-то терял. Может быть, много раз. И о том, что его ледяная маска, его жестокость, его избегание — всё это, возможно, было лишь способом защитить себя от новой боли. Так же, как у Хосока. Так же, как у Чонгука. Так же, как у неё самой. Машина свернула на их улицу и, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, остановилась у подъезда. Чонгук заглушил двигатель и, выйдя, открыл перед ними дверцу. Сони выбралась первой, Олли — следом, с сумкой в руке. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, но она почти не заметила. Чонгук стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на Сони. В его тёмных глазах, подсвеченных тусклым светом фонаря, читалось что-то, чего Олли не могла точно назвать. Нежность? Тревога? Или что-то более глубокое, спрятанное за бронёй молчания? — Завтра тренировка? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, сдержанная надежда, которую он так плохо умел скрывать. Сони улыбнулась — слабо, но искренне. — Да. В то же время. Если ты не занят. — Я буду, — ответил он просто. Он перевёл взгляд на Олли и кивнул ей — коротко, но с уважением. — Береги её, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба. — Всегда, — ответила Олли. Чонгук ещё мгновение постоял, глядя на Сони, словно хотел сказать что-то ещё, но не решался. Потом развернулся и сел в машину. Двигатель заурчал, и чёрный автомобиль, мягко качнувшись, скрылся за поворотом, растворившись в вечерних огнях Сеула. Девушки остались стоять у подъезда. Сони смотрела вслед машине, и её губы всё ещё хранили слабую улыбку. — Он хороший, — тихо сказала она. — По-настоящему хороший. Просто… не умеет показывать. — Знаю, — ответила Олли, беря её под руку. — Пойдём домой, Сонсон. Замёрзла уже. Они поднялись по скрипучей лестнице, вошли в свою крошечную, но такую родную квартиру. Сони сразу же плюхнулась на диван и укуталась в клетчатый плед, а Олли пошла на кухню ставить чайник. Через несколько минут она вернулась с двумя кружками ромашкового чая и села рядом с подругой. Они пили чай молча, глядя в тёмное окно, за которым моросил всё тот же бесконечный ноябрьский дождь. И в этой тишине, в этом тепле, в этом простом, обыденном ритуале было что-то целительное. Что-то, что напоминало им обеим: что бы ни случилось, у них есть дом. У них есть друг друг. И этого, наверное, достаточно, чтобы пережить даже самые тёмные времена.