Голос дьявола

Кабинет Мин Юнги, как всегда, тонул в полумраке. Тяжёлые шторы цвета воронова крыла были наглухо задёрнуты, не пропуская даже намёка на дневной свет, и единственным источником освещения служила тусклая настольная лампа под зелёным абажуром. Она отбрасывала на массивный дубовый стол и на лицо главы «Золотой Звезды» резкие, дрожащие тени, отчего его черты казались ещё более острыми, хищными. Юнги сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу, и медленно, почти лениво перебирал какие-то бумаги. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — двигались с той особенной, отточенной грацией, которая была присуща каждому его жесту. Он не поднял головы, когда Олли вошла, только чуть склонил её набок, словно прислушиваясь к звуку её шагов. Олли остановилась у двери, не решаясь пройти дальше. Она не любила этот кабинет. Он давил на неё — своей стерильной чистотой, своей давящей тишиной, своим хозяином, который, казалось, видел её насквозь. Но Мари передала, что Юнги хочет её видеть, и отказываться было неразумно. Она сделала несколько шагов вперёд и замерла, ожидая, когда он соизволит обратить на неё внимание. — Садись, — бросил он, не поднимая глаз. Олли опустилась на край стула напротив него, выпрямив спину и положив руки на колени. Она старалась, чтобы её лицо оставалось спокойным, бесстрастным, но внутри всё дрожало. Каждый разговор с Юнги был похож на хождение по минному полю — никогда не знаешь, где рванёт. Юнги наконец отложил бумаги, поднял голову и посмотрел на неё. В его тёмных, почти чёрных глазах, как всегда, не было ни тепла, ни холода — только расчёт. Он изучал её, словно редкий экспонат, который можно использовать с выгодой. — Через неделю, — начал он без предисловий, — в отеле «Синра» состоится ежегодный благотворительный гала-вечер. Там будет вся элита: политики, бизнесмены, главы других кланов. И «Алый Лотос». Иоши Сато прилетит лично. Олли напряглась. Она уже слышала об этом мероприятии от Мари, знала, что «Золотая Звезда» готовит какую-то операцию. Но она не понимала, при чём здесь она. — Я слушаю, — сказала она ровно. Юнги чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Он ценил, когда люди не задавали лишних вопросов. — Каждый из основателей должен появиться с парой. Женщиной, которая не вызовет подозрений, но будет способна подстраховать в случае чего. Мари идёт со мной. Аран — с Намджуном. Мина — с Джином. Хосок и Чимин уже нашли себе спутниц. Чонгук… Он сделал паузу, и Олли почувствовала, как сердце пропустило удар. — Чонгук попросил разрешения взять с собой Ин Сони. Я дал согласие. Олли замерла. Сони. Её Сонсон, её маленькая, хрупкая, наивная птичка, пойдёт на это мероприятие, где будут самые опасные люди Азии, где в любой момент может начаться перестрелка, где… Она открыла рот, чтобы возразить, но Юнги поднял руку, останавливая её. — Сони будет под защитой Чонгука, — сказал он твёрдо. — Он скорее умрёт, чем даст её в обиду. Ты это знаешь не хуже меня. Кроме того, её присутствие не вызовет подозрений — она всего лишь скромная спутница младшего основателя. Никто не заподозрит в ней угрозы. Это идеальное прикрытие. Олли сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает протест. Но она понимала: спорить с Юнги бесполезно. Если он решил, что Сони пойдёт, — она пойдёт. И, возможно, Чонгук действительно сможет её защитить. Он уже доказывал это. — А я? — спросила она, и её голос прозвучал глухо. — Я зачем здесь? Юнги откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Тэхён, — произнёс он, и это имя упало в тишину, словно камень в воду. — Ты пойдёшь с ним. Как его пара. Олли почувствовала, как кровь отливает от лица. Тэхён. Человек, который целовал её на крыше, а потом избегал неделями. Который примчался за ней в «Аметист», когда ей подсыпали наркотик, и отвёз к себе. Который держал её за руку и плакал, говоря, что хочет её больше всего на свете. И который до сих пор не сказал ей ни слова после той ночи. Она не знала, что между ними сейчас. Не знала, готова ли она снова подпустить его так близко. — Я не… — начала она, но Юнги перебил её. — Это не просьба, Олли. Это приказ. Ты — часть «Золотой Звезды», нравится тебе это или нет. И ты пойдёшь с Тэхёном, потому что так нужно. Для операции. Для его безопасности. И для твоей собственной. Он сделал паузу, и его голос стал чуть мягче — настолько, насколько это вообще было возможно для Мин Юнги. — Я знаю, что между вами происходит, — сказал он. — Вернее, догадываюсь. Мари мне рассказала. И я не лезу в ваши дела. Но сейчас не время для личных драм. Тэхён нуждается в ком-то, кому он может доверять. В ком-то, кто будет рядом не как пешка, а как… союзник. Ты — единственная, кто подходит. Олли молчала, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Внутри неё боролись страх, гнев, обида и что-то ещё — робкая, глупая надежда. Она вспомнила его лицо в ту ночь: измученное, бледное, с тенями под глазами и слезами, текущими по щекам. «Ты меня хочешь?» — спросила она тогда. И он ответил: «Да. Больше всего на свете». Она не знала, верить ли ему. Но Сони будет там. Её Сонсон, ради которой она вообще согласилась на эту кабалу. Если Сони пойдёт с Чонгуком, Олли должна быть рядом. Чтобы защитить её. Чтобы быть уверенной, что с ней всё в порядке. — Если Сони будет там, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла она, — то я согласна. Я пойду с Тэхёном. Юнги кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Хорошо. У тебя есть неделя, чтобы подготовиться. Платье, причёска, макияж — всё должно быть безупречно. Ты будешь не просто спутницей, Олли. Ты будешь лицом «Золотой Звезды» в этот вечер. И ты должна выглядеть соответственно. Он достал из ящика стола конверт и протянул ей. — Здесь деньги. Потрать их на то, что нужно. И не вздумай экономить. Это не твои личные расходы — это инвестиция в репутацию клана. Олли взяла конверт, чувствуя его вес. Она не стала открывать — знала, что там сумма, которую она в своей жизни не держала в руках. Это было странно, почти унизительно — и в то же время давало странное чувство… значимости? Она не могла подобрать слово. — И ещё, — добавил Юнги, когда она уже поднялась, собираясь уходить. — Не говори Тэхёну, что я тебя просил. Он должен думать, что ты согласилась сама. Это важно. Олли замерла у двери, не оборачиваясь. — Почему? — Потому что он должен поверить, что ты выбрала его. Не из-за приказа, не из-за долга. А потому что захотела. Это единственное, что может его спасти. Олли стояла, вцепившись в конверт, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Выбрать его. Захотеть. Она сама не знала, готова ли к этому. Но Юнги был прав в одном: если Сони будет там, она тоже должна быть. Рядом. С Тэхёном. И, возможно, этот вечер даст им обоим шанс понять, что между ними на самом деле. — Я поняла, — сказала она и, не оборачиваясь, вышла из кабинета. В коридоре она прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Неделя. У неё есть неделя, чтобы подготовиться к тому, что, возможно, изменит всю её жизнь. И она не знала, боится она этого или… ждёт. Вечер в «Рубине» закончился поздно. Последние гости разошлись, унося с собой аромат дорогого алкоголя, сигарного дыма и приторных духов, а зал погрузился в ту особую, вязкую тишину, которая наступает после закрытия. Олли сидела в своей крошечной гримёрке перед мутным зеркалом и медленно, почти машинально стирала с губ остатки алой помады. Ватный диск скользил по коже, оставляя бледный, обесцвеченный след, и в тусклом свете единственной лампочки её лицо казалось почти прозрачным, фарфоровым. Она была уставшей. Не физически — физическая усталость давно стала её привычным спутником, — а морально. Каждый день в «Рубине» высасывал из неё по капле то, что делало её живой. И сегодняшний вечер не был исключением. Она уже собиралась переодеться и уйти, когда в дверь постучали. Не грубо, не требовательно, как обычно стучала госпожа Хван, и не робко, как Феликс, когда забывал ноты. Коротко, отрывисто, по-деловому. Олли замерла, не донеся ватный диск до щеки. Она узнала этот стук. Узнала бы из тысячи. — Войдите, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, почти безразлично. Она гордилась собой за это. Дверь открылась, и на пороге возник Тэхён. Он был одет в свой обычный тёмный костюм, но без пиджака — только белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающими сильные предплечья с проступающими венами. Ворот был расстёгнут на две пуговицы, и она видела острые линии ключиц, тени, залёгшие в ямке у основания шеи. Его волосы, обычно уложенные с той небрежной элегантностью, которая даётся только многолетней привычкой, сейчас были чуть растрёпаны, словно он провёл по ним пятернёй. Но лицо — вот что заставило её внутренне напрячься. Оно было спокойным. Слишком спокойным. Та самая ледяная маска, которую она так хорошо изучила за эти недели. Ни тени эмоций, ни намёка на ту бурю, что бушевала в его глазах в ту ночь, когда он привёз её к себе после «Аметиста». Ничего. — Не помешал? — спросил он, и его голос, низкий и ровный, прозвучал так, словно он обращался не к ней, а к кому-то постороннему. К подчинённой. К певичке. — Уже нет, — ответила она, откладывая ватный диск и поворачиваясь к нему лицом. — Я закончила. Что-то случилось? Он не вошёл сразу. Задержался на пороге, держась за ручку двери, и окинул её быстрым, оценивающим взглядом — не как женщину, а как… ресурс. Инструмент. Олли почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось, но не подала виду. — Есть дело, — произнёс он и, наконец, шагнул внутрь, прикрывая за собой дверь. В крошечной гримёрке сразу стало тесно, душно, словно само пространство сжалось под тяжестью его присутствия. Он не сел — просто встал у стены, скрестив руки на груди, и посмотрел на неё сверху вниз. — Через неделю в «Синре» будет гала-вечер. Благотворительный приём. Там будет вся элита, включая «Алый Лотос». Юнги планирует операцию, и каждый из основателей должен появиться с парой. Он сделал паузу, словно ожидая её реакции. Олли молчала, глядя на него и чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она уже знала это. Знала от Юнги. Но он не должен был догадываться. — Я иду с тобой, — продолжил Тэхён, и это прозвучало не как предложение, не как просьба, а как констатация факта. Как приказ. — Ты будешь моей спутницей. Это необходимо для прикрытия. Твои навыки, твоё прошлое в «Самурае» — всё это делает тебя идеальным кандидатом. Никто не заподозрит в тебе угрозу, но если что-то пойдёт не так, ты сможешь за себя постоять. Он замолчал, и в гримёрке повисла тишина. Олли смотрела на него, пытаясь найти в его лице хоть что-то — намёк на то, что это приглашение значит для него больше, чем просто оперативная необходимость. Но не находила. Только холод. Только расчёт. И от этого внутри неё что-то медленно, болезненно сжималось. — Это всё? — спросила она, и её голос прозвучал так же ровно, как и его. — Только деловая необходимость? Никаких других причин? Он чуть прищурился, и в его глазах на долю секунды промелькнуло что-то — тень, искра, — но тут же исчезло, задавленное ледяной маской. — А какие ещё причины тебе нужны? — ответил он вопросом на вопрос, и его голос стал чуть резче. — Ты — часть клана. Ты отрабатываешь долг. Это твоя работа. Или ты думала, что я позвал тебя, потому что… Он осёкся, не закончив фразу. Отвёл взгляд, уставился куда-то в стену над её плечом. Его челюсти сжались, желваки заходили на скулах. Олли видела это. Видела, как он борется с собой. И от этого ей становилось только больнее. — Потому что что? — тихо спросила она. — Потому что ты хочешь меня? Потому что та ночь что-то значила? Он резко вдохнул, словно от удара, и его пальцы, скрещенные на груди, побелели. Но когда он снова посмотрел на неё, его лицо было всё той же каменной маской. — Та ночь была ошибкой, — произнёс он, и каждое слово падало, словно камень в воду. — Я был пьян. Ты была под наркотиком. Мы оба были не в себе. Это ничего не значит. Олли почувствовала, как внутри что-то обрывается. «Ничего не значит». Она смотрела на него — на этого человека, который держал её за руку, плакал, говорил, что хочет её больше всего на свете, — и не узнавала. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Это был тот самый Тэхён, которого она боялась. Который умел только ранить. — Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал сухо, безжизненно. — Я поняла. Деловая необходимость. Я пойду с тобой. Он кивнул — коротко, отрывисто, — и уже повернулся к двери, когда она добавила: — Но не потому, что ты приказал. И не потому, что я твоя должница. А потому, что Сони будет там с Чонгуком. И я должна быть рядом с ней. Это единственная причина. Тэхён замер, уже взявшись за ручку двери. Его спина напряглась, и она видела, как под тонкой тканью рубашки проступили мышцы. Он стоял так несколько долгих секунд, не оборачиваясь, а потом бросил через плечо: — Как знаешь. Будь готова к семи. Платье пришлют завтра. И вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Его шаги — быстрые, тяжёлые — затихли в коридоре. Олли осталась одна. Она сидела на пуфике, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри неё медленно, неумолимо разрастается пустота. Холодная, знакомая, почти уютная в своей безнадёжности. Она сама не знала, чего ждала. Что он войдёт, обнимет её, скажет, что та ночь была самой важной в его жизни? Глупо. Глупо и наивно. Он — Ким Тэхён, владелец «Рубина», один из основателей «Золотой Звезды». Человек, который убивает не моргнув глазом и носит в кармане её канзаси как трофей. Он не умеет по-другому. Не умеет говорить о чувствах, не умеет быть уязвимым. И она, зная всё это, всё равно надеялась. И сейчас эта надежда, разбитая вдребезги, саднила где-то под рёбрами. Она перевела взгляд на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, уставшие голубые глаза, в которых застыла та самая, знакомая пустота. «Та ночь была ошибкой». Он сказал это так легко. Так… убедительно. Но она помнила. Помнила его руки, дрожащие, когда он держал её за плечи. Помнила его слёзы — горячие, беззвучные, — капающие на её щёки. Помнила его голос, сломленный, отчаянный: «Я хочу тебя. Больше всего на свете». Разве это могло быть ошибкой? Разве можно так убедительно лгать? Она не знала. И, наверное, не хотела знать. Потому что если это была ложь — значит, она совсем его не знала. А если правда — значит, он снова оттолкнул её, испугавшись собственных чувств. И неизвестно, что хуже. Олли задержалась в «Рубине» дольше обычного. После ухода Тэхёна она ещё долго сидела в гримёрке, глядя на своё отражение и пытаясь собрать мысли в кучу. «Та ночь была ошибкой». Его слова всё ещё звенели в ушах, и каждое из них отдавалось тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. Она не знала, верить ли ему. Не знала, хочет ли верить. В конце концов, какая разница? Он ясно дал понять: она нужна ему только как прикрытие на гала-вечере. Как инструмент. Как ресурс. И она, дура, почти поверила, что та ночь что-то значила. Почти позволила себе надеяться. Она встала, накинула пальто, выключила свет и вышла в коридор. В «Рубине» было тихо — та особенная, вязкая тишина, которая наступает после закрытия, когда последние гости ушли, а персонал ещё не начал уборку. Она шла по служебному коридору, и её шаги гулко отдавались от стен. В голове крутились обрывки мыслей: гала-вечер, Сони, Тэхён, его холодные глаза, его слова. Она так погрузилась в себя, что не сразу заметила — что-то не так. Сначала это был запах. Слабый, едва уловимый, но отчётливый — сладковатый, приторный, как гниющие цветы. Он висел в воздухе у служебного выхода, и чем ближе она подходила, тем сильнее он становился. Олли замедлила шаг. Инстинкты, отточенные в «Самурае», проснулись мгновенно: что-то не так. Что-то очень, очень не так. Она толкнула тяжёлую металлическую дверь служебного выхода и вышла в переулок. Тусклый свет одинокого фонаря заливал асфальт желтоватым, дрожащим сиянием. И там, у стены, в нескольких шагах от двери, лежало тело. Олли замерла. Мир вокруг сузился до этой одной точки — до неподвижной фигуры на холодном, мокром асфальте. Она узнала его мгновенно. Светлые, почти пепельные волосы, разметавшиеся по грязной земле. Худощавая фигура, одетая в неизменный чёрный свитер и джинсы. Рюкзак, из которого торчали ноты, валялся рядом, и ветер трепал выпавшие листы, унося их в темноту. — Феликс? — её голос прозвучал хрипло, незнакомо. Она сделала шаг. Ещё один. Ноги не слушались, стали ватными, чужими. Она подошла ближе и опустилась на колени прямо на холодный, мокрый асфальт. Его лицо было обращено к небу, и в тусклом свете фонаря она увидела то, от чего кровь застыла в жилах. Его глаза были открыты. Широко распахнутые, остекленевшие, они смотрели в пустоту, и в них уже не было ни жизни, ни света — только бездонная, ледяная тьма. Губы, обычно растянутые в лёгкой, застенчивой улыбке, были приоткрыты, и из них, словно жуткое, неестественное украшение, торчал цветок. Ветка цветущей сакуры. Нежная, бледно-розовая, с пятью лепестками, она была вставлена ему в рот, словно кто-то заботливо, почти с любовью поместил её туда. И от этого контраста — мёртвое, бледное лицо и живой, почти светящийся в темноте цветок — Олли почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Вокруг его губ запеклась кровь — тёмная, почти чёрная в этом свете. Она стекала по подбородку, капала на воротник свитера, и в ней, смешиваясь с грязью, отражался свет фонаря. Запах — сладковатый, приторный, — стал невыносимым. Олли поняла: яд. Его отравили. И цветок… цветок сакуры. Знак «Цветочных рыцарей». Они убили его. Убили Феликса — её друга, её единственного светлого лучика в этом проклятом месте. Убили, как убивают ненужных свидетелей или как послание. И оставили здесь, у служебного выхода, чтобы она нашла. Чтобы знала: они рядом. Они могут дотянуться до любого, кто ей дорог. Она не помнила, как закричала. Просто в какой-то момент её голос — сорванный, дикий, полный животного ужаса и боли, — разорвал тишину переулка и заметался между кирпичных стен. Она кричала, не в силах остановиться, и её тело сотрясала крупная дрожь. Слёзы — горячие, беззвучные, — текли по щекам, падали на его холодную руку, которую она сжимала в своей, и она всё кричала и кричала, пока голос не сорвался в хрип. Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Час? Вечность? В какой-то момент её пальцы, дрожащие, непослушные, нашарили в кармане пальто телефон. Она набрала номер — единственный, который пришёл в голову в этом кошмаре. Гудки тянулись бесконечно, и она уже думала, что он не ответит, но после третьего в трубке раздался знакомый, низкий голос: — Олли? Что случилось? Ты почему… — Тэхён! — её голос сорвался на крик, полный ужаса и слёз. — Приезжай! Пожалуйста, приезжай! Феликс… он… он… Она не могла договорить. Слова застревали в горле, душили её. Она просто рыдала в трубку, и её плечи тряслись, а свободная рука всё ещё сжимала холодные, безжизненные пальцы Феликса. В трубке повисла мёртвая тишина. А потом она услышала его голос — резкий, стальной, полный той самой ледяной ярости, которую она так хорошо знала: — Где ты? — Служебный выход… — прохрипела она. — Переулок… он здесь… Феликс… они убили его, Тэхён… — Я еду. Не двигайся. Никуда не уходи. Слышишь? Оставайся на месте. Он отключился. Олли опустила телефон и уставилась на лицо Феликса. На его остекленевшие глаза, на застывшую в них пустоту, на цветок сакуры, торчащий из приоткрытых губ. «Цветочные рыцари». Это они. Это послание ей. «Мы можем добраться до любого, кто тебе дорог. Выбор за тобой». Она сжала его руку крепче и, склонившись, уткнулась лбом в его холодное плечо. Её тело сотрясали беззвучные рыдания. Феликс. Её друг. Её брат по духу. Мальчик из Австралии, который играл на пианино на вокзале, потому что ему больше некуда было идти. Который рассказывал ей о своей маме, погибшей в аварии, и о том, как Тэхён нашёл его и дал работу. Который смеялся над её шутками и говорил, что она — единственная, кто слушает его по-настоящему. Его больше нет. И она не смогла его защитить. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем тишину переулка разорвал звук приближающихся шагов — быстрых, тяжёлых. А потом она услышала его голос, сорванный, полный ужаса: — Олли! Она подняла голову. Тэхён стоял в нескольких шагах, и его лицо — бледное, с расширенными глазами, — было искажено такой болью, какой она никогда у него не видела. Он смотрел на тело Феликса, на цветок в его губах, на неё — скорчившуюся, рыдающую, сжимающую мёртвую руку, — и в его глазах отразилось всё: шок, ярость, боль, отчаяние. Он бросился к ней, упал на колени рядом и, не говоря ни слова, обнял её, прижимая к себе. Она уткнулась лицом в его плечо и зарыдала в голос — громко, отчаянно, выплёскивая всю боль, весь ужас, всё, что накопилось. — Они убили его, — шептала она сквозь слёзы, и её голос срывался. — Они убили Феликса… из-за меня… это всё из-за меня… Тэхён не отвечал. Он только крепче прижимал её к себе, и она чувствовала, как его тело напряжено, как дрожат его руки, обнимающие её. Он смотрел поверх её плеча на лицо Феликса, на цветок сакуры, и в его тёмных глазах медленно, неумолимо разгорался тот самый, древний, первобытный огонь. Огонь, который не предвещал ничего хорошего тем, кто это сделал. — Я найду их, — произнёс он, и его голос, тихий и ровный, был страшнее любого крика. — Я найду каждого, кто это сделал. И я убью их. Медленно. Всех до одного. Олли не ответила. Она просто плакала, вжимаясь в него, и впервые за этот бесконечный, кошмарный вечер чувствовала не пустоту, а что-то другое. Слабое, робкое, но живое. Он был рядом. Он приехал. И, несмотря на все его слова, на его ледяную маску, на «это была ошибка», он держал её сейчас так, словно она была единственным, что имело значение. И это, наверное, было единственное, что удерживало её от того, чтобы не сойти с ума прямо здесь, в этом тёмном переулке, над телом друга.