Последний школьный МАЙ

На следующий день я прихожу в школу чуть раньше обычного. Не потому, что выспалась — просто всю ночь крутилась в голове эта дурацкая CS. Как перезаряжать, куда целиться, почему Семён орёт «плент на А» и что это вообще значит. Я сижу за партой, тупо пялясь в учебник истории, хотя читать не читаю. Рядом плюхается Аня — с огромным рюкзаком, в котором, кажется, можно перевезти всё её имущество. — Привет, сонная муха, — она хлопает меня по плечу. — Ты чего такая задумчивая? — Да так, — пожимаю плечами, но улыбка предательски лезет на лицо. Аня щурится. Она знает меня слишком хорошо. Достаточно одной секунды, чтобы понять — я что-то скрываю. — Ань, правда, ничего, — пытаюсь отмазаться. — Врешь, — констатирует она спокойно, как метеоролог, который смотрит на дождливое небо и говорит «я же предупреждал». В класс заходят Семён и Рома. Семён, как обычно, с наушниками на шее и бутылкой какого-то жёлтого напитка. Рома — спокойный, в своей привычной серой толстовке. Он кивает мне. Просто кивает, даже не улыбается. Но почему-то от этого кивка внутри что-то ёкает. Аня этого не замечает. Или делает вид, что не замечает. Но её взгляд скользит от меня к Роме и обратно, и в нём загорается маленький, очень опасный огонёк. — Так, — говорит она, разворачивая меня за плечи к себе. — Рассказывай. — Что именно? — Всё, — Аня складывает руки на груди. — Вы с Ромой вчера где-то были? Я видела, как вы выходили после школы. Втроём с Семёном. И ты выглядела... не знаю... другой. Я вздыхаю. Аня — как детектив, от которого невозможно спрятаться. — В ПК-клуб ходили, — говорю я тихо, чтобы никто не слышал. — Рома научил меня в CS играть. — Рома? — Аня поднимает брови. — Научил? Тебя? — А что такого? — я чувствую, как краснею, и ненавижу себя за это. — Ничего, — Аня тянет слово, как жвачку. — Просто... он обычно никого не учит. Тихий такой, на своей волне. Он вообще не любит, когда кто-то лезет в его игры. А тебя взял. И аккаунт тебе создал. И добавил в друзья. — Откуда ты знаешь? — я округляю глаза. — Семён рассказал, — Аня пожимает плечами с видом человека, у которого везде свои люди. — Он вчера вечером написал мне в телеграме. Мол, «твоя подруга теперь геймер, поздравляю». И ещё сказал, что Рома просидел с тобой два часа и объяснял, как целиться. Я закрываю лицо руками. — Ань, это ничего не значит. — Я ничего и не говорю, просто ты вот только два месяца как рассталась со Стасом, я переживаю — она улыбается той улыбкой, которая значит «я говорю, но пока не вслух». — Просто наблюдаю. Входит учитель, и разговор прерывается. Но на перемене Аня находит меня у окна на втором этаже. Я смотрю вниз, на школьный двор, где первоклашки бегают по лужам, а старшеклассники курят за забором. — Слушай, — Аня встаёт рядом, тоже опираясь на подоконник. — Я не подкалываю, правда. Просто... мне кажется, он на тебя смотрит. — Кто? — я делаю вид, что не понимаю. — Рома, — Аня говорит это спокойно, как нечто само собой разумеющееся. — Не сегодня. Но вообще. Я замечала уже несколько раз. На прошлой неделе, когда ты рассказывала про литературу, он сидел и просто смотрел. Не на доску. На тебя. Я молчу. Внутри всё переворачивается, как чемодан без ручки — и противно, и приятно одновременно. — Ань, мы просто одноклассники, — наконец выдавливаю я. — Ну-ну, — она толкает меня плечом. — Были просто одноклассниками. А теперь он учит тебя играть в CS и создаёт для тебя стимовские аккаунты. Знаешь, это почти как купить цветы, только в мире задротов. Я смеюсь, несмотря на себя. Аня смеётся тоже. — Ладно, — говорю я, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Допустим, он на меня смотрит. Допустим, он меня учит. И что дальше? — А дальше — ты решаешь, — Аня смотрит на меня серьёзно, без обычной своей иронии. — Хочешь ты этого или нет. Просто... не отмахивайся сразу, хорошо? Может, это не просто так. —Аня, я не хочу отношений, ты же знаешь. В коридоре звенит звонок. Мы идём на следующий урок, и я всю дорогу молчу. Аня права — я часто отмахиваюсь и закрываюсь. От Лизы отмахнулась, когда та подарила валентинку. Подумала, что это просто дружеский жест. А может, и нет. Рома сидит через два ряда от меня. Он пишет что-то в тетради, иногда поправляя рукой волосы. Обычный парень. Ничего особенного. Но внутри меня теперь живёт маленькое, тёплое, немного глупое чувство, которое хочется то ли выключить, то ли, наоборот, усилить до максимума. После третьего урока телефон вибрирует. Сообщение в Steam. **Roman_Death:** сегодня в клуб? я покажу тебе, как пользоваться пистолетом. не смейся XD Я смотрю на экран и улыбаюсь. **kira_mraz:** а если я опять убью Семёна? **Roman_Death:** он переживёт. приходи. Я прячу телефон и чувствую, как сердце стучит где-то в районе ключиц. Аня, сидящая рядом, краем глаза замечает мою улыбку и тихо говорит: — Что я тебе говорила? Я ничего не отвечаю. Но внутри всё кипит — предвкушением, страхом и той странной сладостью, когда что-то новое только начинается и ты ещё не знаешь, чем это закончится. Мы идём по коридору после четвёртого урока. Я напеваю Ане прямо в ухо, тихо, чтобы никто не слышал, но с выражением: *«Тратит свои силы, ведь он быть со мною хочет.  Маленький и милый глупый мальчик-тамагочи.  Знаю, что всегда меня укроешь от бед.  Самый верный парень, мой карманный бойфренд»* Аня поворачивается ко мне с горящими глазами, хлопает ресницами — и выдаёт с такой интонацией, будто я только что спела гимн её жизни: — Ну мояяяя… Она обнимает меня за плечи, и мы так и идём — две неразлучные дуры, подпевающие невидимому радио. — Слушай, — спохватывается Аня, когда мы сворачиваем к лестнице. — У тебя же сегодня тренировка? После перерыва? — Ага, в шесть часов, — киваю я. — Мы с Ромой и Семёном договорились повременить с ПК-клубом. Сначала баскетбол, потом игры. — Ого, — Аня поднимает бровь. — Рома идёт на баскетбол? Добровольно? Он же обычно после школы сразу домой. — Не знаю, — пожимаю плечами, хотя внутри что-то приятно щиплет. — Наверное, просто делать нечего. — Наверное, — Аня тянет хитро, но я делаю вид, что не замечаю. После уроков я еду домой. Автобус трясётся на кочках, за окном серое небо, но мне почему-то легко. Дома встречает мама — на кухне пахнет супом, и от этого запаха внутри становится так спокойно и по-домашнему тепло. — Ты голодная? — спрашивает она, вытирая руки о полотенце. — Умираю с голоду, — честно признаюсь я, скидывая рюкзак на пол в прихожей. Она кормит меня, мы болтаем о всякой ерунде — про то, что у тёти Любы кот опять убежал, и про то, что на работе у мамы новая подчиненная и «она конечно хорошо продает, но такая тормоз». Я смеюсь, наливаю себе чай, чувствую себя маленькой и защищённой. Потом — душ. Горячая вода смывает школьную усталость, и я стою под струями дольше, чем нужно, просто чтобы побыть в тишине. Раскладываю рюкзак. Учебники — на стол, тетради — в стопку. Достаю пачку сигарет (которую мама, конечно, не должна видеть) и быстро, оглядываясь на дверь, прячу в дальний угол шкафа, под старые свитера. Потом собираю спортивную сумку. Форма, кроссовки, бутылка воды. С балкона достаю новый баскетбольный мяч — Nike, оранжевый, пахнущий резиной и победой. Кидаю его в сумку, он тяжело ложится на дно. Выхожу из дома. На улице свежо — ещё не весна, но уже и не зима. Такая переходная, слякотная погода, когда воздух пахнет снегом, который вот-вот растает. Трек «Тамагочи» никак не выходит у меня из головы. Всю дорогу до автобусной остановки я напеваю его себе под нос — тихо, чтобы люди не оборачивались. *«Самый верный парень, мой карманный бойфренд…»* Автобус приезжает быстро. Я заскакиваю в заднюю дверь и всю дорогу смотрю в окно на мокрые улицы, на людей с зонтами, на бегущих собак. В голове — Рома. Его кивок утром. Его сообщение в Steam. Холод окружает меня и по телу бегут муражки. Мы договаривались встретиться втроём у дома Семёна. Я выхожу на остановке и иду к знакомой панельной пятиэтажке, возле которой всегда скамейка и кривая берёза. Семёна, как обычно, нет. Рома уже сидит на лавочке. Один. В руке — тонкая электронка, и он выпускает кольца дыма аккуратно, почти артистично. Одно за другим. Я иду по мокрому асфальту, сумка тяжело бьёт по ноге, мяч внутри глухо стукается. Он замечает меня издалека. Я вижу, как его взгляд останавливается на мне и как он убирает электронку в карман. Я подхожу ближе. Рома поднимается со скамейки, и я чувствую на себе его взгляд — внимательный, какой-то взрослый. Он осматривает меня с ног до головы. Быстро. Как будто проверяет, всё ли в порядке. — Не замёрзла? — спрашивает он, и в голосе нет обычной ленивой усмешки. Я тихонько киваю. На самом деле замёрзла. Ветер продувает насквозь, и моя тонкая куртка совсем не для такой погоды. Но я не хочу жаловаться. Рома молчит секунду. А потом снимает свою куртку — чёрную, длинную, толстую, с большим капюшоном — и начинает натягивать её на меня. — Ты чего? — я пытаюсь отстраниться. — А сам? — Не спорь, — говорит он спокойно, и это звучит так, что спорить действительно перехочется. Куртка огромная. Я в ней тону так, что в ней ели видно мои ноги. Она свисает с моих плеч, рукава болтаются, и я выгляжу, наверное, как пугало в человеческой одежде. Но внутри — сразу становится тепло. И ещё как-то странно, по-особенному. Пахнет от куртки — дымом, морозом и чем-то своим, Роминым. В этот момент из подъезда вылетает Семён. Запыхавшийся, с рюкзаком на одном плече, в наушнике и с вечной своей улыбкой. — Ты чё раздетый? — он застывает посреди тротуара, вытаскивая наушник, и таращится на Рому. Рома оборачивается. А из-под него — из-за его широкой спины — выглядываю я. Поднимаю руку в болтающемся рукаве и машу: — Привет! — О, — Семён переводит взгляд с меня на Рому, с Ромы на меня. — Ясно. Понятно. Она замёрзла, да? — Простынет же, — Рома пожимает плечами, будто это самое очевидное объяснение в мире. — До школы идти пять минут, — Семён разводит руками, но улыбается. Улыбается так, что я почти слышу его мысли. — Ну ладно. Он ничего больше не говорит. Не подкалывает, не шутит. Просто идёт вперёд, делая вид, что смотрит на телефон. А я иду следом, утопая в Роминой куртке, и мне почему-то хочется замедлить шаг, чтобы подольше чувствовать эту тяжесть на плечах и этот запах. Рома идёт рядом. Своей куртки у него нет, и ветер дует ему в лицо, но он молчит. Ничего не просит обратно. Я сжимаю пальцы в карманах. В одном — его зажигалка. В другом — пустая упаковка от жвачки. И мне кажется, что я сейчас узнала о нём что-то очень важное, чего не знала раньше. В голове снова играет: *«Маленький и милый глупый мальчик-тамагочи…»* Я опускаю взгляд и улыбаюсь в воротник его куртки. До школы правда пять минут. Но эти пять минут тянутся вечностью — тёплой, неловкой и почему-то счастливой. Мы заходим в школу через боковой вход. В коридорах тихо — уроки давно кончились, только где-то далеко гремит шваброй уборщица. Запах хлорки и сырой тряпки смешивается с нашим дыханием. Спортзал встречает нас эхом. Высокие потолки, скрипучий пол, баскетбольные кольца, которые кажутся огромными, когда смотришь снизу. Свет — белый, больничный, режет глаза после уличных сумерек. Мы втроём — я, Рома и Семён. Они проходят в мужскую раздевалку и там сразу же раздается вопль других ребят. Я заворачиваю за угол и захожу в розувую пустую раздевалку. Переобуваю кроссовки и снимаю с лосин еще одни более теплые штаны. Мне стало скучно ждать еще 30 минут и я решаюсь зайти в раздевалку к ребятам. Все были уже одеты, просто сидели болтали, парили и смеялись. Меня пригласили к ним на скамейку, я взяла курилку у Семы и молча покуривая наблюдала за балаганом который устраивали парни, казалось вот вот и они начнут бегать по потолку. Вдруг заходит наш учитель физкультуры. Я сразу прячу парилку в рукав. Все обошлось. Тренировка неофициальная, тренер решил не обращать внимание на все происходящее и на мое присутствие в мужской раздевалке и тихо пригласил нас в зал. Сегодня можно просто погонять мяч и позаниматься. — Ну что, — Семён кидает свой рюкзак в угол, достает мяч и начинает разминаться — так смешно, будто он увидел разминку в ютубе и решил повторить. — Показывайте, чему вас в баскетболе учат. — А ты сам-то умеешь? — я поднимаю бровь, стягивая теплую толстовку. — Я умею всё, — Семён подпрыгивает и делает вид, что бросает невидимый мяч в невидимое кольцо. — Просто пока не хочу. — То есть не умеешь, — переводит Рома, и мы смеёмся. Достаю мяч из сумки. Новый, оранжевый, с гладкой резиной — пахнет победой, как я и думала. Кидаю его Роме. Он ловит одной рукой, легко, будто всю жизнь только этим и занимался. — Ты играл раньше? — спрашиваю. — В детстве, ну и в школе, редко — пожимает плечами. — Так что не жди чудес. Мы начинаем просто кидать по кольцу. Я показываю, чему нас учили на физре — стойка, бросок, согнутые колени. Рома смотрит внимательно, потом повторяет. У него получается лучше, чем у меня. Конечно. — У тебя талант, — говорю я, когда он попадает в третий раз подряд. — У тебя тоже, — отвечает он, и я не могу понять — шутит или серьёзно. Семён, наконец, решает присоединиться. У него мяч вылетает из рук, ударяет в щит и улетает куда-то за скамейки. — Это стратегия, — объявляет он, идя за ним. — Отвлекающий манёвр. — Твоя стратегия — просто выжить, — кричит ему вслед Рома. Потом мы играем в «двадцать одно». Правила простые — каждый сам за себя, очки за попадания, штрафные за фолы. Я веду счёт, хотя мы всё равно сбиваемся и спорим после каждого броска. В какой-то момент Семён устаёт и садится на скамейку, делая вид, что ему срочно нужно ответить на важное сообщение. — Он просто слился, — шепчет Рома, кивая на Семёна. — Я знаю, — шепчу в ответ. Мы остаёмся вдвоём. Рома подаёт мне мяч, я бросаю. Мимо. Он подбирает, подаёт снова. Ещё раз. Мимо. — Расслабь руку, — говорит он, подходя ближе. — Ты зажимаешься. — Я не зажимаюсь. — Зажимаешься, — он встаёт сбоку, почти касаясь моего плеча. — Смотри. Колени согни. Локоть вот так. Он поправляет мою руку — осторожно, кончиками пальцев. У него холодные ладони. На улице, без куртки, он замёрз, но всё равно не жалуется. — Теперь бросай, — командует он тихо. Я бросаю. Мяч описывает дугу, ударяется в кольцо, крутится по ободу — и падает внутрь. — Есть! — я вскидываю руки. — Видишь? — он улыбается. — Я же говорил. В его улыбке нет ничего особенного. Простая, обычная улыбка. Но я смотрю на неё дольше, чем нужно, и отвожу взгляд первой. После общей игры через час мы выдыхаемся. Мяч укатывается под скамейку, и никто не хочет за ним лезть. Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к стене. Пот стекает по вискам, но внутри — приятная усталость, как после долгого бега. Рома садится рядом. Не слишком близко, но и не на расстоянии. Так, что я чувствую тепло его плеча, если чуть повернуться. — Слушай, — говорит он, глядя прямо перед собой на пустое кольцо. — А почему ты не пошла в секцию? У тебя неплохо получается. — Я ходила, но не долго, — честно отвечаю я. — Времени нет. Экзамены, уроки… Да и родители говорят, что учёба важнее. — Родители всегда так говорят, — он усмехается. — Твои тоже? — Моим всё равно, — он пожимает плечами, и в этом жесте вдруг проскальзывает что-то грустное, чего я раньше не замечала. Мы молчим. В спортзале тихо, только слышно, как где-то в трубах гудит вода и Семён в углу листает ТикТок на полной громкости. — Ром, — говорю я тихо, чтобы Семён не услышал. — М? — Спасибо за куртку. Правда. — Ерунда, — он смотрит на меня. — Не хватало, чтобы ты заболела перед экзаменами. — Ты волнуешься за мои экзамены? — Я волнуюсь за тебя, — отвечает он, и в его голосе нет игры. Я замираю. Сердце пропускает удар, потом бьёт два раза подряд, будто догоняет. — Рома, — начинаю я, но не знаю, что сказать дальше. — Всё, хватит, — он вдруг поднимается, отряхивает штаны. — А то мы тут расчувствуемся, а Семён снимет нас на видео и выложит в сеть. Я смеюсь, и напряжение спадает. Но внутри остаётся что-то — маленькое, горячее, как уголёк, который не затушить. — Пошли, — Рома протягивает мне руку. Я беру её. Он тянет меня вверх — легко, будто я вешу ничего. На секунду наши лица оказываются слишком близко. Он отпускает мою руку первым. Семён уже стоит у двери, накинув рюкзак. — Ну что, карманные бойфренды? — он ухмыляется. — Идём, или вы тут ещё час будете друг на друга смотреть? — Пошли, — Рома пихает его в плечо, но без злости. Я застёгиваю сумку, забираю мяч и оглядываюсь на спортзал. Свет в нём кажется уже не таким больничным. Тёплым, почти уютным. Мы выходим на улицу. Рома протягивает руку, чтобы забрать куртку, но я качаю головой. — Ещё немного, ладно? Всё равно твой дом по дороге к остановке. — Как хочешь, — он пожимает плечами, и я вижу, что он снова улыбается. В голове крутится песня: *«Знаю, что всегда меня укроешь от бед»* Я кутаюсь в его куртку и чувствую себя дурочкой. Счастливой дурочкой, которая бежит вприпрыжку по лужам, не глядя под ноги. Через час я дома. Сижу на кровати, обнимаю подушку и пялюсь в потолок. Телефон пищит — сообщение от Ани. **Анька:** Ну как тренировка? Я печатаю ответ, стираю, печатаю снова. Наконец отправляю: **Я:** Ань. Он сказал «я волнуюсь за тебя». **Анька:**  ПОДРОБНОСТИ. **Анька:** СТОП. Это Рома???? **Анька:** Я ЩАС ПРИДУ К ТЕБЕ. ИЛИ ТЫ КО МНЕ. НЕВАЖНО. ТЫ ДОЛЖНА ВСЁ РАССКАЗАТЬ. Я улыбаюсь, откладываю телефон и смотрю на Ромину зажигалку, которую забыла выложить из кармана. Маленькая, синяя, с потёртой наклейкой. Прячу её под подушку. Завтра верну. Или не завтра. Ещё не решила. Утро следующего дня началось не так, как я планировала. Я открыла глаза, и первое, что почувствовала — странная тяжесть во всём теле, будто меня ночью переложили свинцовыми одеялами. Голова гудела, горло саднило, а когда я попыталась сесть на кровати, мир качнулся, и пришлось снова упасть на подушку. — Мам, — позвала я хриплым, чужим голосом. Мама пришла с градусником. Посмотрела на табло, вздохнула. — Тридцать семь и восемь. Я знала, знала, что ты замёрзнешь вчера. Говорила же — одевайся теплее. Я хотела возразить, что не замёрзла, что у меня была Ромина куртка, но сил на спор не осталось. Я только отвернулась к стене и закрыла глаза. Так начались мои две недели дома. Первые дни прошли в тумане. Температура то поднималась до тридцати восьми, то падала, оставляя после себя липкую слабость. Я лежала в постели, смотрела в потолок и слушала, как за окном шумят машины. Мама оставляла на тумбочке чай с мёдом и таблетки, уходила на работу, и я оставалась одна с тишиной. Телефон лежал рядом. Я брала его, смотрела на экран, ждала. Уведомление от Ани: «Как ты? Держись, зайка, я к тебе после школы забегу». Уведомление от Семёна в общий чат: «ты че пропала? без тебя скучно, Рома молчит как рыба». И тишина от Ромы. Ни одного сообщения. Ни «как ты?», ни «выздоравливай», ни даже тупого смайлика. Я проверяла снова и снова. Обновляла чат в Steam. Но там было пусто. Не потому, что забыла. А потому, что было больно смотреть. Аня приходила через день. Она врывалась в мою комнату, как ураган, с шоколадками, журналами и сплетнями, от которых даже больное горло забывало болеть. — У нас новая учительница по истории, представляешь? — тараторила она, усаживаясь на край кровати и сталкивая на пол мои учебники. — Молодая, красивая, все пацаны с нашего класса влюбились. Даже Рома. Я вздрогнула при этом имени, но постаралась сделать равнодушное лицо. — Рома? — переспросила я как можно беззаботнее. — Ну да, — Аня пожала плечами, но я заметила, как она на меня покосилась. — Хотя нет, не влюбился. Он вообще на всех уроках молчит. Сидит, в окно смотрит. Семён говорит, что он какой-то сам не свой последнее время. Я промолчала. Повернулась к стене, сделала вид, что кашляю. — Он тебе писал хоть? — тихо спросила Аня. — Нет, — ответила я в подушку. Аня вздохнула, но ничего не сказала. Только погладила меня по плечу и начала рассказывать, как Семён на физре пытался сделать кувырок и чуть не сломал себе шею. Я смеялась, но внутри было пусто. На второй неделе температура упала, но слабость осталась. Я начала понемногу делать уроки, сидеть за столом, смотреть в окно. За стеклом апрель вступал в свои права — снег растаял, на деревьях набухли почки, и воздух стал каким-то прозрачным, почти сладким. Я выходила на балкон, кутаясь в плед, и смотрела на улицу. Люди шли по своим делам, школьники бежали на уроки, и я чувствовала себя оторванной от жизни. Как будто время шло, а я застряла в одной точке. Рома не писал. Я пробовала убедить себя, что это нормально. Что мы не настолько близки, чтобы он волновался. Что у него своя жизнь, свои дела, свои заботы. Но внутри жил червячок обиды, который потихоньку грыз что-то важное. Однажды я взяла телефон, открыла чат с ним и напечатала: *«Привет, как дела?»* Смотрела на экран пять минут. Потом стерла. Не надо. Не буду первой. Аня приходила ко мне посидеть — принесла маленький кусочек торта, потому что «одна я его не съем, а ты поможешь». Мы сидели на моей кровати, ели ложками из одной тарелки, и она рассказывала про параллель. — Лиза твоя, кстати, спрашивала, где ты, — сказала она небрежно, откусывая кусочек бисквита. — Я сказала, что болеешь. Она передавала привет. И сказала, что хочет позвать нас гулять, когда выздоровеешь. — Она не «моя», — поправила я. — Мы просто друзья. — Ну да, ну да, — Аня улыбнулась. — Как вы с Ромой. Я замолчала. Аня поняла, что сказала лишнее, и быстро сменила тему. Вечером я лежала в темноте и думала. О Лизе, о валентинке, о том, что не сложилось. О Роме, о куртке, о «я волнуюсь за тебя». О том, как слова, сказанные в спортзале, вдруг потеряли вес, потому что их не подтвердили следующие дни. Может, я всё придумала? Может, ему просто было холодно, и он хотел, чтобы я поскорее вернула куртку? Может, «волнуюсь за тебя» — это просто так говорят, без смысла? Я свернулась калачиком и уткнулась носом в подушку. Под ней всё ещё лежала его зажигалка. Маленькая, синяя, с потёртой наклейкой. Я так и не вернула её. Последняя неделя апреля. В понедельник я просыпаюсь и чувствую — всё. Температуры нет, голова ясная, и тело больше не ломит. Я встаю, подхожу к зеркалу, смотрю на себя — бледная, худющая, но живая. — Ну что, — говорю своему отражению. — Пошли. Мама долго сомневалась, отпускать меня или нет, но я пообещала, что если станет плохо, сразу позвоню и приду домой. Она вздохнула, завернула мне бутерброд в фольгу, погладила по голове и сказала: — Только аккуратно. Я выхожу из дома. Вдох — и воздух кажется невероятно свежим, почти хрустальным. Апрельское утро, солнце уже пригревает по-настоящему, с крыш капает, и птицы орут так, будто выиграли в лотерею. Я иду к автобусной остановке. Сердце стучит где-то в горле — не от слабости, а от волнения. Что изменилось за две недели? Как меня встретят? Как он на меня посмотрит? Автобус подъезжает. Я заскакиваю в салон, прижимаю к груди рюкзак и всю дорогу смотрю в окно. Знакомые улицы, знакомые дома, знакомый поворот к школе. Остановка. Я выхожу, поправляю лямку рюкзака и поднимаю голову. Аня стоит у столба, вжав телефон в руку, и когда видит меня, её лицо расплывается в улыбке. Она бежит ко мне, не разбирая дороги, обнимает так крепко, что у меня перехватывает дыхание. — Ты вернулась! — кричит она мне прямо в ухо. — Наконец-то! Я уже думала, ты там насовсем осталась, с чаем и мёдом. — Я тоже скучала, — смеюсь я, обнимая её в ответ. — Пошли, — она хватает меня за руку и тянет к школе. — Ты не представляешь, сколько всего случилось. Ой, я тебе всё расскажу. И вообще... — она замолкает на секунду, бросает на меня быстрый взгляд и добавляет тише: — Рома сегодня пришёл раньше всех. Сидит в классе один. Семён сказал, он каждое утро теперь приходит пораньше и сидит, в окно смотрит. Я молчу. Сердце колотится где-то в рёбрах. — Ты готова? — спрашивает Аня, когда мы подходим к школьному крыльцу. — Не знаю, — честно отвечаю я. — Ну, — она сжимает мою руку. — Пойдём. Я рядом. Мы заходим в школу. Пахнет хлоркой, краской и почему-то яблоками. Где-то звенит звонок, но ещё не наш. Коридор почти пустой. Аня открывает дверь в класс. Я захожу. Рома сидит на моём месте. Не на своём. На моём. Спиной к двери, смотрит в окно, как и говорила Аня. У него в руках крутится зажигалка — синяя, потёртая, похожая на ту, что до сих пор лежит у меня под подушкой. Он не оборачивается. Не слышит, как я вошла. Я делаю шаг. Второй. — Рома, — тихо говорю я. Он замирает. Медленно поворачивается. Его глаза расширяются, и на секунду мне кажется, что он не верит — думает, что это галлюцинация. — Ты… — он сглатывает, встаёт со стула. — Ты пришла. — Я пришла, — киваю я. Мы стоим друг напротив друга. Между нами — две недели молчания, невысказанные слова и синяя зажигалка, которая всё это время была у меня под подушкой. Аня тихо выходит из класса, прикрывая за собой дверь. Мы остаёмся вдвоём. Рома смотрит на меня. Долго. Так, что я начинаю чувствовать, как краснеют щёки. — Как ты? — наконец спрашивает он. — Лучше, — отвечаю я. — А ты? — Я… — он замолкает, трёт переносицу. — Я скучал. Два слова. Маленьких, глупых, таких обычных. Но от них у меня внутри всё переворачивается, и та пустота, которая жила во мне две недели, начинает медленно заполняться чем-то тёплым. — Ты мог написать, — тихо говорю я, и в голосе проскальзывает обида, которую я так старалась спрятать. — Думал, — он отводит взгляд. — Боялся. Не знал, что сказать. Думал, я виноват, что ты заболела. Если бы я не отдал куртку, если бы… — Рома, — перебиваю я. — Это простуда. От куртки не простывают. — Знаю, — он поднимает глаза, и в них я вижу что-то такое, отчего сердце пропускает удар. — Просто… я правда волновался. В классе тихо. Где-то далеко слышны голоса других учеников. А я стою и смотрю на парня, который две недели молчал, потому что боялся. И который приходит в школу раньше всех, чтобы сидеть на моём месте и смотреть в окно. — Ром, — говорю я, делая шаг вперёд. — М? — Зажигалку я потеряла, — вру я. Он улыбается. Впервые за эти две недели — я это чувствую. — У меня есть ещё одна, — говорит он. — Врёшь. — Вру, — соглашается он. И мы смеёмся. Оба. Стоим посреди пустого класса и смеёмся, как дураки. А за окном — последняя неделя апреля, птицы орут во всю глотку, и кто-то включает в коридоре музыку.