Последний школьный МАЙ

Так и началась моя новая неделя после больничного. Как таковых каникул не было — ребята ходили в школу на уроки и на дополнительные занятия. Ромина мама заставила его ходить к репетиторам, чтобы подготовиться к ЕГЭ. Мысли о том, куда поступать в будущем, не давали мне покоя. Думаю, летом этот вопрос решится окончательно. Понедельник. Утро серое, но уже не холодное. Апрель доживает последние деньки, и в воздухе чувствуется что-то новое — то ли близкое лето, то ли просто надежда на перемены. После звонка и прогулки до соседнего кабинета за журналом с Аней я захожу в класс, и он встречает меня привычным гулом. Ребята собираются, рассаживаются по местам, кто-то списывает домашку, кто-то жуёт бутерброд, припрятанный в рюкзаке. Рома сидит с Семой на последней парте, уткнувшись в телефон. Они играют в какие-то мобильные игры — я вижу, как их пальцы бегают по экрану, а лица сосредоточенные, будто от этого зависит судьба мира. Мы с Аней занимаем наш привычный уголок — первый ряд, предпоследняя парта. Ребята сидят на втором ряду, и я боковым зрением иногда поглядываю на них. На Рому. Он не поднимает головы. Может, не замечает меня? Или специально не смотрит? — Ты на него уставилась, — шепчет Аня, даже не поворачиваясь. — Ничего я не уставилась, — шепчу в ответ. — Ага, конечно. Я отвожу взгляд и начинаю усердно разглядывать доску, на которой пока ничего не написано. На перемене мы выходим в коридор. Я достаю Семину одолжанную электронку — после двух недель дома без дыма организм прямо-таки требует. Сема подходит ко мне с хитрой улыбкой. — Слышь, — говорит он, понижая голос. — Пошли в мужской туалет. Там спокойно. — А нас не спалят? — Не боись, я на стреме. Мы аккуратно, почти бесшумно, толпой проскальзываем с ребятами в мужской туалет. Помещение небольшое, но есть отдельная комната с кабинками, а перед ними — подоконник. Широкий, удобный, прямо как созданный для таких вот посиделок. Я забираюсь на подоконник, устраиваюсь поудобнее. Рядом присаживается Миша из параллельного класса. Он учится на профильном математическом направлении, а мы — на гуманитарном. Но это не мешает нам болтать. — Вы как с физикой? — спрашивает Миша, делая затяжку. — Илья Игоревич вообще зверь. Сегодня на уроке сказал, что если кто-то не сдаёт ЕГЭ по физике, ему всё равно надо знать хотя бы базу. — Он ко всем строгий, — вздыхаю я. — Даже если ты не планируешь сдавать этот предмет. Мне кажется, он просто получает удовольствие, когда мы боимся. Миша смеётся. Мы болтаем о том, как Илья Игоревич на прошлой неделе вызвал к доске отличника и всё равно нашёл, к чему придраться. Тема лёгкая, ни к чему не обязывающая. Я даже расслабляюсь. Потом Сема перебивает нас: — А кто во вторник на тренировку идёт? Ребята начинают обсуждать — кто придет, кто нет, у кого репетитор, у кого дела. Я слушаю вполуха, поправляю рукав, смотрю в окно на серое небо. И тут заходит Рома. Я замечаю его сразу — как он останавливается в дверях, как его взгляд скользит по помещению. Он делает вид, что не замечает меня. Вообще. Смотрит сквозь, как сквозь стекло. Подходит к Мише, кладёт руку ему на плечо — дружелюбно, почти по-приятельски — и аккуратно сталкивает его с подоконника. — Ой, извини, не заметил, — говорит Рома с каменным лицом, но в голосе нет ни капли извинения. Миша недоумённо моргает, но спорить не решается. Отходит в сторону, продолжает общаться с ребятами, будто ничего не случилось. Рома садится на его место. Рядом со мной. Мне становится не по себе. Но не от страха. А от того, что внутри вдруг разгорается странное, почти запретное чувство. *«Его задело, что я сижу с кем-то другим»,* — думаю я, и от этой мысли по спине бегут мурашки. Мы сидим молча несколько секунд. Я смотрю прямо перед собой, он — в окно. Между нами — сантиметры, и воздух будто становится гуще. Я решаюсь. — Ром, — говорю тихо, чтобы никто не слышал. — М? — он поворачивает голову, но не смотрит в глаза. — У нас после уроков доп по русскому. Аня в больницу идёт, на флюорографию. Место освободится. Он молчит. Я продолжаю: — Может, сядем вместе? У меня конспектов не хватает из за больничного, а у тебя вроде все есть. Глупая отговорка. Он не дурак, понимает. Но не подает виду. — Можно, — коротко отвечает он. Всё. Больше ничего. Но мне хватает. А потом Рома наклоняется — медленно, будто не решаясь — к моему уху. Я чувствую его тёплое дыхание на коже, и по телу пробегает такая сильная волна мурашек, что я замираю. Он хочет что-то сказать. Я уже открываю рот, чтобы ответить, но тут… — Слышите? — шепчет кто-то из ребят. Голоса. Тяжёлые шаги. Знакомый строгий говор. — Это Ирина с Игоревичем, — Сема бледнеет. — Они обход делают. Вспомнишь солнце — вот и лучик. Сема мгновенно соображает. Он выхватывает парилку из моей руки — резко, но аккуратно — и выскакивает в коридор, напустив на лицо выражение беззаботного болвана. Я слышу, как он громко, с паясническими нотками в голосе, начинает: — Ой, Ирина Владимировна! А я вас как раз ищу! У меня вопрос по поводу проекта на классном часу… Да-да, очень срочный… Он задерживает их. На секунду. Может, на две. Рома не раздумывает ни мгновения. Он резко спрыгивает с подоконника, поворачивается ко мне и — прежде чем я успеваю пикнуть — обхватывает мою талию двумя руками. Пальцы у него сильные, тёплые. Он опускает меня на пол, легко, будто я ничего не вешу, и заталкивает в тесную кабинку. Щеколда с громким щелчком закрывается. Внутри темно и тесно. Очень тесно. Мы вплотную прижаты друг к другу — так, что я чувствую каждый его вдох. Моё лицо утыкается ему в грудь, в его тёмную толстовку. Я зажмуриваюсь на секунду, а когда открываю глаза — вижу только чёрную ткань и край его подбородка. Тепло. От него идёт такое тепло, что я забываю, как замёрзла по дороге в школу. Запах сигарет — лёгкий, не противный. И ещё что-то неуловимое — гель для душа, что ли? Или просто сам Рома. Я пытаюсь отодвинуться, но некуда. Моя спина упирается в стенку кабинки, а он стоит надо мной, закрывая меня собой. И вдруг его рука — та, что была на талии — нежно, почти ласково притягивает меня ближе. Не грубо. Осторожно, как будто я из стекла. А вторая рука поднимается и гладит меня по голове. По волосам. Медленно, едва касаясь. У меня перехватывает дыхание. Не от страха. От того, как это нежно. Как неправильно для этой дурацкой ситуации в мужском туалете. Как будто мы не прячемся от учителей, а танцуем медленный танец на выпускном. Я утыкаюсь носом в его толстовку. Слышу, как бьётся его сердце. Быстро. Так же быстро, как моё. Снаружи — голоса. Ирина Владимировна и Илья Игоревич проходят мимо, заглядывают в помещение. Я слышу их шаги, скрип половиц. Они осматриваются, но кабинки не открывают — видимо, не хотят связываться. — Здесь никого, — говорит Илья Игоревич. — Пошли дальше. — Странно, мне показалось, кто-то был, — отвечает Ирина. Шаги удаляются. — Эти дети даже не понимают как эти курилки вредят их здоровью, надоели. — доносится уже издалека. Их голоса стихают. Потом раздаётся звонок — противный, резкий, на весь коридор. В моей голове проносится: *«Лишь бы не опоздать на урок»*. Но из этих объятий совсем не хочется вылезать. Как из-под одеяла морозным утром, когда за окном темно и хочется спать, а надо вставать. Голоса стихают окончательно. Видимо, они направились в женский туалет. Рома не двигается. Его рука всё ещё гладит мои волосы. Другая — лежит на талии, и я чувствую, как его пальцы чуть сжимаются, будто он не хочет отпускать. — Рома, — шепчу я в его толстовку. — М? — Урок. — Знаю, — шепчет он в ответ, но не двигается. Ещё секунда. Другая. Наконец он делает шаг назад — насколько это возможно в тесной кабинке. Щёлкает щеколдой, открывает дверь. Выходит первым, выглядывает в коридор. — Никого, — шепчет он. Я выскальзываю следом. Мы быстро — почти бегом — выбегаем из мужского туалета и несёмся по коридору. Наши шаги гулко отдаются от стен, я слышу своё дыхание и его — рядом. Влетаем в класс с большим опозданием. Дверь открывается со скрипом, и мы застываем на пороге. Учительница поднимает голову, отрываясь от журнала. В классе наступает тишина — та самая, когда все смотрят на тебя и ждут объяснений. Мы тихо проходим на свои места. Я чувствую на себе взгляды одноклассников — тяжёлые, любопытные, насмешливые. Девочки начинают шептаться и хихикать между собой. Кто-то закатывает глаза, кто-то прикрывает рот рукой. Я сажусь за парту, опускаю голову, делаю вид, что ищу ручку в рюкзаке. Щёки горят. Внутри всё дрожит — не от страха, а от того, что только что произошло. Рома садится на своё место — на последнюю парту, к Семе. Я не оборачиваюсь, но всем телом чувствую, что он смотрит на меня. Аня пишет мне в телефоне под партой: **Анька:** НУ ТЫ ВАЖНАЯ ПЕРСОНА. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? ВСЁ РАССКАЖЕШЬ Я печатаю ответ дрожащими пальцами: **Я:** Потом. Не сейчас. Урок идёт своим чередом. Учительница что-то объясняет, пишет на доске, вызывает кого-то отвечать. Я ничего не слышу. В голове — только тесная кабинка, тепло его толстовки, его рука, гладящая мои волосы. И его сердце, которое билось так же быстро, как моё. В конце урока телефон тихо вибрирует. Я смотрю на экран. **Roman:** сегодня на доп. не опаздывай. я приду пораньше, место займу, потом до магазина, я возьму тебе мармеладки, видел на перемене ты часто их грызешь. Я сжимаю телефон в руке и улыбаюсь. Так, что Аня тут же замечает и начинает пинать меня под партой. Я не отвечаю. Не сейчас. Пусть поволнуется. Перемена. Едва прозвенел звонок, Аня схватила меня за руку и потащила к окну в конце коридора — туда, где никто не ходит и можно поговорить без лишних ушей. — А теперь, — она развернула меня к себе и упёрла руки в боки, — рассказывай. Всё. Подробно. Ничего не упуская. Я вздохнула. Спорить было бесполезно — Аня в таком состоянии могла раскачать даже стену. — Ну… — начала я, отводя взгляд к окну. — Мы сидели на подоконнике. В туалете. Меня Сема позвал. Потом зашёл Рома, скинул Мишу и сел рядом. — Скинул? — Аня округлила глаза. — Как скинул? — Аккуратно так. Руку на плечо положил и просто… отодвинул. Миша даже не понял, что случилось. — Ого, — Аня присвистнула. — Рома-тихоня кого-то скинул. Продолжай. — Я предложила ему сесть вместе на дополнительном по русскому. Он согласился. — Согласился? — Аня подпрыгнула на месте. — Просто так? Сразу? — Ну да. Сказал «можно», — я пожала плечами, стараясь не улыбаться слишком широко. — Это уже что-то, — Аня схватила меня за руку. — Он вообще редко с кем садится. Он даже со мной за всю учёбу ни разу за одной партой не сидел. А тут — согласился. С тобой. Я опустила глаза. На языке вертелось то самое — про кабинку, про объятия, про его руку на моей талии. Я молчала несколько секунд, но Аня заметила. — Что ещё? — прищурилась она. — Я вижу, там что-то ещё. Я сдалась. — Потом пришли Ирина с Ильёй Игоревичем. Сема их отвлёк, а Рома… — я запнулась. — Что Рома? — Аня подала вперёд. — Затащил меня в кабинку. Самую маленькую. И закрыл дверь. — В мужском туалете? — Аня прикрыла рот рукой. — Да. И мы там стояли… вплотную. Потому что места почти не было. И он… — я почувствовала, как щёки начинают гореть. — Он обнял меня за талию. И гладил по голове. Пока учителя уходили. Аня молчала. Секунду. Другую. А потом выпалила: — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Он тебя обнимал? В кабинке? В мужском туалете? Пока вас чуть не спалили? — Да, — я опустила взгляд. — Всё так. Аня закрыла лицо руками. Через секунду она выглянула из-за ладоней с выражением, которое я видела только один раз — когда она узнала, что Семён подарил девчонке из «Б» класса цветы на Восьмое марта. — Я в шоке, — сказала она на выдохе. — Просто в шоке. Мой карманный бойфренд, блин… — Не называй его так, — попросила я, но улыбка сама лезла на лицо. — А как его называть? — Аня развела руками. — Он тебя в кабинке прятал и по головке гладил. Это не просто друг, это… — Замолчи, — я закрыла ей рот ладонью. — Идём, звонок сейчас. Но мы ещё пару минут стояли у окна. Аня задавала вопросы, я отвечала. Она вздыхала, хваталась за сердце, смеялась и снова хваталась за сердце. Потом посмотрела на часы и ахнула: — Бежим, а то опоздаем. Перемена пролетела как одна минута. Как будто кто-то нажал на кнопку перемотки. Последний урок — английский. Полина Сергеевна раздаёт листочки с тестом, но я почти ничего не вижу. Перед глазами всё ещё та кабинка, его толстовка, его руки. Аня собирает вещи — она уже уходит в больницу. Но перед этим наклоняется ко мне и шепчет так, чтобы никто не слышал: — Эля так смотрела, когда вы зашли в класс. Ты заметила? Я напрягаю память. Эля — тихая девочка с третьей парты второго ряда. Светлые волосы, спокойные глаза. Мы с ней почти не общались. Но сейчас, когда Аня сказала, я вдруг вспомнила: да, когда мы с Ромой зашли, Эля подняла голову и смотрела. Не отрываясь. Пока я не села на место. — Не обратила внимания, — честно признаюсь я. — А что? Аня оглядывается по сторонам, проверяет, кто нас слышит. Потом говорит почти шёпотом: — Ты знала, что Рома встречался с ней? У меня внутри всё обрывается. — С Элей? — Ага, — Аня кивает, и в её глазах я вижу, что она говорит серьёзно. — Они расстались в начале февраля. Никому не говорили, что встречаются. Даже я сначала не поверила. — Откуда ты знаешь? — мой голос звучит глухо, будто я говорю через вату. — Мне знакомая из выпускного класса рассказала. После того как увидела вас с Ромой вместе. Сказала, что видела их осенью на тусовке с параллелью. Они вместе сидели, держались за руки, а потом ушли. Никому ничего не говорили, но кто-то заметил. Я молчу. Смотрю на Элю. Она сидит через два ряда, пишет тест, не поднимает головы. Обычная девочка. Светлые волосы, они не сильно длинные, собранные в хвост. Скромная, незаметная. Маленького роста. Полноватая. Встречалась с Ромой? И ничего не говорила? — Аня, ты уверена? — переспрашиваю я. — На сто процентов, — она сжимает мою руку. — Мне та девочка сказала, она врать не будет. Они расстались в феврале, после твоего дня рождения. Так что… Она замолкает, не договаривая. «Так что ты ни при чём», — хочет сказать она. Или: «Так что можешь не чувствовать себя виноватой». Или: «Так что теперь ты знаешь». — Ладно, — я выдыхаю. — Беги, а то опоздаешь в больницу. Аня встаёт, поправляет сумку, наклоняется и целует меня в макушку. — Держись. Вечером напишу. И расскажешь, как доп прошёл. Хорошо? — Хорошо, — киваю я. Она уходит. Дверь закрывается за ней с тихим стуком. Я остаюсь одна за партой. Рядом — пустое место. Слева — тоже пустое. Я чувствую себя маленькой и потерянной посреди полного класса. Смотрю на Элю. Она по-прежнему пишет, не поднимая головы. Что она чувствует сейчас? Когда видит, как мы с Ромой заходим вместе? Когда ей сказали, что кто-то видел нас ? Может, она думала, что они будут вместе или помирятся. А теперь он гладит по голове меня. Внутри просыпается странное чувство — не вина, нет. Что-то другое. Тяжёлое, липкое, от чего хочется встать и выйти на свежий воздух. Я откладываю ручку и смотрю в окно. Апрельское небо сереет, собирается дождь. Где-то там, за облаками, лето. А впереди — дополнительные занятия, экзамены и Рома, который когда-то встречался с девочкой с третьей парты. Полина Сергеевна что-то говорит, но я не слышу. Я смотрю на дверь и жду. Жду, когда закончится урок. Жду, когда можно будет выйти. Жду, когда увижу его снова и спрошу. Или не спрошу. Ещё не решила.