☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой правда обрушивается как лавина, а кошачье недовольство достигает апогея, прежде чем улечься. Феликс говорил почти двадцать минут. Он говорил спокойно, размеренно, тщательно подбирая слова. Он начал с того вечера на крыше «Стеклянной Иглы» — описал Хёнджина, его крылья, его историю (насколько сам её знал), его решение открыться. Потом перешёл к тому дню, когда показал Хёнджина Джисону, и к побочному эффекту — к тому, что Джисон тоже начал видеть духов. Он рассказал о своих уроках, о правилах, о том, как старался подготовить друга. И, наконец, о сегодняшнем вечере — о нападении в парке и о спасении, которое пришло в лице Хёнджина. Всё это время Минхо сидел с каменным лицом. Он не перебивал, не задавал вопросов, только желваки на скулах ходили всё интенсивнее, а пальцы, сцепленные в замок на груди, побелели от напряжения. Джисон смотрел на него с тревогой, кусая губу. Он знал этот взгляд. Это был взгляд перед бурей. Когда Феликс закончил и замолчал, в кухне повисла тяжёлая, давящая тишина. Слышно было только, как за окном шумит дождь и как тихо тикают часы на стене. Минхо медленно, очень медленно повернул голову к Джисону. — То есть, — произнёс он голосом, от которого даже у Хёнджина, видавшего адские бездны, пробежал холодок по крыльям, — ты хочешь сказать, что мой муж теперь видит призраков. Ходячих мертвецов. И его сегодня чуть не сожрали какие-то твари из потустороннего мира. И всё это произошло потому, что твой новый дружок, — он ткнул пальцем в пустой угол, куда, как он предполагал, все смотрели, — падший ангел с чёрными крыльями, который решил «благословить» моего мужа способностью, о которой тот не просил?! Его голос повышался с каждым словом, и к концу фразы он уже почти кричал. Джисон вжался в стул, Феликс побледнел, но не отвёл взгляда. — Минхо, я понимаю, это звучит безумно… — Безумно?! — Минхо вскочил со стула, и тот с грохотом отъехал назад. — Безумно — это когда ты забываешь купить молоко! А когда моего мужа едва не убивают духи, и он теперь живёт в каком-то параллельном мире ужасов — это не безумно! Это катастрофа! Я, блин, женился на обычном парне, который любит петь в душе и есть чипсы по ночам! Я не подписывался на то, чтобы он стал охотником за привидениями! Он заметался по кухне, как тигр в клетке. Его руки то сжимались в кулаки, то разжимались, он взъерошил волосы, отчего они встали дыбом, делая его ещё больше похожим на рассерженного кота. — Ты, — он резко остановился и ткнул пальцем в Феликса, — я тебя терпел все эти годы. Терпел твои странности, твои вечные недомогания, твои ночные звонки моему мужу с историями о тенях. Я думал, ну, бывает, у человека психика такая. Но я не думал, что твоя «особенность» заразна! Что ты перетащишь моего Ханни в свой мир кошмаров! Феликс молчал. Он не оправдывался, не спорил. Он знал, что Минхо нужно выговориться. Что за этой яростью стоит страх — страх за Джисона, страх потерять привычный, понятный мир, страх перед неизвестным. Он понимал его. И поэтому просто ждал. Джисон, напротив, не выдержал. Он встал, сбросив плед, и шагнул к Минхо. — Лино, хватит, — его голос дрожал, но в нём была сталь. — Хватит кричать на Ликса. Он не виноват. Он не просил меня видеть. Это… это получилось случайно. И да, мне страшно. Мне очень страшно. Но он, — Джисон кивнул в сторону угла, где стоял Хёнджин, — он спас меня. Если бы не он, ты бы сейчас не со мной разговаривал. Ты бы… ты бы даже не узнал, что со мной случилось. Минхо замер. Его глаза расширились, когда до него полностью дошёл смысл сказанного. Он посмотрел на Джисона — на его бледное лицо, на красные от пережитого ужаса глаза, на дрожащие губы. И его ярость начала оседать, сменяясь чем-то другим. Страхом. Настоящим, липким, животным страхом за самого дорогого человека. — Ханни… — прошептал он, и его голос сорвался. Он шагнул к мужу и порывисто обнял его, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что тот исчезнет. Джисон уткнулся лицом в его плечо и всхлипнул. Феликс тихо выдохнул и опустил взгляд, давая им минуту уединения посреди этой кухни, полной напряжения. А Хёнджин, всё это время стоявший у косяка, вдруг тихо, едва слышно, рассмеялся. Это был не злой смех, не насмешливый. Это был смех удивления и странного, тёплого узнавания. Он смотрел на Минхо — на его взъерошенные волосы, на его яростные глаза, которые сейчас наполнились слезами, на то, как он вцепился в Джисона, словно в самое ценное сокровище, — и видел в нём то, чего не видел в людях уже очень, очень давно. Любовь. Настоящую, живую, несовершенную, кричащую и обнимающую до хруста костей. Ради такой любви когда-то умирали, убивали, отрекались от всего. И ради такой любви, возможно, стоило жить. Его смех был тихим, как шелест крыльев, но Феликс его услышал. Он поднял взгляд на Хёнджина и увидел в его тёмных глазах золотые искры — на этот раз не холодные, а тёплые, как свет далёких звёзд. Хёнджин встретился с ним взглядом и чуть заметно улыбнулся. Видишь? — говорила эта улыбка. Вот зачем вы, люди, живёте. Вот что делает вас такими ценными. Минхо наконец отстранился от Джисона, вытер глаза рукавом и шмыгнул носом. Он старался вернуть себе суровый вид, но получалось плохо. — Ладно, — буркнул он, не глядя ни на кого конкретно. — Я всё ещё в бешенстве. Но… я понял. И я… спасибо, — он бросил быстрый, неловкий взгляд в угол, где, как он думал, находился Хёнджин. — За то, что спас моего идиота. Я твой должник. Хёнджин склонил голову, принимая благодарность, хотя Минхо этого и не видел. Феликс перевёл: — Он говорит «не за что». И что твой идиот ему уже нравится. Минхо фыркнул, но в уголках его губ промелькнула тень улыбки. — Вот и познакомились, — тихо сказал Джисон, прижимаясь к боку Минхо. — Добро пожаловать в нашу сумасшедшую семью.