☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой ночной город становится исповедальней, а прошлое оживает в слезах. Ночной город встретил их сырым, промозглым ветром и пустыми улицами. Дождь наконец прекратился, оставив после себя блестящие лужи на асфальте, в которых отражались размытые огни фонарей и неоновых вывесок. Воздух пах мокрой листвой, бензином и чем-то ещё — тем особенным, едва уловимым запахом осени, от которого на душе становится одновременно и тоскливо, и уютно. Феликс шёл, засунув руки в карманы джинсовой куртки, и молча смотрел под ноги, стараясь не наступать в лужи. Хёнджин шёл рядом, и его присутствие ощущалось как тёплое, вибрирующее поле, разгоняющее привычный ночной холод. Он снова сложил крылья так, чтобы они были почти незаметны для случайного взгляда — хотя в этот час случайных прохожих почти не было, только редкие машины проносились по проспекту, разбрызгивая воду. Хёнджин молчал, но его молчание было не пустым, а наполненным. Он ждал. Они миновали перекрёсток, свернули в тихий жилой квартал, где старые пятиэтажки стояли, словно уставшие великаны, привалившись друг к другу. Феликс замедлил шаг, и Хёнджин почувствовал, как изменилась его энергия — стала тяжелее, плотнее, словно на плечи легла невидимая ноша. — Ты что-то хочешь спросить, — произнёс Феликс, не поднимая головы. — Я чувствую. Ты смотришь на меня иначе, чем обычно. Что случилось? Хёнджин не стал отрицать. Он действительно смотрел иначе. После разговора в квартире Минхо, после того как этот колючий, но преданный человек сказал: «Ты смотришь на него так, как я смотрю на Джисона», — что-то в Хёнджине сместилось. Он начал замечать детали, на которые раньше не обращал внимания. Например, то, что Феликс никогда не говорит о своей семье. Ни о родителях, ни о братьях-сёстрах, ни о дальних родственниках. Джисон упоминал маму, бабушку, какие-то семейные истории. Минхо рассказывал о строгом отце и трёх кошках, оставленных в родительском доме. А Феликс молчал. И в этом молчании была зияющая, болезненная пустота. — Почему ты никогда не говоришь о своих родителях, Ликс? — спросил Хёнджин тихо, почти шёпотом, словно боялся спугнуть. Его голос, обычно звучащий в голове, сейчас был направлен в уши — он специально сделал его «человеческим», чтобы не давить. Феликс остановился. Они как раз поравнялись со старой липой, чьи голые ветви чернели на фоне серого неба, подсвеченного городским заревом. Капли воды срывались с веток и падали на асфальт с тихим, печальным звуком. Феликс поднял голову и посмотрел на дерево, но Хёнджин знал — он смотрит не на него, а куда-то далеко, в прошлое. — Потому что их нет, — ответил он наконец, и его голос был ровным, почти безжизненным. — Уже двенадцать лет как нет. Погибли. Хёнджин замер. В груди что-то сжалось — холодное и острое, как осколок льда. Он знал, что люди смертны. Знал лучше, чем кто-либо. Но когда это касалось Феликса, всё обретало другой, болезненный смысл. — Как? — спросил он, хотя часть его кричала: «Не спрашивай, не заставляй его вспоминать». Но другая часть, та, что жаждала узнать Феликса целиком, со всеми его шрамами, требовала ответа. Феликс глубоко вздохнул. Его плечи напряглись, а пальцы в карманах сжались в кулаки. Он долго молчал, собираясь с силами. А потом заговорил — медленно, глухо, словно каждое слово приходилось вырывать из зарослей колючего кустарника. — Мне было двенадцать. Мы жили в небольшом городке у моря. Отец был инженером, мама — учительницей музыки. Обычная семья. Я уже тогда видел… их. Духов. Но родителям не говорил — боялся, что не поверят, что отправят к врачам. Я научился скрывать. Мама иногда замечала, что я смотрю в пустоту, но списывала на детское воображение. Он замолчал, переводя дыхание. Хёнджин не торопил. Он стоял рядом, чуть позади, и его крылья, невидимые в этот момент, слегка дрожали от напряжения. — В тот день был сильный шторм. Отец поехал забирать маму с работы — её школа была на другом конце города, у самого берега. А я остался дома, потому что у меня была температура. Они должны были вернуться через час. Прошло два. Три. Я начал звонить — телефоны молчали. А потом… потом в дверь позвонили соседи. И я сразу понял. Я увидел за их спинами… их. Родителей. Они стояли, мокрые, бледные, и смотрели на меня. Мама плакала — беззвучно, одними глазами. А отец просто смотрел и молчал. Я закричал. Соседи решили, что у меня истерика от новости. А я кричал, потому что видел их, но не мог коснуться. Голос Феликса сорвался. Он судорожно втянул воздух, и Хёнджин увидел, как по его щеке покатилась первая слеза. Она была прозрачной, как утренняя роса, и в свете фонаря блеснула, словно крошечный бриллиант. — Их машину смыло волной. Они ехали по набережной, и огромная волна просто… снесла их в море. Тела нашли только через два дня. А я всё это время видел их дома. Мама сидела у моей кровати и гладила меня по голове, но я не чувствовал прикосновения — только холод. Отец стоял у окна и смотрел на море. Они не могли уйти. И я не мог их отпустить. Феликс замолчал, и тишина стала невыносимой. Хёнджин видел, как его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, как он кусает губу, пытаясь сдержаться, как слёзы одна за другой скатываются по бледным щекам и падают на воротник куртки. И в этот момент Хёнджин понял. Понял, почему Феликс так отчаянно цепляется за жизнь, несмотря на весь ужас, который видит. Почему он так дорожит Джисоном. Почему он так боится привязанностей. Он уже потерял всё. И каждый день жил с осознанием, что может потерять снова. Хёнджин сделал шаг вперёд и, не спрашивая разрешения, обнял Феликса за плечи. Тот вздрогнул, но не отстранился. Напротив — он повернулся и уткнулся лицом в грудь Хёнджина, вцепившись пальцами в его рубашку. Его тело сотрясалось от рыданий, которые он так долго сдерживал. — Они… они до сих пор иногда приходят, — прошептал Феликс сквозь слёзы, и его голос был глухим, сдавленным. — Я вижу их. Они не стали злыми. Они просто… смотрят. Иногда мама улыбается. А отец кивает, словно говорит: «Всё хорошо, сынок». Но это не хорошо, Хёнджин. Это никогда не будет хорошо. Я не успел сказать им, как сильно люблю. Не успел попрощаться. Они просто… ушли. А я остался. Хёнджин крепче прижал его к себе, чувствуя, как влага пропитывает ткань его рубашки. Он не знал, что сказать. Он, существо, чья суть — провожать души в забвение, — не мог найти слов утешения для человека, который не мог отпустить. Потому что сам не умел отпускать. — Ты не остался один, — наконец произнёс он, и его голос был низким, вибрирующим, полным странной, древней нежности. — У тебя есть Джисон. У тебя есть Минхо, даже если он ворчит. И… у тебя есть я. Я не уйду, Ликс. Пока ты сам меня не прогонишь. Феликс всхлипнул и ещё сильнее вжался в него. Они стояли так под старой липой, посреди пустой ночной улицы, и мир вокруг словно замер, уважая чужое горе. Хёнджин гладил Феликса по спине, по мягким платиновым волосам, и чувствовал, как его собственные глаза щиплет от чего-то, что он не испытывал столетиями. От сочувствия. От желания забрать чужую боль и растворить её в себе. Спустя долгое время Феликс затих. Он отстранился, вытер лицо рукавом и виновато улыбнулся. — Прости. Я не должен был… вываливать это на тебя. — Должен, — твёрдо сказал Хёнджин. — Ты должен был кому-то рассказать. И я рад, что этим кем-то стал я. Оставшуюся дорогу до квартиры они прошли в молчании, но теперь оно было другим — тёплым, наполненным взаимным пониманием. У двери Феликс повернулся и посмотрел на Хёнджина. — Ты… останешься? — спросил он неуверенно. — Просто… я не хочу сейчас быть один. Хёнджин кивнул и вошёл следом за ним. В квартире было тихо и темно. Феликс включил торшер, и мягкий оранжевый свет залил комнату, разгоняя тени. Он скинул куртку и ботинки, прошёл в ванную, умылся. Хёнджин остался в комнате, осматриваясь. Впервые он был здесь не как тень, а как гость. Всё здесь хранило отпечаток Феликса — его запах, его вещи, его энергия. На столе лежали наушники, на тумбочке — стопка книг, на подоконнике — засохший цветок в горшке. Хёнджин подошёл к окну и посмотрел на ночной город. Феликс вышел из ванной, переодетый в мягкую домашнюю футболку и свободные штаны. Его лицо всё ещё было бледным, а глаза — красными от слёз, но он выглядел спокойнее. — Ложись, — сказал Хёнджин, кивая на кровать. — Тебе нужно поспать. Феликс послушно забрался под одеяло и свернулся калачиком. Хёнджин сел на край кровати и осторожно, почти невесомо, положил руку на его плечо. — Я побуду здесь, пока ты не уснёшь, — сказал он. Феликс закрыл глаза. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким и ровным. Хёнджин смотрел на него — на расслабленное лицо, на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на чуть приоткрытые губы, — и чувствовал, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Он наклонился и почти коснулся губами его лба, но в последний момент остановился. Не сейчас. Не так. Когда Феликс окончательно уснул, Хёнджин поднялся, в последний раз окинул взглядом комнату и бесшумно растворился в воздухе. Переход через границу был привычным — серый туман, холод, давящая тишина. Хёнджин шагнул на Порог и направился к своему дому, часовне-мавзолею. Но не успел он дойти до двери, как почувствовал это. Чужое, мощное, обжигающее присутствие. Оно было знакомым — и от этого ещё более неприятным. У входа в его жилище, прислонившись спиной к каменной стене и скрестив руки на груди, стоял Бан Кристофер Чан. Дьявол. И судя по выражению его лица — красивого, с резкими чертами и насмешливым изгибом губ, — он ждал уже давно и был крайне недоволен. — Хван Хёнджин, — произнёс Чан, и его голос был похож на раскалённый шёпот, проникающий под кожу. — Ты опоздал. На два дня. Я надеюсь, у тебя была чертовски веская причина заставлять меня ждать.