☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой чужие чары подменяют реальность, а мольба становится проклятием. Сознание возвращалось к Феликсу медленно, толчками, словно он всплывал из глубины тёмного, вязкого океана. Сначала появились ощущения: холодный воздух, пахнущий чем-то сладковато-пряным, с примесью серы; жёсткая поверхность под спиной; тяжесть на запястьях и лодыжках. Он попытался пошевелиться — и не смог. Руки были разведены в стороны и зафиксированы широкими металлическими браслетами, прикованными к изголовью кровати. Ноги — тоже скованы, но с небольшим запасом движения. Он был распят на чём-то вроде массивного ложа с тёмным, почти чёрным деревом и алыми простынями, которые в полумраке казались влажными. Феликс открыл глаза. Комната, в которой он находился, была огромной, с высоким сводчатым потолком, теряющимся во мраке. Единственный источник света — несколько свечей в тяжёлых канделябрах, отбрасывающих дрожащие тени на каменные стены, задрапированные тёмными гобеленами с вытканными на них сценами, от которых кровь стыла в жилах. Воздух был тяжёлым, насыщенным чужой, давящей энергией, от которой кожа покрывалась мурашками, а в висках начинало пульсировать. — Очнулся, маленький смертный. Голос раздался откуда-то из тени, и Феликс вздрогнул, натягивая оковы. Металл неприятно впился в запястья. В круг света, отбрасываемый ближайшим канделябром, шагнул Чан. Теперь, в своём логове, он выглядел иначе — более высоким, более… настоящим. Его костюм исчез, сменившись свободной шёлковой рубашкой тёмно-бордового цвета, расстёгнутой почти до середины груди, и узкими чёрными брюками. Он был босым, и каждый его шаг по каменному полу отдавался тихим, вкрадчивым звуком. Его глаза горели постоянным, тлеющим красным светом, а на идеально уложенных волосах теперь угадывались два небольших, изогнутых рога — чёрных, с едва заметным красноватым отливом, словно выкованных из обсидиана. Они не выглядели гротескно; напротив, они придавали его облику завершённую, пугающую гармонию. Дьявол. Настоящий. Феликс сглотнул, чувствуя, как страх ледяной змеёй скручивается в животе. — Что тебе нужно? — голос сорвался, прозвучал хрипло и жалко. — Отпусти меня. Чан улыбнулся — мягко, почти ласково, и от этой улыбки у Феликса зашевелились волосы на затылке. Дьявол подошёл ближе, остановился у края кровати и медленно, с видимым удовольствием, провёл взглядом по распростёртому перед ним телу. Его взгляд был осязаемым, липким, он скользил по лицу Феликса, по шее, по груди, обтянутой тонкой футболкой, по бёдрам в узких джинсах. Феликс почувствовал себя бабочкой, пришпиленной к бархату. — Что мне нужно? — переспросил Чан, склоняя голову набок. — Понимание. Я хочу понять, что такого особенного в тебе, маленький видящий. Что заставило Падшего, это холодное, веками бесстрастное существо, растерять остатки осторожности и влюбиться, как сопливый мальчишка. Что в тебе есть такого, чего нет в тысячах других смертных? Он протянул руку и кончиком пальца провёл по щеке Феликса. Прикосновение было обжигающе горячим, и Феликс дёрнулся, пытаясь отвернуться. — Не трогай меня! — выкрикнул он. — Тише, тише, — проворковал Чан, и его голос обволакивал, как тёплый сироп. — Не надо бояться. Я не причиню тебе вреда. Пока. Сначала я хочу просто… поговорить. Узнать тебя поближе. Увидеть, что скрывается за этими испуганными зелёными глазами. Он сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Феликс сжался, насколько позволяли оковы. Чан молчал, разглядывая его, и в этой тишине было что-то невыносимое, унизительное. Феликс чувствовал себя экспонатом, вещью. Он попытался сосредоточиться, найти в себе силы, но страх и чуждая энергия этого места давили, лишали воли. — Знаешь, что я вижу? — заговорил Чан через некоторое время. — Я вижу сломленного мальчика, который прячется за наушниками и громкой музыкой. Мальчика, который видел смерть родителей и с тех пор боится привязываться. Мальчика, который так отчаянно хочет быть любимым, что готов поверить первому же существу, проявившему к нему интерес. Даже если это существо — падший ангел с чёрными крыльями и веками вины за спиной. Каждое слово било точно в цель. Феликс зажмурился, пытаясь отгородиться, но голос Чана проникал сквозь веки, сквозь кожу, прямо в мозг. — Ты не знаешь меня, — прошептал он. — О, я знаю тебя лучше, чем ты сам, — усмехнулся Чан. — Я вижу твои желания, твои страхи, твои тайные фантазии. И знаешь что? Я могу дать тебе то, чего ты на самом деле хочешь. То, чего ты боишься попросить даже у своего драгоценного Хёнджина. Он наклонился ниже, и его дыхание — горячее, с примесью пряностей и серы — коснулось губ Феликса. — Смотри на меня, — приказал он, и в его голосе зазвучала низкая, вибрирующая нота, от которой по телу Феликса пробежала странная, непрошенная дрожь. — Смотри в мои глаза. Феликс не хотел подчиняться, но веки словно сами поднялись. Он встретился взглядом с красными, пульсирующими зрачками Чана, и мир вокруг начал меняться. Черты лица дьявола поплыли, исказились, и на их месте проступило другое лицо. Родное. Любимое. Острые скулы, тёмные глаза с золотыми искрами, двухцветные волосы. Хёнджин. Феликс моргнул, не веря. Перед ним сидел Хёнджин — его Хёнджин, с тёплой, чуть встревоженной улыбкой. — Хёнджин? — голос Феликса дрогнул от надежды и облегчения. — Ты… ты пришёл? Видение улыбнулось шире и ласково провело рукой по его волосам. Прикосновение было тёплым, нежным, совсем не таким, как обжигающие касания Чана. — Я здесь, Ликс, — произнёс голос Хёнджина, но с какой-то странной, глубокой вибрацией. — Я пришёл за тобой. Прости, что заставил ждать. Феликс всхлипнул, чувствуя, как напряжение отпускает, сменяясь волной благодарности и любви. Он не замечал, что оковы всё ещё на месте, что воздух всё так же пахнет серой, а в углах комнаты пляшут зловещие тени. Он видел только его. Того, кому доверял. — Я так боялся, — прошептал он. — Тут был кто-то… страшный. С рогами. Он забрал меня. — Теперь всё хорошо, — голос Хёнджина обволакивал, успокаивал. — Я прогнал его. Ты в безопасности. Ты со мной. Рука «Хёнджина» скользнула ниже, по шее, по плечу, и Феликс почувствовал, как по телу разливается тепло. Не просто тепло — жар. Он исходил изнутри, разгораясь внизу живота, растекаясь по венам. Это было странно, непривычно, но в то же время… приятно. Очень приятно. Феликс задышал чаще, чувствуя, как наливается тяжестью тело, как становится тесной одежда. — Что… что ты делаешь? — спросил он, но в его голосе не было протеста, только лёгкое, пьяное удивление. — Я просто хочу сделать тебе хорошо, — прошептал «Хёнджин», наклоняясь к его уху. — Ты этого хочешь, Ликс. Ты так давно этого хочешь. Признайся. Скажи мне. Феликс застонал, когда горячие губы коснулись его шеи, оставляя влажную дорожку. Мир сузился до этих прикосновений, до этого голоса, до этого всепоглощающего желания, которое затопило разум, смывая остатки страха и сомнений. Это было неправильно, какая-то часть его сознания ещё пыталась кричать об этом, но голос тонул в омуте наслаждения. — Я хочу… — выдохнул он, сам не узнавая своего голоса — низкого, хриплого, полного похоти. — Я хочу тебя, Хёнджин. Пожалуйста… возьми меня. Видение отстранилось, и на его лице расцвела улыбка — торжествующая, голодная, совсем не похожая на улыбку настоящего Хёнджина. Но Феликс этого не видел. Он видел только любимые черты и слышал только согласие. — Как пожелаешь, мой сладкий, — прошелестел голос, и в нём на мгновение прорезались нотки серы. Чан, скрытый иллюзией, улыбался. Игра началась, и добыча сама шла в руки.