☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой чужая воля ломает тело и душу, а спасение приходит на грани непоправимого. Поцелуй обрушился на Феликса как горячая волна. Губы, которые он считал губами Хёнджина, впились в его рот жадно, требовательно, совсем не нежно, как он ожидал, но это только разжигало пожар внутри. Феликс ответил со стоном, приоткрывая губы, впуская чужой язык, который был горячим и имел странный, пряный привкус. Оковы на запястьях звякнули, когда он попытался податься навстречу. Чан, скрытый мороком, наслаждался. Он чувствовал, как тело смертного плавится под его чарами, как разум затуманивается похотью. Одним движением он снял оковы — металл исчез, растворился в воздухе, оставив на коже красные следы. Феликс, освобождённый, тут же обвил руками шею «Хёнджина», притягивая его ближе, углубляя поцелуй. Он не замечал, что кожа под его пальцами слишком горячая, что запах — не озон и розы, а сера и мускус. — Пожалуйста, — прошептал Феликс, отрываясь от губ, и его глаза, затуманенные желанием, смотрели с мольбой. — Я хочу тебя. Всё, что угодно. Просто… возьми меня. Чан улыбнулся. Его руки — в иллюзии руки Хёнджина — скользнули по телу Феликса, стягивая футболку через голову. Ткань затрещала, но Феликсу было всё равно. Он выгнулся, подставляя грудь под жадные ласки, и застонал, когда горячий рот припал к его соску, посасывая, покусывая. Ощущения были острыми, почти болезненными, но именно это сводило с ума. — Раздень меня, — приказал «Хёнджин», и Феликс, повинуясь, потянулся к его рубашке. Пальцы дрожали, путались в застёжках, но он справился, обнажая широкую грудь, гладкую кожу, рельефные мышцы. Он провёл ладонями по этому телу, чувствуя жар, исходящий изнутри, и застонал от желания. Он хотел касаться везде, хотел попробовать на вкус. Опускаясь ниже, он расстегнул брюки «Хёнджина», освобождая возбуждённую плоть. Она была горячей, твёрдой, и Феликс, не раздумывая, наклонился и взял в рот. Чан шумно выдохнул, откидываясь на подушки. Иллюзия слегка дрогнула от удовольствия, но Феликс ничего не заметил. Он старался, как мог, лаская языком, вбирая глубже, слушая стоны, которые срывались с губ того, кого он любил. Солоноватый вкус, жар, пульсация — всё это кружило голову. Он хотел доставить удовольствие, хотел, чтобы «Хёнджину» было хорошо. Но Чану надоела нежность. Он схватил Феликса за волосы, оттягивая назад, и тот заскулил от неожиданной боли, смешанной с возбуждением. — Хватит, — голос «Хёнджина» стал грубее. — Я хочу большего. Он рывком перевернул Феликса на живот, прижимая лицом к алым простыням. Феликс послушно прогнулся в пояснице, подставляясь, чувствуя, как с него стягивают джинсы вместе с бельём, оставляя полностью обнажённым и уязвимым. Страха не было — только лихорадочное, болезненное желание. Чан провёл ладонями по ягодицам, сжимая, разводя в стороны. Феликс застонал в ткань. — Пожалуйста… — прошептал он. Чан не стал тратить время на долгие ласки. Он плюнул на пальцы, грубо размазывая слюну по сжатому колечку мышц, и толкнулся внутрь сразу двумя. Феликс вскрикнул — резкая боль пронзила тело, смывая часть дурмана. Он попытался отстраниться, но сильная рука держала его за бедро, не давая сдвинуться. — Терпи, — прорычал «Хёнджин», и в голосе не было ни капли привычной нежности. — Ты сам просил. Пальцы двигались жёстко, растягивая почти насухо, и Феликс хныкал, вжимаясь лицом в подушку. Слёзы текли по щекам, но тело предательски отзывалось на грубость, и боль смешивалась с извращённым удовольствием. Он хотел, чтобы это прекратилось, и одновременно хотел большего. Чары путали мысли, подменяли сигналы. Когда Чан решил, что достаточно, он убрал пальцы и, приставив головку ко входу, резко, одним движением, вошёл на всю длину. Феликс закричал — громко, отчаянно, но крик утонул в подушке. Тело пронзила острая боль, разрывающая, ослепляющая. Он чувствовал, как его наполняет что-то горячее, твёрдое, как мышцы сводит судорогой. Но и в этой боли было что-то, что заставляло его толкаться назад, навстречу, умоляя о большем. Чан начал двигаться — резко, глубоко, без жалости. Каждый толчок выбивал из лёгких воздух, заставлял стонать и всхлипывать. Кровать скрипела, цепи, всё ещё свисающие с изголовья, позвякивали в такт. Феликс цеплялся за простыни, чувствуя, как его насаживают на член, как внутри всё горит, и сквозь пелену слёз видел перед собой не размытые алые складки, а лицо Хёнджина — искажённое страстью, жёсткое, чужое, но всё ещё любимое. Через какое-то время Чан замедлился и, выйдя, перевернул Феликса на спину. Тот лежал, раскинувшись, с мокрым от слёз лицом, искусанными губами, и смотрел на «Хёнджина» затуманенным, пьяным взглядом. — Сверху, — скомандовал Чан, усаживая Феликса на себя. Феликс, пошатываясь, оседлал его бёдра и, направив член рукой, медленно опустился. Стон сорвался с губ обоих. Теперь Феликс сам задавал ритм — сначала медленный, неуверенный, потом всё быстрее, скача на «Хёнджине», запрокидывая голову, чувствуя, как член трётся о простату, посылая волны удовольствия, перекрывающие боль. Он стонал, выкрикивал имя Хёнджина, царапал чужую грудь, и Чан, сжимая его бёдра, двигался навстречу, вбиваясь глубже. Затем снова смена позы. Чан уложил Феликса на спину, широко развёл его ноги, закидывая одну себе на плечо, и вошёл снова — теперь глядя в лицо. Феликс смотрел на него широко раскрытыми, невидящими глазами, в которых стояли слёзы, и шептал: «Ещё… пожалуйста… Хёнджин…». Чан двигался мощно, ритмично, наклоняясь, чтобы куснуть шею, провести языком по солёной от слёз коже. Он чувствовал, как смертный сжимается вокруг него, как дрожит на грани оргазма, и сам был близок. И в этот момент дверь комнаты с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, освещённый адским светом коридора, стоял Хёнджин. Его крылья были расправлены во всю ширь, занимая почти весь дверной проём, перья топорщились, как у разъярённого орла. Глаза горели чистым, яростным золотом, лицо исказилось от гнева — такого гнева, какого Феликс никогда не видел. Он был в крови — своей, чужой? — с разорванным рукавом, с ссадиной на скуле. Но он был здесь. Увидев сцену на кровати — своего Феликса, распластанного, с покрасневшими глазами, под чужим телом, которое сжимало его бёдра и вколачивалось внутрь, — Хёнджин издал звук, похожий на рык раненого зверя. — ЧАН! Он сорвался с места быстрее, чем человеческий глаз мог уловить.