☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой сердце, которого нет, разрывается от боли, а дьявол познаёт гнев ангела. Три дня. Три бесконечных, мучительных дня Хёнджин искал. Он метался по грани, прочёсывая серые туманы, заглядывая в каждую трещину реальности, в каждое логово, нору, убежище. Он спрашивал у молчаливых духов, угрожал бесам, разрывал иллюзии, которыми Чан щедро усеял свой след. Дьявол играл с ним, водил кругами, подбрасывал ложные маячки, насмехался эхом. А Хёнджин сходил с ума. С ним происходило то, чего не случалось сотни лет. Он чувствовал. Чувствовал каждой клеточкой своего эфирного тела, каждой прядью своих чёрных перьев. В груди, там, где когда-то был Свет, а потом — пустота, теперь пульсировало что-то новое. Горячее, болезненное, живое. Сердце. У него не было физического сердца, но оно болело так, словно его пронзили раскалённым прутом. Это была тревога. Страх. Отчаяние. И ярость — холодная, кристаллизующаяся в лёд, готовая в любой момент обратиться в разрушительное пламя. «Я не могу его потерять. Только не его. Только не сейчас, когда я только начал жить. Когда он показал мне, ради чего стоит существовать. Господи, если ты ещё слышишь меня, — я знаю, я пал, я недостоин, — но спаси его. Или дай мне силу спасти. Я отдам всё. Вечность. Крылья. Всё.» Он шептал эти слова, как молитву, прорываясь сквозь очередную иллюзию — заброшенный особняк, которого на самом деле не существовало. Пусто. Снова пусто. Рёв разочарования вырвался из его груди, распугивая мелкую нечисть. Он взлетел выше, раскинув крылья, и закрыл глаза, отключаясь от зрения, полагаясь только на чувство. На ту тонкую нить, что связала его с Феликсом в момент первой встречи. Он искал её в хаосе энергий грани, отсеивая шумы, отголоски чужих эмоций. И нашёл. Слабую, дрожащую, пропитанную болью и чем-то ещё — чем-то тошнотворно-сладким, чужеродным. Чарами. Нить вела к самому сердцу серых туманов, туда, где клубилась тьма, где воздух был пропитан серой. Настоящее логово, не иллюзия. Хёнджин сложил крылья и ринулся вниз, как сокол на добычу. Он прорвался сквозь барьеры, не замечая, как они обжигают, как режут перья. Стены, двери, коридоры — всё смешалось в единый вихрь. Он слышал звуки — стоны, всхлипы, скрип, — и каждый звук был ударом в его новорождённое сердце. Наконец, последняя дверь. Он выбил её плечом, даже не думая. Увиденное на мгновение парализовало его. Его Феликс — его Ликс — лежал на алых простынях, широко раздвинув ноги, и Чан, голый, с горящими красным глазами и рогами, вколачивался в него с животной жестокостью. А Феликс… Феликс смотрел на дьявола с выражением, которое Хёнджин так мечтал увидеть обращённым на себя: с любовью, с мольбой, с экстазом. И шептал его имя. «Хёнджин… ещё…» Морок. Чан использовал морок. Заставил Феликса видеть его. Осознание ударило страшнее любого оружия. Но уже в следующую секунду ярость захлестнула всё. Хёнджин сорвался с места. Чан успел только повернуть голову, прежде чем крыло Хёнджина, жёсткое, как стальной клинок, врезалось в него, отбрасывая от Феликса. Дьявол пролетел через всю комнату, врезался в стену, проломив каменную кладку. Феликс, оставшись без опоры, рухнул на кровать, судорожно хватая ртом воздух, всё ещё не понимая, что происходит. Хёнджин не дал Чану опомниться. Он налетел сверху, обрушивая град ударов — руками, крыльями, коленями. Чан, несмотря на урон, рассмеялся, и его смех был полон безумия. — Ревнуешь, Падший? — прохрипел он, уворачиваясь и отвечая ударом в челюсть. Хёнджин мотнул головой, но не отступил. — Твой мальчик был так сладок. Так просил. Стонал подо мной, как последняя шлюха. И знаешь что? Ему понравилось. Эти слова были как красная тряпка. Хёнджин взревел и схватил Чана за горло, припечатывая к полу. Камень пошёл трещинами. Его глаза горели ослепительным золотом, крылья хлестали воздух, создавая вихри. — Ты заплатишь за это, — прорычал он, и его голос был подобен грому. — Ты заплатишь вечностью. Он занёс руку, и в ней материализовался клинок — не из металла, а из чистого, сконцентрированного Света, того самого, которого он был лишён, но который всё ещё мог призвать ценой невероятной боли. Он вонзил его в грудь Чана. Дьявол закричал — жутким, нечеловеческим криком, от которого завибрировали стены. Из раны хлынула не кровь — чёрная, дымящаяся субстанция, ихор. Чан задёргался, пытаясь вырваться, но Хёнджин держал крепко. — Возвращайся в бездну, — процедил он, проворачивая клинок. — И передай своим хозяевам: если они сунутся к нему ещё раз, я лично приду и устрою там Армагеддон. Он выдернул клинок и, схватив Чана за шкирку, как котёнка, швырнул в стену, которая пошла рябью и превратилась в чёрный, засасывающий портал. Дьявол, скуля и шипя, втянулся в него, и портал схлопнулся, оставив после себя запах гари и выжженное пятно на камне. Тишина. Только тяжёлое дыхание Хёнджина и тихие, сдавленные всхлипы с кровати. Феликс, когда пелена чар спала вместе с исчезновением Чана, медленно приходил в себя. Сначала он увидел Хёнджина — настоящего, окровавленного, с безумными золотыми глазами, стоящего над дымящимся пятном. Потом перевёл взгляд на себя — голого, в синяках, с липкими следами на бёдрах и животе. И в памяти вспыхнули обрывки: его мольбы, его движения, его стоны. Он просил. Он хотел. Он называл его именем Хёнджина, пока Чан… До него дошло. Медленно, ужасающе ясно. Он закричал. Не от физической боли — от душевной. Крик был полон такого отчаяния, такого самоотвращения, что Хёнджин вздрогнул и резко обернулся. Феликс сидел на кровати, сжавшись в комок, прижимая колени к груди, и кричал, раскачиваясь из стороны в сторону. Слёзы текли ручьём, размывая остатки туши, смешиваясь с потом и чужой слюной. — Нет-нет-нет-нет… — бормотал он, зажмуриваясь. — Это был не ты. Это был не ты. Я… я не хотел… я думал… Хёнджин, забыв о собственной боли, бросился к нему.