☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой падший ангел становится щитом, а разбитое сердце начинает долгий путь к исцелению. Феликс забился в угол кровати, заворачиваясь в простыню, как в кокон. Его тело сотрясала крупная дрожь, зубы стучали, а глаза, широко распахнутые, смотрели на приближающегося Хёнджина с животным ужасом. Он больше не различал, где реальность, а где морок. Каждое движение, каждая тень вызывали новую волну паники. — Не подходи! — выкрикнул он, выставляя вперёд дрожащую руку. — Не трогай меня! Я… я грязный. Я сам… я просил… Голос сорвался на рыдание. Хёнджин остановился в шаге от кровати. Его сердце — новое, живое, кровоточащее — разрывалось от вида этого сломленного, напуганного существа, которое ещё недавно улыбалось ему на крыше и делилось самым сокровенным. Он медленно опустился на колени, так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Феликса, и заговорил. Его голос был тихим, мягким, как шелест крыльев, и в нём не было ни капли осуждения, только бесконечная, щемящая нежность. — Ликс. Посмотри на меня. Пожалуйста. Феликс мотнул головой, зажмуриваясь. — Я видел тебя. Там, в нём. Я не отличу… я не знаю, кто ты сейчас. Хёнджин медленно, очень медленно, поднял руку и положил её на край кровати, не касаясь Феликса. — Это я. Настоящий. Помнишь, что я говорил тебе на крыше? В первый раз? Я сказал, что ты — свеча в склепе. Что я, как мотылёк, не могу отвести от тебя глаз. Помнишь? Феликс всхлипнул. Он помнил. Эти слова никто другой не мог знать. — А ещё, — продолжил Хёнджин, — когда мы шли от Минхо, ты рассказал мне о родителях. И я обнял тебя под старой липой. И ты плакал. Помнишь? Феликс медленно открыл глаза. Он посмотрел на Хёнджина — на его лицо, покрытое ссадинами, на уставшие, но такие знакомые глаза, в которых золотые искры сейчас дрожали, как пламя свечи на ветру. Это был он. Настоящий. — Хёнджин… — прошептал он, и его голос был таким маленьким, таким разбитым. — Да, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как отпускает стальная хватка внутри. — Это я. Я здесь. Я пришёл. Прости, что так долго. Прости, что не уберёг. Прости за всё. Он протянул руку, на этот раз ладонью вверх, приглашая, но не настаивая. Феликс смотрел на эту руку, на длинные пальцы, на въевшуюся под ногти чёрную кровь, и слёзы потекли с новой силой. Он медленно, неуверенно, вложил свою дрожащую ладонь в ладонь Хёнджина. Тепло. Живое, родное тепло, а не обжигающий жар иллюзии. — Он… он заставил меня видеть тебя, — прошептал Феликс, глотая слёзы. — Я думал, это ты. Я хотел… я хотел тебя. А это был он. Я чувствую себя таким грязным, Хёнджин. Таким использованным. Я не могу… я не знаю, как с этим жить. Хёнджин осторожно пересел на край кровати и, всё так же медленно, давая возможность отстраниться, привлёк Феликса к себе. Тот уткнулся лицом в его грудь, в измятую, порванную рубашку, и зарыдал в голос — громко, отчаянно, выплёскивая весь ужас, боль и унижение. Хёнджин обнял его, укрывая крыльями, создавая вокруг них кокон из чёрных перьев, отгораживая от всего мира. — Ты не грязный, — шептал он, гладя Феликса по волосам, по спине, по вздрагивающим плечам. — Ты — жертва. Ты ни в чём не виноват. Он использовал свою силу, свои чары. Ты не мог сопротивляться. Никто бы не смог. Слышишь? Ты не виноват. Они просидели так долго. Хёнджин баюкал Феликса, как ребёнка, и чувствовал, как его собственные глаза щиплет от слёз, которых он не проливал веками. Когда рыдания стихли, сменившись тихими всхлипами и икотой, Хёнджин осторожно отстранился. — Нам нужно уйти отсюда. Я заберу тебя к себе. Там безопасно. Ты сможешь отдохнуть, прийти в себя. Феликс кивнул, не поднимая глаз. Он выглядел опустошённым, как сломанная кукла. Хёнджин нашёл в углу разорванную одежду Феликса, поморщился и, взмахнув рукой, материализовал из эфира мягкую тунику и свободные штаны — простые, светлые, удобные. Он помог Феликсу одеться, стараясь касаться как можно осторожнее, особенно там, где на коже алели синяки и следы зубов. Феликс вздрагивал от каждого прикосновения, но терпел, доверяя. Потом Хёнджин подхватил его на руки — легко, как пёрышко, хотя Феликс и попытался слабо запротестовать. — Я сам… — Позволь мне, — тихо попросил Хёнджин. — Позволь мне позаботиться о тебе. Мне это нужно не меньше, чем тебе. Феликс замолчал и прижался к его груди, обвивая руками шею. Хёнджин расправил крылья и шагнул сквозь стену, сквозь слои реальности, унося свою драгоценную ношу прочь из проклятого места. Они оказались в часовне Хёнджина на Пороге. Здесь было всё так же серо и пусто, но Хёнджин постарался сделать пространство уютнее: зажёг несколько свечей (обычных, восковых, которые он хранил для редких моментов), постелил на каменное ложе мягкие меха, которые где-то раздобыл. Он уложил Феликса, укрыл его, сел рядом и взял за руку. — Я сожалею, — сказал он, глядя в пустоту перед собой. — Сожалею, что не прилетел раньше. Что оставил тебя одного. Что не предусмотрел, что Чан может навредить тебе. Я был глуп и самонадеян. И ты заплатил за это. Феликс слабо сжал его пальцы. — Ты спас меня. Ты пришёл. — Слишком поздно. — Но пришёл. Они помолчали. Феликс смотрел на серый камень потолка, чувствуя, как ноет каждая мышца, как саднит внутри — и физически, и душевно. — Мне кажется, я никогда не смогу забыть, — прошептал он. — Это… это теперь всегда будет со мной. Как шрам. Я буду видеть его лицо, слышать свой голос, просящий… И я буду бояться. Бояться, что когда-нибудь снова не отличу тебя от морока. Хёнджин повернулся к нему, и его глаза горели решимостью. — Тогда я сделаю так, что ты никогда больше не усомнишься, — сказал он твёрдо. — Я буду рядом. Всегда. Я докажу тебе, кто я, каждым словом, каждым жестом, каждым взглядом. Мы справимся с этим вместе. Ты и я. И травма… она не исчезнет, но со временем станет тише. Я обещаю тебе это. Он наклонился и поцеловал Феликса в лоб — легко, почти невесомо, как благословение. — А теперь спи. Я буду здесь. Я никуда не уйду. Феликс, измученный, обессиленный, закрыл глаза. Дыхание его постепенно выровнялось. Хёнджин сидел рядом, держа его за руку, и смотрел, как серый свет Порога мягко ложится на его бледное лицо. Впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким. Он чувствовал ответственность. И любовь — такую огромную, что она пугала его самого. Он не знал, что будет дальше. Но знал одно: он больше никогда не позволит тьме прикоснуться к этому свету. Даже если для этого придётся сразиться с самим адом.