☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой рассвет приносит затишье перед бурей, а молитва падшего летит сквозь миры. Утро в квартире Минхо и Джисона наступило тихо и серо — за окном моросил мелкий, почти невесомый дождь, затягивая город полупрозрачной пеленой. Свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, был мягким, рассеянным, и казалось, что само время замедлило свой бег, давая обитателям этой маленькой, но такой наполненной жизнью квартиры ещё немного побыть в коконе безопасности и покоя. Первым, как всегда, проснулся Минхо. Его внутренние часы, отточенные годами тренировок и репетиций, подняли его ровно в семь, даже несмотря на поздний отбой и эмоционально выматывающий вечер. Он осторожно, чтобы не разбудить Джисона, который спал, раскинувшись звездой и заняв три четверти кровати, выбрался из-под одеяла. Накинув халат, он прошёл на кухню, включил чайник и выглянул в гостиную. Хёнджин сидел в том же кресле у окна, где Минхо оставил его ночью. Его поза была расслабленной, но не сонной — он словно находился в глубокой медитации, глаза были закрыты, а крылья, сложенные за спиной, едва заметно подрагивали в такт какому-то внутреннему ритму. Минхо хмыкнул про себя: «Странное существо. То ли спит, то ли нет. Но будить не буду». Он приготовил себе кофе и, облокотившись о столешницу, просматривал новости в телефоне, когда услышал шорох из комнаты для гостей. Дверь приоткрылась, и показался Феликс — взлохмаченный, в мятой футболке, которая была ему велика (явно одолженная у Джисона), с опухшими со сна глазами. Он двигался осторожно, всё ещё чувствуя последствия пережитого, но в его взгляде уже не было той пугающей пустоты, что накануне. — Доброе утро, — тихо сказал он, заметив Минхо. — Утро, — кивнул тот, пододвигая к нему кружку с уже налитым чаем. — Ромашковый. Пей. Выглядишь лучше, чем вчера. Феликс благодарно обхватил тёплую кружку ладонями и сел за стол. Из гостиной донёсся лёгкий шорох — Хёнджин открыл глаза и, заметив Феликса, тут же поднялся и перешёл на кухню. Он встал у дверного косяка, не вторгаясь в пространство, но всем своим видом показывая: «Я здесь. Я рядом». — Ты не спал? — спросил Феликс, глядя на него. — Я отдыхал, — уклончиво ответил Хёнджин, но в его глазах мелькнула теплота. — Как ты себя чувствуешь? — Тело всё ещё ноет, — честно признался Феликс, делая глоток чая. — Но в целом… терпимо. Спасибо, что был рядом. Хёнджин хотел что-то ответить, но в этот момент из спальни вывалился заспанный Джисон, зевая и почёсывая затылок. — Всем утро, — пробормотал он, плюхаясь на стул рядом с Феликсом и тут же кладя голову ему на плечо. — Ликс, ты как? Кошмары не мучили? — Немного, — не стал скрывать Феликс. — Но я просыпался и помнил, что я у вас, в безопасности. Это помогало. Джисон ободряюще сжал его руку и потянулся за чашкой, которую Минхо уже поставил перед ним. Завтрак прошёл почти обычно — с лёгкими шутками Джисона, с немногословными, но тёплыми комментариями Минхо, с молчаливым, но ощутимым присутствием Хёнджина. Феликс ел мало, но всё же ел, и это уже было победой. Когда тарелки опустели, Минхо поднялся и начал собираться. — У меня сегодня две репетиции и вечерний класс, — сообщил он, завязывая шнурки на кроссовках. — Вернусь, как обычно, к семи. Ханни, ты остаёшься с Ликсом? — Конечно, — Джисон кивнул. — У нас планы: будем смотреть фильмы и ничего не делать. Идеальный день. Минхо подошёл к нему, поцеловал в макушку, потом, поколебавшись, потрепал Феликса по плечу. — Держись, — сказал он коротко, но с чувством. — И ты, крылатый, — он обернулся к Хёнджину. — Присмотри за этими двумя. — Обязательно, — ответил Хёнджин, и в его голосе прозвучала странная для падшего ангела серьёзность. Когда дверь за Минхо закрылась, Хёнджин повернулся к Феликсу и Джисону. Его лицо стало более сосредоточенным. — Мне нужно уйти, — сказал он, и Феликс тут же напрягся. — Ненадолго. Я хочу… нет, я должен снова явиться к архангелам. Чем раньше я улажу вопросы с ними, тем быстрее мы сможем быть уверены, что никто больше не посмеет тебя тронуть. Феликс смотрел на него широко раскрытыми глазами, и в их зелёной глубине боролись страх и понимание. Он не хотел, чтобы Хёнджин уходил. Каждая клеточка его израненного существа кричала: «Останься, не покидай меня, я боюсь остаться без твоей защиты». Но разумом он понимал: это необходимо. Хёнджин не может вечно быть сиделкой. У него есть свои битвы, которые нужно выиграть, чтобы у них было будущее. — Ты вернёшься? — спросил он, и голос предательски дрогнул. Хёнджин сделал шаг вперёд и, не спрашивая разрешения, взял лицо Феликса в свои ладони. Прикосновение было тёплым, нежным, совсем не таким, как те, что остались в кошмарных воспоминаниях. — Я всегда буду возвращаться к тебе, — произнёс он, глядя прямо в глаза. — Это я тебе обещаю. Я не оставлю тебя, Ликс. Никогда. Но сейчас я должен пойти и сделать так, чтобы никто — ни ангел, ни демон, ни дух — не смог причинить тебе боль. Понимаешь? Феликс медленно кивнул, чувствуя, как от этих слов и от этого прикосновения отпускает ледяной узел в груди. — Иди, — прошептал он. — Я буду ждать. Мы будем ждать. Хёнджин наклонился и легко, почти невесомо, коснулся губами его лба. Потом выпрямился, кивнул Джисону и, не оглядываясь, шагнул к окну. Створка распахнулась сама собой, впуская влажный утренний воздух и шум дождя. Хёнджин расправил крылья — огромные, чёрные, переливающиеся в сером свете, — и одним мощным взмахом взмыл в небо, мгновенно растворившись в низких тучах. Феликс стоял у окна и смотрел в серую пустоту, пока Джисон не подошёл и не обнял его за плечи. — Он вернётся, — сказал Хан тихо, но уверенно. — Он же обещал. А теперь пойдём, я включу нам какую-нибудь дурацкую комедию. Тебе нужно отвлечься. А в это время Хёнджин летел. Он рассекал слои реальности, поднимаясь всё выше, туда, где серый туман грани сменялся золотистым сиянием Верхних Пределов. Его крылья работали мощно, ритмично, но мысли были далеко — они остались там, в маленькой квартире, с человеком, чьё сердце билось в унисон с его собственным новорождённым сердцем. Он летел и молился. Не словами — ангельской сущностью, той самой, что когда-то была частью великой Песни, а теперь звучала одиноким, но чистым аккордом в пустоте. Он посылал вперёд себя волну — не требование, не вызов, а смиренную просьбу. «Высшие. Архангелы. Те, кто помнит меня до Падения. Я иду к вам. Не как враг, не как проситель. Как тот, кто хочет говорить. Выслушайте меня. Дайте мне шанс. Я прошу не за себя — за смертного, чья душа чище многих из нас. Не отталкивайте меня, пока я не скажу того, что должен. Я иду.» Эта волна катилась впереди него, пронизывая барьеры, достигая самых дальних чертогов Света. Хёнджин не знал, услышат ли его. Не знал, захотят ли слушать. Но он продолжал лететь и продолжал посылать эту молитву — единственное, что у него осталось от прежней жизни. Веру. Веру в то, что даже падший может быть услышан.