☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой смех звучит громче страха, а простое домашнее дело становится лекарством. День без Хёнджина тянулся медленно, но не мучительно. Джисон, верный своему слову, включил старую комедию — что-то чёрно-белое, с Чарли Чаплином, чьи нелепые приключения и трогательная неуклюжесть могли растопить даже самое замёрзшее сердце. Они устроились на диване, укутавшись в один плед на двоих, и Феликс, сначала напряжённый и молчаливый, постепенно начал оттаивать. Сначала он просто смотрел на экран, не вникая. Потом его губы дрогнули в подобии улыбки, когда маленький бродяга в котелке попытался удержать падающую лестницу. А когда Чаплин, спасаясь от полицейского, пробежал сквозь строй рабочих и вынырнул с другой стороны абсолютно невредимым, Феликс тихо, но искренне рассмеялся. Это был слабый, немного надтреснутый смех, но Джисон, услышав его, почувствовал, как с души сваливается камень. Смеётся. Значит, живой. Значит, справится. Они посмотрели ещё один фильм, потом ещё один — какую-то современную романтическую комедию, которую Джисон выбрал специально за её лёгкость и полное отсутствие драматических моментов. Феликс комментировал нелепые повороты сюжета, Джисон поддакивал и добавлял свои шутки, и постепенно комната наполнилась тем самым обычным, живым шумом, который был лучшим противоядием от кошмаров. К вечеру, когда за окном начало смеркаться, а дождь наконец прекратился, оставив после себя блестящие лужи и свежий, промытый воздух, Джисон хлопнул себя по коленям и решительно заявил: — Так, Ликс. Сегодня пятница. А по пятницам, как ты помнишь, у нас традиция. Пельмени. Феликс удивлённо моргнул. — Ты хочешь лепить пельмени? Сейчас? — А почему нет? — Джисон уже вскочил и направился на кухню. — Минхо вернётся голодный и уставший. Хёнджин, надеюсь, тоже вернётся и, может быть, даже попробует на этот раз человеческую еду. А мы с тобой сделаем самые вкусные пельмени в мире. И заодно поболтаем. Давай, поднимайся, я без тебя фарш не осилю — ты же знаешь, у меня руки из задницы растут, когда дело касается теста. Феликс, улыбаясь уже более уверенно, поднялся и пошёл на кухню. Они достали муку, яйца, воду, соль. Джисон, как обычно, устроил небольшой хаос: мука оказалась на столешнице, на его щеке, на носу Феликса, который только смеялся и отмахивался. Они замесили тесто — упругое, эластичное, приятное на ощупь. Феликс делал это почти автоматически, но в движениях рук чувствовалась привычная сноровка: он часто помогал бабушке в детстве, и руки помнили. Пока тесто отдыхало под полотенцем, они занялись фаршем. Джисон резал лук, утирая слёзы и ругаясь шёпотом, а Феликс смешивал мясо со специями, добавляя свои секретные ингредиенты — чуть-чуть сливок для нежности, каплю соевого соуса для глубины вкуса. — Знаешь, — сказал Джисон, вытирая глаза рукавом, — когда я был маленьким, мы с мамой тоже лепили пельмени. Но у нас они всегда получались кривые и разваливались при варке. Мама говорила, что это потому, что я вкладываю в них слишком много любви, и они не выдерживают. Феликс фыркнул. — Это самая милая отмазка, которую я слышал. Моя бабушка говорила, что пельмень должен быть крепким, как сибирский мужик, и нежным внутри, как его душа. — О, у твоей бабушки была поэтическая душа! — восхитился Джисон. Они начали лепить. Джисон, как и ожидалось, делал неровные, причудливой формы пельмени, некоторые из которых больше напоминали абстрактные скульптуры. Феликс, напротив, лепил аккуратные, один к одному, с красивой защипкой. Но оба процесса были наполнены тихим, уютным сосредоточением и редкими смешками. — Слушай, а помнишь, как мы в первый раз пытались приготовить ужин для Минхо, когда вы только начали встречаться? — вдруг спросил Феликс. Джисон застонал и спрятал лицо в ладонях, оставляя на лбу мучной след. — Не напоминай! Я хотел сделать романтический ужин, а в итоге мы заказали пиццу, потому что моя паста превратилась в клейстер, а твой соус пригорел к кастрюле. — Но Минхо тогда сказал, что это лучший ужин в его жизни, потому что мы старались, — улыбнулся Феликс. — Он просто пожалел нас, — отмахнулся Джисон, но глаза его сияли. — Хотя, знаешь, может, и нет. Он вообще, при всей своей колючести, очень ценит усилия. И заботу. Просто не всегда показывает. Они замолчали, продолжая лепить. На столе росла горка готовых пельменей, и в этом простом, рутинном действии было что-то глубоко успокаивающее. Феликс чувствовал, как напряжение, которое держало его тело в тисках последние дни, понемногу отпускает. Здесь, на этой тёплой кухне, с лучшим другом, под тихое шкворчание дождя за окном и монотонный ритм лепки, он мог на какое-то время забыть о том, что с ним сделали. Не навсегда — он знал, что воспоминания вернутся, что предстоит долгая работа с психологом (Джисон уже мягко намекнул на это), что шрамы на душе будут заживать долго. Но сейчас, в эту минуту, он был просто Феликсом, который лепит пельмени с другом. И это было бесценно. — Ликс, — тихо позвал Джисон, отрывая его от мыслей. — Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ни случилось, что бы ты ни чувствовал, я всегда буду рядом. Ты можешь говорить мне всё. Даже самое страшное. Даже то, за что тебе стыдно. Я не отвернусь. Я люблю тебя, дурака такого. Феликс поднял глаза, и они встретились взглядами. В глазах Джисона стояли слёзы — не горя, а какой-то светлой, щемящей нежности. У Феликса самого защипало в носу. — И я тебя люблю, Хан-и, — ответил он, и голос чуть дрогнул. — Ты даже не представляешь, как много для меня значишь. Ты, Минхо, Хёнджин… вы — моя семья. Настоящая. Джисон шмыгнул носом и улыбнулся, сверкнув мокрыми глазами. — Ладно, хватит соплей, а то пельмени пересолятся. Давай долепливать, скоро Минхо придёт, и он будет требовать еды. А ты знаешь, какой он, когда голодный. — Знаю, — рассмеялся Феликс. — Страшнее демона. Они с новыми силами принялись за работу, и вскоре последний пельмень лёг на присыпанную мукой доску. Джисон поставил кастрюлю с водой на плиту, добавил лавровый лист и перец горошком. Феликс накрыл на стол, достал сметану, масло, зелень. В этот момент в замке повернулся ключ, и на пороге появился Минхо — уставший, но с пакетом, из которого торчала бутылка вина. — Я дома, — объявил он. — И я принёс вино, потому что чувствую, что сегодня тот самый вечер, когда оно нужно. — О, ты вовремя! — обрадовался Джисон. — Пельмени почти готовы. Мой руки и за стол. Минхо прошёл на кухню, окинул взглядом гору пельменей, перепачканных мукой Джисона и Феликса, и его губы тронула мягкая улыбка — та самая, редкая, которую он позволял себе только дома. — Молодцы, — сказал он просто. — Я сейчас. Через несколько минут они сидели за столом втроём, и перед каждым дымилась тарелка с горячими, истекающими соком пельменями. Не хватало только одного. Феликс то и дело поглядывал на окно, и Джисон заметил это. — Он вернётся, — повторил он утренние слова. — Вот увидишь. И словно в ответ на эти слова, воздух в углу кухни сгустился, пошёл рябью, и из тени материализовался Хёнджин. Его крылья были слегка взъерошены, на лице читалась усталость, но глаза горели живым, тёплым огнём. Он посмотрел на Феликса, и в этом взгляде было столько всего — облегчение, радость, обещание. — Я вернулся, — сказал он просто. Феликс, не думая, вскочил и бросился к нему, обнимая. Хёнджин обхватил его крыльями, заключая в кокон, и на мгновение весь мир сузился до этого объятия. — Я же обещал, — прошептал он в макушку Феликса. — Садись, крылатый, — позвал Минхо, пододвигая стул. — Сегодня пельмени. И ты их попробуешь, даже если тебе не надо есть. Потому что это традиция. Хёнджин отпустил Феликса и сел за стол. Ему положили полную тарелку, и он, немного неуверенно, взял палочки (Джисон настоял, чтобы ели палочками, «для аутентичности»). Подцепив один пельмень, он отправил его в рот, прожевал и удивлённо приподнял брови. — Это… вкусно, — признал он. — Очень вкусно. Я не помню, когда в последний раз пробовал что-то подобное. Феликс просиял. — Это мы с Хан-и сами лепили. С любовью. — Я чувствую, — серьёзно ответил Хёнджин. — Спасибо. И они ели, смеялись, рассказывали друг другу о прошедшем дне — Минхо о репетиции, Джисон о фильмах, Хёнджин коротко о том, что его выслушали и назначили встречу на следующий день. Феликс молча слушал, и в его груди разливалось тепло. Он смотрел на этих людей — и на падшег о ангела, ставшего ближе всех, — и думал, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается. И в ней есть место для пельменей, для смеха, для любви. И, возможно, именно это — самое главное.