☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой прошлое обретает голос, а настоящее становится колыбелью. После ужина, когда последние пельмени были съедены, а вино выпито (Минхо и Джисон позволили себе по бокалу, Феликс ограничился глотком, Хёнджин просто подержал бокал в руках, вдыхая аромат), на кухне воцарилась та особенная, сытная усталость, которая бывает после хорошей еды и душевной компании. Минхо, зевая, начал собирать посуду, но Джисон шлёпнул его по рукам и заявил, что сам всё уберёт, а «ты, мой трудоголик, иди отдыхать». После короткой, но тёплой перепалки, Минхо сдался и, чмокнув мужа в макушку, удалился в спальню. Джисон, насвистывая что-то себе под нос, принялся за мытьё тарелок, время от времени бросая весёлые взгляды на Феликса и Хёнджина, которые всё ещё сидели за столом. — Вы идите, я сам закончу, — сказал он, заметив, что Феликс трёт глаза. — Тебе нужно отдыхать, Ликс. А ты, крылатый, присмотри, чтобы он не уснул прямо на стуле. Хёнджин кивнул и поднялся. Феликс последовал его примеру, и они вдвоём перешли в гостиную. Джисон, закончив с посудой, пожелал им спокойной ночи и скрылся в спальне, оставив после себя тишину, нарушаемую только приглушённым шумом города за окном и тиканьем настенных часов. В гостиной горел только торшер в углу, отбрасывая мягкий, золотистый свет на диван и кресло. Феликс опустился на диван, подобрав под себя ноги, и похлопал по месту рядом с собой. Хёнджин, чуть помедлив, сел, стараясь не задеть его своими крыльями. Но Феликс сам потянулся к нему, придвинулся ближе и, вздохнув, положил голову ему на плечо. Хёнджин замер на мгновение, а потом расслабился, чуть повернувшись, чтобы Феликсу было удобнее. Он осторожно приобнял его одним крылом, укрывая, как пледом. Перья, обычно жёсткие и холодные на вид, оказались удивительно мягкими и тёплыми, словно живая ткань, хранящая внутренний жар. — Так хорошо, — прошептал Феликс, прикрывая глаза. — Просто сидеть вот так. Без слов. Хёнджин промолчал, но его рука легла на плечо Феликса, поглаживая большим пальцем ткань футболки. Они сидели в тишине, и в этой тишине было что-то целительное. Феликс чувствовал, как напряжение последних дней — а может, и лет — понемногу вытекает из него, растворяясь в тепле чужого тела, в размеренном дыхании, в невидимом, но ощутимом коконе безопасности. — Хёнджин, — позвал он через некоторое время, и голос был сонным, но любопытным. — Расскажи мне что-нибудь. О себе. О том, каким ты был… там. До того, как упал. Ты говорил, что был Ангелом Забвения. Но ведь у тебя, наверное, были и хорошие моменты? Что-то, что ты вспоминаешь с теплом? Хёнджин задумался. Его взгляд устремился куда-то вглубь себя, в те слои памяти, которые он давно не тревожил. Хорошие моменты. Были ли они? Он так долго жил с ощущением потери и вины, что светлые воспоминания поблёкли, как старые фрески. Но они были. Он знал это. — Были, — наконец произнёс он, и его голос стал мягче, глубже, словно он говорил из другого времени. — Я помню Свет. Не тот, что льётся из ламп, а живой, поющий. Он обнимал каждого из нас, и мы чувствовали себя частью чего-то огромного, бесконечно прекрасного. Мы не знали одиночества, потому что были едины в Песне. Феликс слушал, затаив дыхание. Он представил этот Свет — не ослепительный, а тёплый, как объятия матери, которых он лишился так рано. — А ещё я помню сады, — продолжил Хёнджин, и в его голосе прорезалась едва уловимая ностальгическая улыбка. — В Верхних Пределах были сады, где цвели цветы, которых нет на Земле. Их лепестки были как застывшая музыка — каждый цвет звучал по-своему, и если пройти по аллее, можно было услышать целую симфонию. Я любил гулять там. Иногда ко мне присоединялись другие ангелы — мы не разговаривали, как люди, мы просто делились друг с другом ощущениями. Это было похоже на… обмен теплом. На безмолвное понимание. Он замолчал, и Феликс почувствовал, как его грудь поднимается и опускается в более глубоком, почти человеческом вздохе. — Был один ангел, — тихо добавил Хёнджин. — Его звали Сынмин. Он был Хранителем Песни. У него был дар — он мог слышать музыку души любого существа. Даже мою. Он часто приходил ко мне в сад и просто сидел рядом, слушая. А потом говорил что-то вроде: «Твоя мелодия сегодня немного грустная, Хёнджин. Что тебя тревожит?» А я не знал, что ответить, потому что сам не понимал своей грусти. Но он понимал. Он всегда понимал. Феликс улыбнулся, не открывая глаз. — Он звучит как хороший друг. Ты скучаешь по нему? — Иногда, — признался Хёнджин. — После моего Падения я не знаю, что с ним стало. Наверное, он всё ещё там, слушает чужие мелодии. Возможно, когда-нибудь я снова его увижу. Хотя не уверен, что он захочет слушать песнь падшего. — Если он был твоим другом, он захочет, — убеждённо сказал Феликс. — Настоящие друзья не исчезают, даже когда ты падаешь. Посмотри на меня и Хан-и. Я мог бы быть самым странным человеком на свете, а он всё равно рядом. Хёнджин ничего не ответил, только прижал Феликса чуть крепче. Они снова замолчали. Феликс чувствовал, как веки наливаются тяжестью, как дыхание Хёнджина становится ритмичным фоном, убаюкивающим, успокаивающим. Он пытался бороться со сном, чтобы продлить этот момент, но тело, измученное переживаниями, требовало отдыха. — Спи, Ликс, — прошептал Хёнджин, угадывая его состояние. — Я здесь. Я никуда не уйду. — Расскажи ещё что-нибудь, — пробормотал Феликс, уже проваливаясь в дрёму. — Что-нибудь красивое… И Хёнджин, повинуясь, начал рассказывать. Он говорил о рассветах над облаками, которые в Верхних Пределах были не просто сменой дня и ночи, а ритуалом обновления Песни. О том, как ангелы собирались на краю небесной твердыни и вместе встречали первый луч, и каждый вплетал в него свою ноту. О том, как однажды он видел рождение новой звезды — это было похоже на вздох вселенной, полный радости и света. О тихих вечерах, когда он сидел на краю и смотрел вниз, на миры, которые ему не суждено было коснуться, но которые казались такими загадочными и манящими. Голос Хёнджина лился мягко, как колыбельная, и Феликс, слушая его, окончательно уплыл в сон. Его дыхание стало ровным, глубоким, тело обмякло, полностью доверившись опоре. Хёнджин ещё некоторое время сидел неподвижно, боясь потревожить этот хрупкий покой. Потом, очень осторожно, он поднял Феликса на руки — легко, словно тот ничего не весил. Крылья сами собой расправились, помогая балансировать. Он отнёс его в спальню, ту самую комнату для гостей, где Феликс ночевал прошлую ночь. Бережно уложил на кровать, укрыл одеялом, поправил подушку. Феликс во сне что-то пробормотал и свернулся калачиком, прижимая к груди край одеяла. Хёнджин постоял над ним, вглядываясь в расслабленное, беззащитное лицо, на котором даже во сне лежала лёгкая тень пережитого. И тогда он сделал то, чего не делал никогда. Он поднёс руку к своему крылу и осторожно, почти нежно, вытянул два небольших пера — самых мягких, с внутренней стороны, у самого основания. Они были чёрными, но с едва заметным синеватым отливом, и на ощупь напоминали шёлк. Хёнджин вложил их в ладонь спящего Феликса и сомкнул его пальцы. Перья слабо засветились — он вплел в них частицу своей сущности, своей защиты. Теперь, даже если он будет далеко, часть его останется рядом с Феликсом. Они будут отводить дурные сны, отпугивать мелкую нечисть и, самое главное, напоминать Ликсу, что он не один. Закончив, Хёнджин бесшумно вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Он вернулся в гостиную и сел в то же кресло у окна, где провёл прошлую ночь. Но сон или медитация не шли. Мысли, которые он отгонял весь вечер, теперь навалились с полной силой. Завтра. Завтра он снова предстанет перед архангелами. На этот раз они назначили встречу, выслушав его мысленную просьбу. Это означало, что они готовы к диалогу. Но готов ли он? Он должен рассказать им о Феликсе. Не просто как о смертном, который видит, а как о том, кто стал для него смыслом. Как объяснить существам, не ведающим человеческой привязанности, что такое любовь? Как убедить их, что эта любовь не угроза равновесию, а наоборот — то, что может исцелить даже падшего? Хёнджин смотрел на ночной город, на огни, отражающиеся в мокром асфальте, и искал слова. Он репетировал мысленно, выстраивал аргументы, пытался предугадать вопросы и возражения. Он знал, что архангелы не злы, но они далеки от человеческих эмоций. Им нужны логика, порядок, предсказуемость. Его чувства к Феликсу не вписывались ни в одну из этих категорий. Они были хаосом. Прекрасным, живительным, но хаосом. «Я должен показать им, что этот хаос не разрушает, а созидает, — думал он. — Что благодаря Феликсу я стал больше, чем был даже до Падения. Я снова чувствую Песнь — не ту, небесную, а другую, земную, несовершенную, но настоящую. Я снова хочу жить. Разве это не ценно? Разве это не то, к чему стремится всё сущее?» Он не знал ответа. Но знал, что будет бороться. Завтра. А пока — сидеть здесь, в тишине, и слушать, как за стеной спит человек, ради которого он готов сразиться с целым миром.