☽ 초자연적인 — Потусторонние ☾

В которой скептик и падший ангел находят общий язык, а истина рождается в тишине. Ночь в квартире была глубокой и тихой. Часы показывали начало четвёртого — то самое время, когда даже город за окном затихает, погружаясь в короткий, хрупкий сон. Хёнджин сидел в кресле, откинувшись на спинку, его глаза были закрыты, но сознание бодрствовало, перебирая варианты завтрашнего разговора. Он не заметил, как скрипнула дверь спальни, как мягкие, почти кошачьи шаги пересекли коридор. Только когда в гостиной зажёгся ночник — слабый, едва освещающий пространство, — он открыл глаза. В дверях стоял Минхо. Он был в пижамных штанах и растянутой футболке, волосы взъерошены, глаза сонные, но цепкие. В руке он держал стакан с водой. — Не спится? — спросил он хрипловатым со сна голосом, проходя в комнату и опускаясь в кресло напротив Хёнджина. — Я не сплю, — ответил тот с лёгким намёком на улыбку. — Ты это уже знаешь. — Знаю, — хмыкнул Минхо, делая глоток. — Но всё равно спросил. Привычка. Ты сидишь тут, как статуя, и думаешь. Я слышал, как ты вздыхал, даже через стену. Что тебя гложет, крылатый? Завтрашняя встреча? Хёнджин помедлил, но кивнул. Он уже понял, что Минхо, несмотря на свой скепсис и внешнюю колючесть, умеет слушать. И, что важнее, умеет задавать правильные вопросы. — Я должен рассказать им о Феликсе, — сказал он. — О том, что он для меня значит. И я не знаю, как это сделать так, чтобы они поняли. Они — архангелы, Минхо. Они существуют вне человеческих категорий. Для них привязанность — это… почти болезнь. Отклонение от чистоты. Минхо задумчиво покрутил стакан в руках. — Знаешь, что я думаю? — произнёс он после паузы. — Я думаю, что ты слишком усложняешь. Ты пытаешься найти ангельские слова для человеческого чувства. А может, им как раз и нужно услышать человеческое? Ты пал, Хёнджин. Ты больше не часть их Песни. Так перестань пытаться петь по их нотам. Говори с ними так, как говорил бы с нами. С Джисоном. Со мной. С Феликсом. Хёнджин удивлённо посмотрел на него. Эта мысль была проста, но она не приходила ему в голову. Он так долго ощущал себя «неправильным» ангелом, что пытался подстроиться под стандарты, которым уже не соответствовал. А что, если его сила — именно в его «неправильности»? В том, что он теперь ближе к людям, чем к ангелам? — Ты прав, — медленно произнёс он. — Но этого недостаточно. Мне нужно понять, что именно я чувствую. Не просто «он мне дорог» или «я хочу его защищать». Я должен назвать это. Для себя. Чтобы убедить их. Минхо отставил стакан и подался вперёд, опираясь локтями на колени. Его взгляд стал серьёзным, пронзительным. — Тогда давай разберёмся. Когда ты смотришь на Феликса, что ты чувствуешь? Вот прямо сейчас, когда думаешь о нём. Хёнджин прикрыл глаза, обращаясь внутрь себя. Образ Феликса возник мгновенно — спящего, с перьями в ладони, такого уязвимого и такого сильного одновременно. В груди разлилось тепло, знакомое уже, но каждый раз новое. Оно начиналось где-то в центре, там, где теперь билось его подобие сердца, и растекалось по всему существу, до кончиков крыльев. — Тепло, — ответил он. — Спокойствие. И… боль. Странную, сладкую боль. Как будто я нашёл что-то, что искал веками, и боюсь потерять. — Это и есть любовь, — тихо сказал Минхо. — Не идеальная, не ангельская. Человеческая. Та, от которой и плачут, и смеются. Та, ради которой ты готов убить дьявола и спорить с архангелами. Ты любишь его, Хёнджин. Не как подопечного, не как интересный феномен. Как мужчина любит мужчину. Как одно живое существо любит другое. Слова Минхо упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами. Хёнджин замер, переваривая. Любовь. Он произносил это слово мысленно, примерял к себе, к Феликсу. Оно не обжигало, не казалось чуждым. Оно… подходило. Как недостающая деталь пазла. — Я люблю его, — сказал он вслух, и голос дрогнул. — Я, падший ангел, существо без души в человеческом понимании, — я люблю его. И это самое реальное, что со мной случалось за всё существование. Минхо удовлетворённо кивнул и откинулся на спинку кресла. — Вот. Это и скажи своим архангелам. Не оправдывайся, не анализируй. Просто скажи правду. Если они хоть что-то смыслят в этом мире, они поймут. А если нет — значит, они глупее, чем кажутся. Хёнджин посмотрел на него с благодарностью, которую не требовалось выражать словами. Этот человек, обычный смертный, танцор с колючим характером и безграничной любовью к своему мужу, только что дал ему больше, чем все медитации и молитвы. Он дал ему имя для того, что жило внутри. — Спасибо, Минхо, — сказал он искренне. — Ты даже не представляешь, как помог. — Представляю, — хмыкнул тот, поднимаясь. — Я вообще очень умный, просто скрываю. Ладно, я спать. И тебе советую хотя бы отдохнуть. Завтра важный день. Он взял стакан и направился к двери, но на пороге обернулся. — И, Хёнджин… когда вернёшься, скажи это и ему. Феликсу. Ему это нужно не меньше, чем твоим архангелам. Может, даже больше. Хёнджин кивнул, и Минхо исчез в темноте коридора. Дверь спальни тихо закрылась. Хёнджин остался один. Он снова откинулся в кресле, но теперь его мысли текли иначе — спокойнее, увереннее. Он знал, что скажет завтра. Он знал, что чувствует. Оставалось только набраться смелости и произнести это перед теми, кто когда-то отвернулся от него. Он закрыл глаза и погрузился в глубокую медитацию — не сон, но состояние покоя и сосредоточения. Перед внутренним взором встало лицо Феликса, и Хёнджин мысленно повторил слова, которые теперь стали его истиной: «Я люблю тебя. И я вернусь к тебе. Чего бы это ни стоило». Утро ещё не наступило, но в сердце падшего ангела уже зажглась заря.