a monster inside

— Красный флаг, красный флаг. Шарль ненавидит эти два слова. Когда идет дождь или идет практика, они просто раздражают. Он теряет темп, и ему приходится заново настраиваться на игру, когда сессия возобновляется. Но хуже всего они во время гонки. Если условия ясные, но гонку останавливают красными флагами — это обычно не к добру. Особенно когда это происходит вот так. Ни желтого флага, ни предупреждения. Просто сообщение о красном флаге на панели и голос Брайана: «Крупная авария в четвертом повороте, осторожнее с обломками». Неважно, кто это. Каждый раз его сердце прыгает к самому горлу, дыхание становится частым и прерывистым, а пальцы до боли сжимают руль, и он всегда думает о... Неважно, кто это. Он просто хочет знать, что с ними всё в порядке. — Все целы? — хрипит он в радио. Он проходит один поворот. Затем другой. Ответа нет. На прямой он позволяет себе на мгновение закрыть глаза и медленно считает до пяти, потому что каждый раз, когда это случается, он всегда думает о... Когда он открывает глаза, его взгляд падает на один из мониторов, транслирующих гонку, и воздух с силой выбивает из его легких. Кадр снят с дрона, издалека, но ливрея Ред Булл всё равно резко выделяется, даже когда она наполовину погребена под барьером из покрышек, даже когда она окружена пламенем. Ярко-красный номер один, кажется, единственная часть машины, которая не разрушена и не скрыта дымом. В голове звучит голос, пробивающийся сквозь помехи и статику. Шарлю требуется секунда-другая, чтобы осознать, что это был Брайан. Он сглатывает ком в горле и просит инженера повторить сообщение. — Мы пока ничего не слышали. Мы сообщим тебе. Сохраняй позитив, сохраняй позитив. Возвращайся в боксы и оставайся на быстрой полосе, пожалуйста. Шарль чуть не смеется. Он знает: Брайан имеет в виду, что ему нужно следить за дельтой круга, но в этот момент ему плевать на это, плевать на то, что он лидировал в гонке, плевать на то, что он вот-вот выйдет на второе место в чемпионате, или на то, что лидер этого самого чемпионата сегодня не наберет ни одного очка. Здесь нет ничего, по поводу чего можно было бы «сохранять позитив». Он возвращается в боксы на автопилоте. Сидит в кокпите, пока механики толпятся вокруг машины. Он опускает руки в перчатках на колени, сжимает их в кулаки и пытается перестать думать о... В ушах раздается голос Брайана: — Можешь выходить из машины. Уборка займет много времени. — Пауза, а затем: — Макс выбрался сам, он сейчас с врачом. Он шел самостоятельно, так что он в порядке. В глазах пляшут пятна, и Шарль понимает, что всё это время не дышал. Когда легкие наконец снова начинают работать, он чувствует колющую боль. В глазах стоят слезы, и он яростно моргает, прогоняя их, когда откидывает визор. Иногда он просто ненавидит этот чертов спорт. Пьер находит его на пит-лейне, потому что он тоже иногда ненавидит этот чертов спорт, и потому что он понимает Шарля, возможно, лучше, чем кто-либо другой здесь. Он кладет руку ему на плечи и сжимает их. — Мы в порядке, — успокаивает он. — Всё в порядке.

***

Макс в порядке. Весь в ссадинах и синяках, но в порядке. В конечном счете, он — единственное, что в порядке. Его машина полностью уничтожена. Гоночный комбинезон опален, он обгорел снаружи, как ему и положено по правилам безопасности. Его команда в руинах, в полном дерьме. Его лидерство в чемпионате под серьезным ударом: эксперты наперебой твердят, что если Шарль выиграет все оставшиеся гонки, титул достанется ему. У Макса отказали тормоза на одном из самых скоростных участков трассы. Ему повезло, что там была широкая зона вылета. Повезло, что его молниеносные рефлексы и чистое мастерство позволили ему укротить неуправляемый болид и направить его в барьер так, чтобы удар был поглощен и не... У Макса отказали тормоза. Он мог... Шарль видел много аварий. Черт, он и раньше видел, как Макс разбивался, и разбивался сильно. Он ненавидел те дни так же сильно, ненавидел это ожидание новостей о том, что все целы. Ненавидел сидеть и думать, что следующая авария может стать «той самой», что в следующий раз... Но он никогда раньше не чувствовал себя так. Никогда раньше, услышав, что все в порядке, он не ощущал тошноты вместо облегчения. Ему никогда раньше не говорили, что никто не пострадал, вызывая у него приступ тревоги вместо успокоения. Он всегда знал: если кто-то из близких снова пострадает, он не будет знать, куда деться от самого себя. Но он никогда не думал, что когда близкий человек выживет, он окажется в точно таком же состоянии. Сидя в самолете и глядя в окно, он понимает, что именно это сейчас и происходит: он не знает, что с собой делать. Он сам не свой, голова идет кругом. Он едва помнит гонку после того, как её возобновили. Он выиграл, и ему приходится делать над собой усилие, чтобы вспомнить, кто стоял на подиуме вместе с ним. Он добирается домой поздно. Он стоит на пороге своей темной квартиры и озирается в пустом пространстве. Он не хочет здесь находиться. В груди ноет, а под ложечкой сосет от тяжести, и монстр внутри него воет. Он облажался. Он так сильно облажался. И теперь он должен всё исправить. И он звонит Максу.

***

— Ты — тупица. Шарль издает возмущенный вопль. — Как ты можешь такое говорить? — Вообще-то, знаешь что? Ты прав. «Тупица» — это еще слишком мягко сказано. Ты круглый и законченный идиот, Шарль. Пожалуй, самый тупой человек из всех, кого я знаю. Пьер легко ловит подушку, которую в него швыряет Шарль. Тот дуется, но это заставляет Пьера лишь громко хмыкнуть. — Прости, но это правда. Ты хочешь сказать, что он открыто признался тебе в чувствах, а ты решил, что будет отличной идеей не только продолжать с ним трахаться, но и начать играть в «отношения» вдобавок ко всему? — Мы не встречались. Я просто стал проводить с ним больше времени. Мы вместе посмотрели пару фильмов, заказывали еду, играли в падел и в Майнкрафт, вот и всё. — Вы играли в... Майнкрафт. — Не то чтобы я сам этого хотел! Ты не понимаешь. Он хотел показать мне свой дурацкий дом, а потом не отпускал, пока я не поиграл с ним еще. Не то чтобы я делал это ради забавы! Пьер недоверчиво щурится на него поверх солнечных очков. — Значит, вы, судя по всему, не встречались. Ладно. Замечательно. — Шарль хмурится, слыша его едкий сарказм. — Но теперь ты сказал ему, что хочешь всё прекратить... потому что... — Это становилось слишком странным, Пьер. Он всё время хочет обниматься, постоянно со мной болтает, и это просто... мы не договаривались о таких вещах. — Ну разумеется. Вы же просто притворялись, что встречаетесь, как он вообще посмел предположить, что ты на самом деле хочешь проводить с ним время, верно? — Он сам сказал, что для него это просто секс! Так что, конечно, когда всё стало слишком серьезно, мне стало не по себе. В этом нет ничего странного, — Шарль шмыгает носом. — Ага, ну да. Так, давай проясним. Ты хотел секса без обязательств и думал, что он хочет большего, из-за чего тебе было не по себе. Затем он сказал тебе, что тоже хочет просто секса, и... это тебя разозлило, поэтому ты решил сделать это чем-то большим, чем просто секс, пока тебе снова не стало не по себе. И тогда ты заявил ему, что вообще не хочешь с ним спать, на что он ответил, что всё понимает и его это полностью устраивает. И это тебя... расстроило? — Да. Именно. Он ведет себя абсолютно нелогично! Пьер тянется к нему и отвешивает звонкую пощечину по голому бедру. — Ай! Ты какого черта творишь? — Шарль, единственный, кто здесь ведет себя нелогично — это ты, тупица. Шарль стонет и откидывается на спинку шезлонга. Он уже жалеет, что согласился встретиться на этой дурацкой яхте. Пьер, вероятно, только потому его сюда и пригласил, и теперь Шарль не может сбежать от этого разговора, от которого пытался уклониться... ну, уже несколько недель, если честно. Шарль пристально смотрит на гавань Монако, сверкающую вдали под слепящим солнцем. Наверное, он мог бы доплыть туда, если бы бросился в воду прямо сейчас. Он же атлет. Насколько это может быть трудно? — Шарль. — Когда он поворачивается к Пьеру с виноватой ухмылкой, тот смотрит на него осуждающе, сдвинув солнечные очки на макушку. — Хватит избегать темы. Ты ходишь как в воду опущенный с самой Бразилии. Пора разобраться с этим по-взрослому. Шарль вздыхает. — Но я так и делаю. Прекратить всё это и было взрослым поступком. Это моя вина, что я позволил всему зайти так далеко. Ты прав: мне не следовало продолжать спать с ним после того, как он признался, что я ему нравлюсь. — Он замолкает, глубже оседая в шезлонге, а его взгляд блуждает по синему горизонту. — Возможно, мне вообще не стоило с ним спать. Это было нечестно. Я... Он заслуживает большего. На его месте мне было бы очень больно. Он слышит, как Пьер хмыкает, его шезлонг поскрипывает, когда тот подается вперед. — Не тебе решать, больно ему или нет. И он сам говорит, что нет, верно? Ты сказал, что он отнесся к этому спокойно, даже когда ты признался, что пользовался им. Что тебя до сих пор гложет? — То, что это лишено всякого смысла. Он должен быть обижен. — А что, ты хочешь, чтобы ему было больно? — Конечно нет! — Ладно, тогда снова: в чем проблема? Ты не хочешь причинять ему боль, ему не больно. Всё хорошо. Тебе больше не нужно чувствовать вину, потому что ты всё закончил, и его это устраивает. Я не понимаю. Шарль хмурится и начинает теребить завязки на своих шортах. — Просто это бесит, потому что, если бы я ему правда нравился, ему было бы больно, так? — бормочет он. — А может быть такое, Шарль, что больно на самом деле тебе, потому что ты хочешь, чтобы ты ему нравился? Шарль медленно поворачивает голову. На лице Пьера играет снисходительная, забавная ухмылка. Шарль прищуривается. — Ты что, пытаешься меня психоанализировать? — Нет, я пытаюсь заставить твой большой тупой мозг запустить хотя бы парочку твоих глупых нейронов. — Я не тупой, — бормочет он, снова надув губы. — И ты тоже не особо умный. Конечно, я хочу, чтобы я ему нравился, но не по той причине, на которую ты намекаешь. Это из-за того, что ты тогда сказал... про то, что у меня внутри. Пьер склоняет голову набок. — В отличие от Макса, не могу сказать, что я слишком хорошо знаком с твоим внутренним миром. — Заткнись. — Шарль жалеет, что у него нет еще одной подушки под рукой. Пьер заливается смехом, а затем спрашивает: — Да что я такого сказал? Что за штука? — Ты сказал, что внутри меня живет монстр. — ...Что? Шарль чувствует, как лицо начинает пылать. — Ты сказал когда-то, что моё эго такое огромное, что внутри меня словно живет монстр. У Пьера отвисает челюсть, глаза округляются, и он выдавливает: — Шарль, это же была шутка! Боже мой. Ты же не поверил в это на самом деле? Я не считаю тебя монстром! — Я знаю это, — шипит Шарль. — Но ты был... ты был прав, Пьер. Послушай. Дело не в том, что я монстр, но внутри меня есть эта штука, которой... которой постоянно нужно внимание. И она злится, когда я его не получаю. — Это не монстр, Шарль, это просто ты. Это нормально хотеть внимания. — Нет, ты не понимаешь, — стонет он. — Это ненормально. Это как... ладно, помнишь Монцу? С тифози? Я чувствовал это постоянно. Все эти люди, которые кричали моё имя — это сводило его с ума. А когда у меня была плохая квалификация, он был в ярости и подавлен, потому что я их подвел. — Пьер поджимает губы и хмурится. Шарль принимает это за разрешение продолжать. — И Макс... Макс был как тифози. Он делал монстра таким счастливым. И я эгоистично решил использовать его. Даже зная, что это может сделать ему больно. И ему... монстру было так хорошо от того, что Макс так сильно в меня влюблен. Это было как... чистый адреналин. Но теперь он кажется таким спокойным, и это просто... это выводит из себя. Наступает долгая пауза. Слышны лишь всплески волн о борт яхты и свист ветра в снастях над их головами. Затем, очень тихим и серьезным тоном, Пьер произносит: — Ты хоть представляешь, как безумно ты сейчас звучишь? — Что, прости? — Шарль резко выпрямляется, разворачиваясь к Пьеру всем телом и одаряя его свирепым взглядом. — Ты вообще-то должен быть ко мне добр! Ты сам сказал, что я такой. — Шарль, то, что ты описываешь — это буквально просто твое эго. И да, оно у тебя огромное, но ты не... послушай, это совершенно нормально жаждать нежности и внимания, и наслаждаться тем, что тысячи людей выкрикивают твое имя. Любому бы это понравилось. И совершенно нормально греться в лучах чужого обожания, когда кто-то тебя хочет. Шарль хмурит брови. Пьер не понимает. Шарль — ненормальный. Эта штука внутри него ненормальная. Она живая. Она голодная. Она контролирует его, заставляет совершать глупости вроде секса с Максом. Дурные поступки. Например, давать ему ложную надежду. Ужасные вещи. Вроде того, чтобы позволять себе хотеть его в ответ, хотя Шарль не может этого делать, потому что... — Ты так об этом говоришь, будто это в порядке вещей — быть таким, как я, — выдавливает он, обрывая поток мыслей, прежде чем тот заведет его туда, куда он не хочет. — Я имею в виду... это нормально иметь эго, и нормально любить внимание. Важно лишь то, как ты этим распоряжаешься. То, как ты поступил с Максом это довольно паршиво. Ты и сам это понимаешь, раз признаешь, что на его месте тебе было бы больно. Но ты ведь извинился перед ним, так? — Шарль кивает. Он извинился раз пять, когда разрывал отношения, но Макс лишь рассмеялся и сказал, что всё в порядке. — Ну вот, всё окей. Он мог бы повести себя как мудак, и имел бы на это полное право. Но он воспринял это спокойно. Он не злится и не расстроен. Тебе не нужно наказывать самого себя, понимаешь? Он тянется к Шарлю и ерошит его волосы, вероятно, просто чтобы позлить. Но Шарль слишком глубоко погружен в свои мысли, чтобы хоть как-то отреагировать. — Может, тебе стоит попробовать быть чуточку добрее к самому себе? Ты всё уладил с Максом. Ты поступил правильно, прекратив это. Может, теперь ты сможешь сосредоточиться на том, чего хочешь ты, а не на том, чего хочет этот монстр, а? Шарль думает о Максе. О его милом румянце, его бесконечной болтовне, его жестикуляции, о его белом огнеупорном белье, его выразительных реакциях, его непоколебимом взгляде и его саркастичных замечаниях. — Я просто хочу, чтобы всё стало как прежде, — заявляет он и тут же кривится. Он уже говорил то же самое Максу по телефону после Бразилии. Макс тогда успокоил его и сказал, что всегда останется для Шарля другом. — Если это то, чего ты действительно хочешь, Шарль, то всё, что тебе нужно — это быть собой, а остальное произойдет само собой. Ты хороший человек. Шарль поджимает губы. На его бедре оказывается рука, и он поднимает взгляд на Пьера. Его кривоватая улыбка, глаза, светящиеся нежностью. — Ты хороший человек, каламар. Обещаю тебе.

***

Если за этот сезон Шарль и выучил хотя бы один урок, так это то, что никогда нельзя недооценивать Макса Ферстаппена. Люди думали, что Макс не сможет побеждать на машине, которая не была на секунду быстрее остальной пелотона, и всё же… Люди думали, что Макс не станет доказывать FIA, что он самый мелочный и упрямый пилот на стартовой решетке, и всё же… Шарль думал, что Макс определенно и только топ, и всё же… Шарль думал, что у Макса будет какой-нибудь яростный срыв, когда Шарль признается, что намеренно использовал его влюбленность ради секса, и всё же… Шарль думал, что Макс будет хотя бы немного расстроен при их новой встрече, учитывая его безответные чувства, и всё же… Шарль думал, что Макс сдержит обещание и всё между ними вернется в норму, и всё же… Он не сдерживает. Потому что это? Это не норма. Он дружелюбен, как и всегда, разумеется. Приветствует Шарля улыбкой, когда они сталкиваются в медиа-день в Лас-Вегасе. Он даже останавливается, чтобы немного поболтать. Всё это вполне в рамках нормы. Но монстр внутри Шарля недоволен, потому что ненормально здесь то, что они стоят в группе, и Макс разговаривает не только с ним. Он не обращается напрямую к Шарлю, не смотрит на него, не ловит каждое его слово, даже когда говорит кто-то другой. Нет, он делит свое внимание между всей группой, слушая каждого так, будто все они имеют для него одинаковое значение. Это ненормально. Когда он улыбается, он улыбается всем одинаково, включая Шарля. Он не дарит Шарлю свою особенную улыбку, ту самую, глуповатую и беспомощную. Нет, вместо этого он выдает ему ту же самую вежливую гримасу, которой он одаривает Льюиса, когда тот проходит мимо. Это ненормально. В какой-то момент кажется, что всё в порядке. Шарль отпускает глупое замечание — просто случайную шутку, ничего особенного. Он следит за лицом Макса в этот момент, и это случается. Макс смеется. Он смеется над шуткой Шарля. Его губы растягиваются в улыбке, глаза собираются морщинками в уголках, он посмеивается, и Шарль самодовольно усмехается в ответ. Монстр внутри него удовлетворенно ворчит. Но затем происходит нечто ужасающее. Ландо говорит что-то — наверняка что-то тупое и совсем не смешное. Не то чтобы Шарль слушал, он был слишком занят планированием следующей фразы, которая заставила бы Макса рассмеяться снова, но он знает, что это должно было быть что-то тупое. Однако Макс хихикает. Он хихикает. Это ненормально. Монстр медленно поднимается, шерсть на загривке встает дыбом, он рычит, обнажая клыки. Макс не может смеяться над шутками Ландо сильнее, чем над шутками Шарля. Что за бред? Шарль вообще проснулся сегодня утром? Это сон? Или кошмар? Он быстро понимает, что это не сон, и такова его новая реальность. Это новая норма. Всё выглядит так, будто Шарль теперь просто друг. Точно так, как и сказал Макс. Куда делась эта влюбленность? Эти преданные глаза? Румянец? Такое чувство, будто Макс просто в один прекрасный момент решил, что ему больше плевать. Их сажают на пресс-конференцию вместе, и Макс ни разу не наклоняется, чтобы заговорить с ним в неподходящий момент. Да, конечно, они сидят по разные стороны дивана, и между ними Фернандо, но всё же. Это бесит. Всю пятницу Шарль пребывает в отвратительном настроении. Пьер только закатывает глаза, к счастью, ничего не говоря, потому что Шарль и так знает, что он скажет. Он скажет, что Шарль — идиот, его тупой монстр тоже тупой, и что он совершил ошибку... Но он не совершал. Он это знает. Он поступил правильно. Пьер сам это сказал. Он перестал использовать Макса. Это хорошо. Он хороший человек. Однако, что бы там ни думал Пьер, внутри Шарля есть монстр, и он никогда еще не был в такой ярости. Он привык получать то, что хочет. Он не желает делиться. Он скорее предпочтет умереть. Проходит квалификация, где он берет поул. Естественно, он в полном восторге. Он настолько счастлив, что его даже не подташнивает, когда интервьюер напоминает: если он выиграет все оставшиеся гонки, а Макс финиширует третьим или ниже, титул будет у него. Он счастлив. Он очень счастлив. И еще счастливее от того, что Макс квалифицировался третьим, а это значит, что они будут фотографироваться вместе, как всегда. Оскар тоже там, но это неважно. Шарль обхватывает Макса за талию, мгновенно подавляя всплывающее в памяти воспоминание о том, как он держал эту самую талию, когда трахал его, и улыбается в камеру. Макс кладет руку Шарлю на плечо. На его плечо. Что за чертовщина? Шарль чувствует, как его улыбка сползает с лица. Он видит, как один из фотографов хмурится, глядя на него через объектив. Но ему плевать, потому что какого черта? Макс всегда кладет руку Шарлю на талию. Всегда. С каких это пор он трогает его плечи? Он что, заболел? Всё становится еще хуже, когда Макс отстраняется: он даже не задерживает руку на спине Шарля, как обычно. Он не краснеет, у него нет этой дурацкой улыбки, ничего. Нет, он выглядит совершенно не влюбленным, вместо этого он начинает болтать с Оскаром, уходя прочь и оставляя Шарля стоять с разинутым ртом, пока кто-то совершенно неважный не сует ему под нос этот дурацкий трофей в виде шины. Пресс-конференция после квалификации проходит еще хуже. Максу задают вопрос: считает ли он Шарля угрозой в борьбе за титул, учитывая, что осталось всего три гонки. Шарль ловит себя на том, что задерживает дыхание, когда Макс берет микрофон. — Конечно, я считаю, что Шарль очень талантлив и определенно может выиграть остальные гонки, если команда продолжит обеспечивать ему хорошую стратегию. Он уже доказывал: если машина позволяет, он дает результат, и я не сомневаюсь, что он легко может выиграть следующие три гонки. Мы же просто продолжим фокусироваться на наших собственных заездах и надеяться, что у машины будет чуть больше темпа, чтобы оставаться конкурентоспособными. Затем он кладет микрофон. Что за херня? Никакой болтовни? Никакого румянца? Никакого заикания? Ни единого упоминания об их долгой совместной истории соперничества? Ни слова о том, что если он и хочет, чтобы кто-то победил, то это был бы Шарль? Никаких признаний, что он всегда знал — именно Шарль станет тем, кто выиграет титул в борьбе с ним? Ничего? Шарлю становится дурно. Монстр внутри него теперь меньше всего похож на монстра, скорее на набитую опилками игрушку, которая драматично поскуливает, покрываясь пылью, потому что она слишком долго не получала того внимания, которого жаждет. Так дело не пойдет, — рычит он, но выходит скорее жалобный всхлип. — Он должен нас любить. Шарль выигрывает гонку. Макс приходит четвертым. Во время полета домой зверь хранит молчание.

***

Слушай, насчет того «никакого секса» хаха я передумал мы всё еще можем это сделать?

Привет Макс я тут пытался создать мир в Майнкрафт но совсем не помню как сделать верстак... можешь подсказать? или ты мог бы просто зайти и показать мне. если хочешь, можем построить дом вместе :)

Так послушай меня ты бесячий кусок дерьма. Не могу поверить что ты мне наврал. Ты сказал что влюблен в меня но эта твоя влюбленность она сейчас вообще с нами в одной комнате? Потому что ты не написал мне НИ ЕДИНОГО РАЗА. Прошло шесть дней с нашей последней встречи в норме ты бы уже ИЗНЫВАЛ по мне. Ты лжец. Честно не верю что я тебе доверился. Ты...

— Пожалуйста скажи мне, что ты не собираешься это отправлять. Шарль вскрикивает и роняет телефон. — Пьер! О боже, нельзя же так пугать! Пьер стоит позади него с выражением лица, в котором странным образом смешались крайнее отвращение и глубокая озабоченность. — Ты реальный психопат. Шарль морщится, поднимая телефон. Он не знает, чего боится больше: того, что экран треснул, или того, что этот безумный текст случайно отправился. К счастью, ни того, ни другого не случилось. (Разумеется, Шарль может легко позволить себе новый телефон, но у него давний спор с Пьером: он поспорил, что сможет прожить год, не разбив его, и он твердо уверен что этот год, именно этот год.) (Этот телефон он купил месяц назад, после того как разбил предыдущий, но он справится. Осталось 11 месяцев.) — Я не собирался это отправлять, — бормочет он, осторожно стирая текст — как и многие другие сообщения, которые он так и не отправил. — Нам нужно снова поговорить? — Нет. — Шарль, ты меня позоришь. Как долго ты собираешься это продолжать? — Это звучит подозрительно похоже на начало разговора. Пьер выхватывает телефон из его рук, чтобы Шарль не мог пялиться в экран вместо того, чтобы смотреть в глаза. — Я терпел твой идиотизм, потому что люблю тебя и потому что ты чувствительный, но всему есть предел. Если ты сам не собираешься это озвучить, я сделаю это за тебя. — Я не чувствительный, — ворчит он, надув губы. — Ты втюрился в Макса, — безапелляционно заявляет Пьер. Он скрещивает руки на груди, не оставляя места для споров. Но Шарль упрям. — Это не мыльная опера. Я скучаю по сексу. И всё. — Уверен, что так. А еще я уверен, что ты скучаешь по его комплиментам. По тому, как он смотрит на тебя. Как говорит с тобой. Как проводит с тобой время. И как он хочет быть рядом. Шарль опускает взгляд на свои большие пальцы и начинает их нервно крутить. — Он тебе нравится. Признай это. Если не ради себя, то ради меня. Ради моего психического здоровья. — Нет. — Пьер сверлит его взглядом. Шарль встает и тянется, чтобы выхватить телефон из его рук. Забрав его, он тычет трубкой Пьеру в грудь. — Оставь меня в покое. Я уже объяснял тебе. Мне просто нравилось внимание. — И теперь ты его не получаешь и превратился в ходячую катастрофу. Ты упомянул Макса четыре раза на послегоночной пресс-конференции, вообще без всякого повода. Один раз ты отвечал на вопрос о том, пошли ли на пользу изменения в конфигурации трассы, и каким-то образом умудрился вплести туда его имя. — Пьер сдавливает переносицу, кажется, осознавая, что начал переходить на крик, потому что, когда он заговаривает снова, его голос звучит гораздо тише. — Шарль, позволь мне спросить тебя кое о чем, и я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение, как лучшему другу, и действительно дал честный ответ. Шарль сглатывает. И кивает. — Ты говоришь, что внутри тебя живет монстр, так? Скажи мне, кто был последним человеком, кроме Макса, на которого этот твой «монстр» так реагировал? Шарль резко выпрямляется, словно от удара током. — О боже мой. Пьер настороженно наблюдает за ним. — Ты... Ты гений! О боже мой, не могу поверить, что я никогда не... Пьер. Дело не в... монстр никогда не был моим эго! Ты прав, он никогда не реагировал ни на кого, кроме него. Всё это время монстр был просто одержим Максом. Пьер медленно улыбается. — Вау. Не могу поверить, что ты только сейчас это понял. Я... должен сказать, я впечатлен. Он звучит немного саркастично, но Шарль игнорирует это. — Это всё объясняет. Всё это время я думал, что со мной что-то не так, — он прижимает руку к груди, широко раскрыв глаза. — Но это всё этот глупый, тупой монстр, который хочет внимания Макса! Улыбка Пьера сползает с лица. — Погоди, что? — Мне просто нужно найти что-то другое, что даст ему внимание, и он успокоится. И тогда я смогу двигаться дальше и сосредоточиться на чемпионате. Пьер закрывает глаза. — Твою мать. Шарль игнорирует его. Он понятия не имеет, почему Пьер вечно ведет себя так драматично. — Это же хорошо. У меня даже есть идеальное решение. Тифози. Они всегда поддерживают меня и дают кучу внимания. Честно говоря, они ничем не отличаются от Макса, только их намного больше. К тому же их любовь не фальшивая, судя по всему. Они не развернутся внезапно и не скажут: «Вообще-то ты мне никогда особо и не нравился, Шарль», ведь я же их il Predestinato, в конце концов. — Знаешь что? — Пьер вскидывает руки к небу. Его лицо стало ярко-красным. Не в том милом смысле, как у Макса, а в этом злом, цветом переспелого помидора. — Я ухожу. С меня хватит. Я не могу иметь с тобой дело. — Да чего ты психуешь? — Нет. Нет. Я не буду в этом участвовать. Я сойду с ума. Шарль, я люблю тебя. Правда. Я буду здесь, когда до тебя дойдет, чтобы очень громко и противно сказать «я же говорил», но до тех пор — ты сам по себе. Он вылетает из комнаты. Что странно, учитывая, что они в доме Пьера. Шарль закатывает глаза. Пьер иногда бывает таким тупым.

***

Шарль, честно говоря, не совсем понимает, как заставить монстра перестать быть одержимым Максом, и Катар в этом ни капли не помогает. Здесь чертовски жарко. В медиа-день все выглядят измученными. Шарлю задают кучу вопросов о чемпионате, но он от большинства отмахивается. Он просто хочет идти от гонки к гонке (хотя их осталось всего две, и он прекрасно знает: если выиграет обе, то станет чемпионом, но думать об этом нельзя, потому что это, блять, пугает до усрачки). Макс заходит в паддок с раскрасневшимися щеками, своим дурацким рюкзаком, в дурацких шортах и со своими мощными бедрами. Шарлю хочется их укусить. Точнее, этого хочется монстру. Конечно, слюнки текут у Шарля, но это монстр вкладывает такие мысли ему в голову. Раздвинуть бедра Макса, покрывать поцелуями их внутреннюю сторону, впиваться зубами в нежную кожу и слушать, как Макс вскрикивает... Шарлю приходится силой заставить себя отвернуться. Вместо этого он ищет взглядом красное. Ему нужно найти тифози. Нужно начать приучать этого монстра к тому, что свою похотливую, отчаянную тоску пора направить в другое русло. Он подписывает несколько автографов и делает пару селфи. Один фанат протягивает ему плакат, где Шарль прифотошоплен в образе Иисуса, а надпись гласит, что он спаситель тифози. Монстр свернулся клубком и крепко спит. Шарль мысленно пытается потыкать его палкой, но тот не реагирует. Хм. Странно. Ну да ладно. Он решает попробовать еще раз завтра. Первая практика проходит отлично, он возглавляет таблицу, и это радует. Баланс машины с самого начала кажется идеальным. Он чувствует уверенность на быстрых кругах, полностью сосредоточившись, когда бросает болид в повороты, безупречно попадая в апексы и дразня белые линии. Всё идет хорошо. В перерывах между сессиями с ним встречаются фанаты с VIP-доступом. Обычно в часы между практиками он старается концентрироваться, но сейчас он не может упустить такую возможность. Все фанаты очень милые, они осыпают его похвалами, едва сдерживая эмоции. Одна из них начинает плакать, краснея от смущения, и говорит, что просто не может ничего с собой поделать — она была его фанаткой годами и не может поверить, что наконец встретила его лично. Другой говорит ему, что в жизни он еще красивее, и Шарль смеется. Зверь сидит на задних лапах, зажмурив глаза. Ну же! — мысленно стонет Шарль. — Совсем ничего? Они же меня обожают. Разве не этого ты хочешь? Внимания и похвалы? Зверь фыркает. Не от них. Шарль может только представить, что бы сделал Пьер, узнай он, что Шарль теперь ведет беседы со своим внутренним монстром. Наверное, схватил бы сердечный приступ или типа того. Ты бесполезен. Нам нужно пойти и найти его. После практики. Он наверняка хочет с нами поговорить. Наверняка скучает по нам. Шарль сглатывает. Если честно, монстр не так уж и неправ. Прошло много времени с тех пор, как он слушал разглагольствования Макса о шинах и зацепе. У Макса наверняка уже ломка из-за отсутствия Шарля. В самом деле, Шарль окажет ему услугу, если сам его найдет. В конце концов, никто не умеет слушать Макса так, как Шарль. И действительно, после второй сессии практики Шарль направляется прямиком в зону медиа и находит там Макса. Тот медлит в центре территории, оглядываясь по сторонам, будто кого-то ждет. Шарль не может сдержать ухмылку, расползающуюся по лицу. Монстр тоже оживился. Ему это знакомо. Макс поблизости, выжидающий, выглядящий почти потерянным, пока он не замечает красное поло Шарля — и вот он уже шагает навстречу с широкой улыбкой, а его щеки становятся цвета rosso corsa ему в тон. Однажды Шарль видел видео, где Макс делал именно это, но потом осознал, что перед ним Карлос, и мгновенно сник, пока мгновение спустя не появился Шарль, и тогда Макс буквально засиял, не обращая внимания на камеры, фиксирующие каждый момент. Но на этот раз этого не случается. Нет, в этот раз Макс лишь мельком поднимает взгляд, когда Шарль подходит, одаряет его мимолетной улыбкой и снова принимается оглядываться по сторонам. Шарль моргает, опешив. Зверь начинает метаться из стороны в сторону, не находя себе места. — Эм, привет, Макс, — здоровается он, вставая рядом. — Похоже, твоя сессия прошла не очень удачно? Макс снова переводит взгляд на него. Хорошо, — рычит зверь. — Смотри на нас. Только на нас. — Да, полное дерьмо, приятель. Не хочется этого признавать, но, похоже, титул у тебя в кармане. Шарль так и сияет, чувствуя, как к лицу приливает жар. Макс так уверен в способностях Шарля. От этого в животе всё завязывается узлом. — Я бы не был так уверен. Зная тебя, ты как-нибудь умудришься… — Чеко! Окрик Макса, зовущего напарника, заставляет Шарля замолчать на полуслове. Он ошарашенно наблюдает, как Макс одаряет его мимолетной дежурной улыбкой, прежде чем его лицо озаряется настоящей радостью, и он направляется туда, где в зону медиа только что вошел его коллега по команде. Он просто… Просто ушел. Пока Шарль был на полуслове — будто ему совершенно плевать, что Шарль собирался сказать. Будто ему совершенно плевать на самого Шарля. Шарль стоит на месте, слегка приоткрыв рот, сердце бешено колотится. Монстр воет. Как он мог просто вот так уйти от нас? Он должен нас любить. Хотеть нас. Нуждаться в нас. Шарль кивает сам себе. Он вынужден согласиться с монстром, потому что... Чеко? Максу интереснее болтать с Чеко, чем с Шарлем? Он встряхивается, не совсем понимая, что ему теперь делать. Когда он поднимает взгляд, его глаза встречаются с глазами цвета лазури. Пьер стоит неподалеку, наблюдая за Шарлем с выражением, которое можно описать только как жалость. Шарлю вспоминается случай, произошедший совсем недавно: другая медия-зона, Шарль — тот, кто уходит, а жалость Пьера направлена на кого-то другого. Ты жесток, Шарль. Эта мысль бьет его, словно разряд молнии. Он сам не понимает, как ему удается кое-как продержаться до конца интервью после этого озарения. Голова идет кругом, и он понятия не имеет, что наговорил прессе. Остается надеяться, что ничего о чемпионате. Пьер хватает его под локоть и уводит в тихое место. Кажется, у него есть какое-то чутье на моменты, когда у Шарля начинается нервный срыв. — О боже, Пьер, — шепчет он, всё еще пребывая в шоке. — До меня только что дошло. — Пожалуйста, ради всего святого, скажи мне, что сейчас тот самый момент, когда я могу заявить: «Я же говорил». — Макс — это не тифози. Пьер понуро опускает плечи. — Я так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Нет, послушай. Я... я думал, что могу пойти куда угодно, чтобы удовлетворить эту... эту потребность, но я не могу. Макс это не просто какой-то фанат, который будет дарить мне внимание и похвалу. Он человек. Он... он важен для меня. То есть, тифози тоже важны, конечно. Но он... Пьер, с ним всё иначе. Пьер пристально смотрит на него: — Ладно... давай не терять нить. Продолжай. Выкладывай всё, Шарль. Шарль глубоко вздыхает. — Я соврал, — бормочет он. — Когда сказал, что это он хотел обниматься. Пьер хлопает глазами. — Ты хоть раз в жизни можешь сказать или сделать что-то предсказуемое, а? — Это был не он, это был я. Честно говоря, я даже на сто процентов не уверен, что он вообще любит обниматься, но он всегда делал это, стоило мне пожаловаться. И… ну, он правда много болтает, но мне нравится его слушать. И я, блять, просто не мог вынести его разочарованного вида, когда он подумал, что мне не понравился его дом в этой тупой игре, так что я играл с ним три часа просто чтобы он был доволен. Просто чтобы снова увидеть его улыбку. Я действительно… думаю, я действительно хочу внимания. И нежности. Но мне нравится и давать всё это ему в ответ. Мне нравилось хвалить его. Он выглядел таким милым, когда я говорил ему что-то приятное, будто смущался. И он… он всё время хочет обо мне заботиться, но мне тоже нравилось заботиться о нем. — Я правда не хотел знать, что у Ферстаппена кинк на похвалу, — бормочет Пьер, но он улыбается, и его глаза странно блестят. — Продолжай. — Я думаю… — Шарль замолкает, облизывает губы, и его сердце пропускает удар. — Я думаю, он мне нравится. Но я не… я не знаю, как… Пьер кладет руку ему на плечо. — Шарль. Тебе стоит сказать ему об этом. — Он улыбается, когда Шарль кивает. — Я горжусь тобой. Шарль тоже улыбается. — Спасибо, что помог мне во всем этом разобраться. Пьер только качает головой. — Как бы мучительно и излишне драматично это ни было, ты справился сам. Затем Пьер, тоном гораздо менее противным и громким, чем обещал изначально, ласково взъерошивает волосы Шарля и произносит: — И всё-таки, я же тебе говорил.

***

Привет Макс. Ты уже в Монако?

Да.

Мне нужно поговорить с тобой. Можно я приду пожалуйста?

Макс отвечает не сразу. Шарль меряет шагами свой дом, из угла в угол, сжимая телефон в руках, пока наконец не приходит ответ. ок Это не звучит воодушевленно, но ему и этого достаточно. Без лишних предисловий он хватает ключи и вылетает за дверь. Во рту пересохло, в груди щемит, а монстр внутри затих. Пугающе затих. Это похоже на затишье перед бурей. Он стучит в дверь Макса и старается не считать секунды. Макс открывает и просто стоит, глядя на Шарля. На нем белая футболка, эти его бесячие шорты, а волосы такие пушистые и мягкие, будто он только что их помыл. Его глаза такие синие, а лицо такое красивое и Шарль был идиотом. Таким тупым идиотом. — Можно мне войти? Макс кивает и отступает в сторону, открывая вид на Джимми, который сидит на диване и сверлит Шарля свирепым взглядом. Шарль улыбается. — Привет, Джимми, — зовет он тихим голосом. Он плавно проходит вперед, пока не оказывается достаточно близко, чтобы протянуть руку, его движения медленные и осознанные. Он подносит ладонь к Джимми, но не слишком близко, лишь настолько, чтобы показать свои намерения, то, чего он хочет. Он хочет, чтобы Джимми принял его, а может быть даже полюбил. Он держит руку тыльной стороной вверх и ждет. Джимми выглядит нерешительным. Будто не доверяет ему. А может быть, совсем чуть-чуть, дело не в том, что он не доверяет Шарлю. Может, он не доверяет всему миру. Может, кто-то когда-то его подвел. Или, возможно, он усвоил горький урок и из-за этого ему теперь трудно открываться другим. Но Шарль просто ждет, протянув руку и улыбаясь. Он готов ждать, пока Джимми не поймет, чего хочет сам. Джимми медленно, очень медленно наклоняется вперед, и Шарль чувствует холод и влагу его носа. Джимми, должно быть, узнает его запах, понимает, что Шарль безопасен, потому что он бодается головой о руку Шарля и начинает мурчать. — Вот так, — шепчет он, медленно поглаживая Джимми по голове. — Всё хорошо. Тебе просто нужно было немного времени, верно? Слова звучат очень тихо. Он сидит там, лаская кота, и думает про себя, что он, возможно, самый тупой человек в мире. — Ты пришел поговорить со мной или с моим котом? Шарль вздрагивает и поднимается на ноги. Он оборачивается: Макс стоит прямо перед ним, скрестив руки на груди и вопросительно приподняв бровь. Он всё это время ждал Шарля. — Мне не понравилось, когда ты разбился. Он выпаливает это на одном дыхании. Выражение лица Макса меняется, глаза расширяются, он несколько раз моргает. Он медленно опускает руки вдоль тела. Шарль делает глубокий, дрожащий вдох. — Я… я, блять, просто возненавидел это. Видеть твою машину в стене, не знать, в порядке ли ты… Макс, это было ужасно. Когда я увидел, что это ты, всё, что я мог вспомнить — это всех тех людей, которых я потерял раньше. Но я не… я не должен был позволять этому… Он разочарованно выдыхает, игнорируя жжение в глазах. Макс молчит, не отрывая от Шарля своего пугающе пристального взгляда. Шарль не может больше ходить вокруг да около. Макс всегда был с ним предельно честен. Он был терпелив, пока Шарль разбирался в своем дерьме. Он заслуживает услышать правду. Всю. Шарль делает глубокий вдох и выкладывает ему всё. — Я убежал. Не должен был этого делать. Когда я увидел твою машину в таком состоянии, я понял, как сильно я… До того момента я и не осознавал, насколько ты мне дорог. Или, может, осознавал, но игнорировал это, потому что мне было страшно. Сначала я… я правда думал, что это просто секс. Я не силён в обязательствах, Макс. Я не умею строить отношения. Я не хочу… не хочу любить кого-то, если в итоге меня просто оставят. Это слишком больно. Но, думаю, я просто врал самому себе. Очень паршиво врал. Потому что как только мы начали сближаться, я понял, как хорошо всё могло бы быть. Мне нравилось проводить с тобой время. Нравилось обниматься. Мне нравились, нет, я люблю твоих кошек. И мне нравится слушать тебя. В паддоке. Когда ты разглагольствуешь о гонке. Не знаю, почему я притворялся, что это не так, и мне жаль, что я так поступал, потому что я так сильно по этому скучаю. Я не знаю, игнорируешь ли ты меня сейчас специально или тебе правда уже всё равно, но я скучаю по всему этому и хочу это вернуть. Знаю, я, наверное, этого не заслуживаю, но я просто хочу снова иметь возможность слушать тебя. Мне безумно нравится, какой ты увлеченный. Люблю смотреть в твои глаза, пока ты говоришь, потому что ты выглядишь таким воодушевленным. Мне нравится, когда ты на что-то жалуешься и дуешь губы. Это мило. И мне нравится, когда ты краснеешь. И когда ты смотришь на меня так, будто я... того стою. Будто ты хотел бы остаться. Мне нравится, когда ты заботишься обо мне. У меня не очень хорошо получается это принимать... уверен, ты заметил. Но мне это нравится. И мне нравится, какой ты честный. Мне нравится, что я могу тебе доверять. Люблю наблюдать за тобой, когда ты чем-то увлеченно занимаешься. И мне нравится... всё. Мне нравится всё, ясно? Каким-то образом мне нравится даже то, что мне в тебе не нравится. Наверное, я пытаюсь сказать, что ты мне нравишься, Макс. Очень сильно. Прости, что притворялся, будто это не так. Я идиот. Но я надеюсь... надеюсь, что я тебе всё еще нравлюсь, хотя бы чуть-чуть. И, может быть, ты позволишь мне попробовать еще раз, по-настоящему. Если ты... если ты захочешь. Обещаю, в этот раз я всё сделаю как надо, потому что я сам этого хочу. Я хочу, чтобы всё было по-настоящему. Я знаю, что ты был так добр ко мне, хотя и не обязан был. Ты заслуживаешь того же. И я хочу тебе это дать. Надеюсь, ты не думал, что дело в тебе. Это всё я и мои дурацкие проблемы. Мне просто очень, очень жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы во всем этом разобраться. На этом он замолкает. Он мог бы, наверное, продолжать и дальше, но заставляет себя остановиться, чтобы сделать вдох, первый за добрую минуту или две. Он знает, что его лицо, должно быть, ярко-пунцовое, знает, что звучит как идиот, и знает, что плачет, хотя и ненавидит плакать при людях. Макс делает шаг вперед и с улыбкой протягивает руки, чтобы мягко обхватить лицо Шарля ладонями. Он проводит большими пальцами под глазами Шарля, смахивая слезы. — Не переживай, Шарль, — шепчет он. — Я понимал, что ты еще не был готов. Я был рад подождать. Шарль качает головой, всё еще оставаясь в его руках. — Как? Как... Я не понимаю. Я был... Я поступал с тобой несправедливо. Как ты можешь быть так добр ко мне? — Я знаю тебя, Шарль. Я знал, что ты никогда не хотел причинить мне боль и что мне просто нужно дать тебе пространство, — он усмехается, и в его глазах вспыхивает огонек. — Тебе просто нужно было немного времени. Он наклоняется вперед и целует Шарля, мягко и нежно, и Шарль закрывает глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом чувстве, даже если он не знает, к чему они придут, и даже если ему до смерти страшно. Макс отстраняется, всё еще улыбаясь, но его взгляд кажется печальным. — Шарль, я был здесь всё это время. Я не ушел и не собираюсь. Обещаю, я останусь. — Ты не можешь этого обещать, — шепчет Шарль с кривой усмешкой. — В конце концов, все когда-нибудь уходят. Макс хмыкает, стирает еще одну слезинку и запускает пальцы в волосы Шарля. — Может, это и правда. Но я ведь уже рядом с тобой целых десять лет, не так ли? Кто сказал, что впереди нас не ждет еще много таких же? Шарль протягивает руки и осторожно берет ладони Макса в свои, держа их перед собой и рассматривая. Он проводит большим пальцем по пальцу Макса, а затем поднимает на него взгляд. — Макс, я не хочу об этом думать. Мысли о том, что готовит будущее, и были той самой причиной, по которой я так боялся с самого начала. Я не хочу надеяться, что завтра всё будет хорошо и ты всё еще будешь здесь. Я просто… ты нужен мне сейчас. Вот что важно. Я хочу быть с тобой сейчас. Если… если ты меня примешь. Макс расплывается в улыбке. Его щеки слегка порозовели. — Я с радостью приму тебя, Шарли. Я же ждал так долго, разве нет? Шарль тоже краснеет. Он чувствует, как жар разливается по всему лицу. — Я буду намного лучше, обещаю. Я искуплю всё за эти последние месяцы и сделаю всё, чтобы ты знал, как сильно ты мне дорог. — Это мило, но ты мне и так нравишься таким, какой ты есть. Тебе не нужно ничего в себе менять. Шарль знает, что не заслуживает этих слов. И всё же он смотрит на Макса из-под ресниц. — Даже если… я всё ещё… тот же, что и был, когда мы только начали спать вместе. Когда я хотел, чтобы ты говорил мне все те вещи. Тебя это не смущает? Тебе правда всё равно? Макс фыркает. — Ты про своё раздутое эго? Шарль, я еще до того, как мы потрахались, знал, что у тебя кинк на похвалу. Ты ведешь себя слишком очевидно. Шарль теряет дар речи. — Заткнись. У тебя у самого кинк на похвалу, — огрызается он. Макс хихикает, но краснеет еще гуще и даже не пытается отрицать. — Мне всё равно, Шарль. Ты мне нравишься таким, какой есть, со всем твоим эго в придачу. — Он ухмыляется, но затем его взгляд становится серьезным, в нем появляется вызов. — Значит ли это, что теперь я могу называть тебя своим парнем? Шарль сглатывает, его сердце грохочет в груди. Позади него мяукает Джимми. Шарль оборачивается и видит, как кот подходит ближе, притираясь к его ногам и обтираясь о лодыжки. А в дверях спальни сидит Сасси и настороженно наблюдает за всей троицей. Шарль смеется, снова переводя взгляд на Макса. — Полагаю, что да.

***

Внутри Шарля живет монстр, и он жаждет Макса Ферстаппена. Он хочет его постоянно. Отчаянно, яростно. Он таится где-то на задворках сознания Шарля и шепчет ему завладеть, укусить, забрать. Наш, — шипит он, когда Макс проходит мимо в паддоке, и Шарль соглашается. Макс признался Шарлю, что, хотя тот никогда по-настоящему не причинял ему боли, он всё равно чувствовал себя неуверенно, когда казалось, будто Шарлю нужно от него только тело. Чтобы искупить это, Макс попросил не заниматься сексом до конца чемпионата. Он сказал, что доверяет Шарлю, но хочет, чтобы у них было время узнать друг друга и с других сторон. Шарль мог бы просто сказать Максу, что внутри него живет буквально монстр, который хочет Макса всеми возможными способами, какими только можно хотеть человека, и что дело определенно не только в сексе, но для этого еще слишком рано. Вместо этого он тихо соглашается. Но боже, как же он рад, когда пересекает черту в Абу-Даби. Конечно, он больше рад тому, что выиграл чемпионат, чем возможности наконец-то переспать со своим парнем. Но лишь слегка. На самом же деле, в ту ночь и на следующую он слишком пьян для секса. А всю третью ночь он проводит в слезах. В основном это слезы счастья, потому что он сделал это. Он, черт возьми, сделал это, он выиграл чемпионат. Но часть из них — слезы грусти, потому что он хотел бы разделить этот момент со всеми, кого когда-либо любил, и знает, что это невозможно. Но всё в порядке. Люди, которых он любит сейчас рядом, они поддерживают и утешают его. На четвертую ночь он планирует наброситься на Макса, но, подкравшись к нему, замечает его печальное выражение лица, поникшие плечи, и вот он уже залазит к нему на колени и, приподняв его подбородок, спрашивает: — Малыш, что не так? Макс тут же нацепляет на лицо улыбку и обнимает его, отвечая: — Всё в порядке. Шарль хмурится. — Это из-за чемпионата? — осторожно спрашивает он и понимает, что попал в точку, потому что Макс вздрагивает всем телом. Сердце Шарля наполняется теплом, потому что он знает: Макс был искренне рад за него, гордился им и праздновал вместе с ним. Он знает это, и всё же Максу одновременно грустно, обидно и горько, и при этом он не хотел обременять Шарля своими чувствами. В конце концов, это был его чемпионат, который он проиграл. Шарль разглаживает морщинку у него на лбу и обнимает его. Он говорит ему вещи, в которых, возможно, никогда не смог бы признаться вслух, не будь у него самого чемпионского титула: о том, что Макс единственный, кого он когда-либо хотел победить. О том, что он знает — Макс гораздо больше, чем всё, чего он достиг в этом спорте. О том, как сильно он гордится всем, чем является Макс, а не только тем, что тот сделал или еще сделает. И вот, наконец, наступает пятая ночь. И Шарль вовсю трахает своего красивого парня, и в мире воцаряется полная гармония. — Ты такой хороший, — бормочет он, — такой хороший, чертовски хороший. Выглядишь потрясающе. Такой красивый, когда берешь мой член. Такой идеальный. Как ты вообще можешь быть настоящим? Так сильно тебя хочу, малыш. Он сходит с ума. Возможно, дело в том, что Макс убедил его не использовать презерватив, и теперь каждое ощущение обострено до предела. Шарль уже минут пять балансирует на самом краю. А может, всё потому, что сладкие стоны Макса эхом отдаются от стен, такие красивые, чудесные, и все они предназначаются только ему. Или же причина в том, что Шарль впервые чувствует: это не просто секс. Это гораздо большее. — Шарль, — стонет Макс. — Сейчас... — Да? Сейчас кончишь для меня? Мой красавчик кончит только от моего члена? Ты так мне подходишь. Хочу тебя постоянно. — Хочу... хочу тебя, Шарль, — это всё, что Максу удается выдохнуть, но эти слова поджигают мозг Шарля изнутри. Он продолжает толкаться в одном ритме, замечая, как стоны Макса становятся всё выше, и он понимает, что тот вот-вот кончит. И это очень кстати, потому что в ту секунду, когда он чувствует, как мышцы Макса сжимаются вокруг него, Шарль теряет контроль. Он кончает с громким вскриком, его бедра бьются в конвульсиях, а Макс, запрокинув голову и крепко зажмурившись, изливается себе на живот. Шарль обессиленно падает на него сверху, покрывает поцелуями его вспотевшую шею и что-то ласково шепчет, пока его толчки постепенно не затихают. Когда они приходят в себя, Шарль берет полотенце и бережно вытирает Макса. Тот лежит совершенно расслабленный и ленивый, позволяя Шарлю переворачивать себя в постели и приводить их обоих в порядок. Он очень милый, и Шарль, возвращаясь к кровати, улыбается, глядя на него сверху вниз. Он забирается под одеяло. Он притягивает Макса к себе, и тот легко поддается, такой податливый. Вероятно, когда Шарль проснется, они будут порознь, в какой-то момент ночи Макс выскользнет из его объятий, но сейчас он позволяет Шарлю брать то, что тому нужно. Он вздыхает и расслабляется в его руках, а Шарль крепко прижимается к нему и тычется носом в шею. — Я думаю… Он замолкает. Слова застревают в горле, а желудок скручивает от тревоги. Макс поворачивается к нему. В темноте Шарль не видит его улыбки, но чувствует её, её успокаивающее тепло, и он уже снова расслабляется. — Всё в порядке, Шарль, — шепчет он. — Не торопись. Шарль невероятно ему благодарен. Макс так терпелив и нежен с ним, позволяя ему прийти к этому на своих условиях. Шарль не уверен, заслуживает ли он его вообще, но не поддается этой мысли. Он принадлежит ему сейчас, и он всё не испортит. На данный момент он не совсем уверен, действительно ли внутри него живет монстр или нет. Он начинает задаваться вопросом, не был ли он сам этим монстром всё это время. В конце концов, это не имеет значения. Не совсем. Важно лишь то, что Макс здесь, и он будет счастлив ждать Шарля, пока тот во всём разбирается.