между пробирками и кроссовками.

аарон пришёл на полчаса раньше. снова. он ненавидел это своё качество — приходить первым, ждать, переживать. но ничего не мог с собой поделать. лаборатория сегодня была пустой, работа не спорилась, а мысли возвращались к одному и тому же: вчерашний фонтан, влажная скамейка, чужой номер в телефоне и слова, которые до сих пор отдавались где-то под рёбрами. «я хочу понять. не химию. тебя.» аарон перечитал это сообщение раз двадцать, хотя кевин его не писал. это было сказано вслух. но аарон всё равно прокручивал в голове, пока шёл к площадке, пока садился на холодный бордюр, пока доставал телефон и смотрел на пустой экран. он не написал первым. он не умел. поэтому он просто сидел и ждал. рюкзак на коленях. ветер в волосах. ромашка — да, та самая, завядшая, ужасная ромашка — стояла в маленькой колбе с водой в лаборатории на третьем этаже. аарон капнул туда свой раствор сегодня утром. если повезёт, она продержится ещё пару дней. он не знал, зачем это сделал. наверное, просто потому, что не мог выбросить. — ты опять рано. голос кевина раздался справа, и аарон вздрогнул. не потому что испугался — он просто не слышал шагов. кевин сегодня был без кроссовок, в каких-то мягких кедах, и двигался почти бесшумно. — я всегда рано, — ответил аарон, не поднимая головы. — знаю. кевин сел рядом на бордюр. не на скамейку, не на траву — прямо на бетон, рядом с аароном, почти плечо к плечу. сегодня от него пахло не потом и не залом. чем-то свежим, мыльным, с примесью мяты. волосы были сухими, футболка чистой — кевин либо не был на тренировке, либо успел принять душ перед встречей. мысль о том, что кевин принимал душ перед тем, как увидеть его, ударила аарона куда-то в солнечное сплетение. — что смотришь? — спросил кевин, перехватив взгляд. — ничего, — аарон резко отвернулся и уставился на асфальт. — просто… заметил. ты другой сегодня. — это плохо? — нет. просто… другой. кевин молчал. аарон чувствовал, как тот смотрит — изучающе, медленно, будто аарон был формулой, которую никак не получалось решить. — а ты всегда пахнешь лабораторией, — вдруг сказал кевин. аарон замер. — это плохо? — нет, — кевин покачал головой, — это ты. аарон не знал, что ответить. у него вообще была проблема с ответами, когда кевин говорил такие вещи. слишком прямые. слишком личные. слишком тёплые. поэтому он просто молчал. — покажешь? — спросил кевин через паузу. — что? — лабораторию. твоё место. где ты сидишь с пробирками и смотришь на меня сверху вниз. аарон поднял глаза. кевин улыбался — мягко, почти робко, и это было так непохоже на того громкого парня с мячом, что у аарона что-то кольнуло в груди. — она закрыта, — соврал аарон. — врешь. — откуда ты знаешь? — у тебя дергается левый глаз, когда ты врёшь. аарон невольно коснулся пальцами лица. кевин рассмеялся — негромко, с хрипотцой. — нет, не дергается. но теперь ты сам себя выдал. — ты… — аарон выдохнул, — ты невыносим. — знаю. так покажешь? аарон сдался. потому что не умел сопротивляться, когда кевин смотрел так — с любопытством и какой-то неуклюжей нежностью, которую, наверное, сам не замечал. — пошли, — сказал аарон, поднимаясь. кевин вскочил следом. они пошли к химическому корпусу, и аарон вдруг понял, как это выглядит со стороны: ботаник в растянутом свитере и спортсмен в чистой футболке, идущие вместе в лабораторию в десятом часу вечера. это выглядело странно. неправильно. и совершенно идеально. когда они подошли к дверям, аарон достал пропуск. — никаких резких движений, — сказал он, поворачивая ключ в замке. — ничего не трогай. и если ты что-то разобьёшь, я… я не знаю, что я сделаю. — убьёшь? — предположил кевин. — нет, просто расстроюсь. кевин посмотрел на него. очень серьёзно. — я ничего не сломаю, — сказал он. и аарон почему-то поверил.