между пробирками и кроссовками.

аарон включил свет, и лаборатория зажужжала привычным ритмом: вентиляция на потолке, гул холодильника для реактивов, мягкое свечение ламп над рабочим столом. идеальный порядок. всё на своих местах. и один совершенно хаотичный человек посреди этого порядка. кевин остановился на пороге, оглядываясь так, будто попал в другой мир. — вау, — сказал он протяжно. — это не вау, — поправил аарон, снимая рюкзак и кладя его на свободный стул. — это работа. — вау, — повторил кевин, шагнув внутрь. — здесь так… чисто. и пахнет странно. — спиртом и кислотами. — а я думал, только ты. аарон замер. — что? — ну, ты всегда пахнешь именно так. я думал, это твой запах. а это лаборатории. аарон не знал, что ответить. он вдруг слишком остро осознал, как близко кевин стоит к его вещам. к его пробиркам. к его стерильному, выстроенному миру. — вот здесь я работаю, — сказал аарон, подходя к своему столу и кладя руку на штатив. кевин подошёл. медленно, осторожно, будто боялся нарушить линию-границу, которую аарон не очерчивал, но которая явно существовала. — а это что? — кевин кивнул на колбу с водой и ромашкой. аарон покраснел. — это… ничего. — это та ромашка? — глаза кевина округлились. — ты правда её сохранил? — я сказал, что попробую восстановить. — ты говорил про какой-то раствор. — да. вот он. аарон указал на узкую пробирку с мутноватой жидкостью. кевин наклонился ближе, разглядывая, и аарон почувствовал его дыхание на своей щеке. слишком близко. слишком тепло. — она живая? — спросил кевин тихо. — пока да, — аарон сглотнул. — но не факт, что приживётся. это экспериментальный состав. я не уверен в пропорциях. кевин выпрямился и посмотрел на аарона. долго. внимательно. — ты странный, — сказал он в который раз, но это слово уже не звучало как насмешка. скорее как поглаживание. — я знаю, — ответил аарон. — ты сохранил цветок, который я тебе дал. — да. — потому что не мог выбросить? — да. — или потому что я тебе его дал? аарон замолчал. он смотрел на пробирки, на штативы, на ровные ряды колб — на всё, что было понятным и предсказуемым. и чувствовал, как рядом, в полуметре, стоит человек, который не вписывается ни в одну формулу. — потому что ты, — сказал он наконец едва слышно. кевин не ответил. но аарон услышал, как он выдохнул — чуть чаще, чем обычно. — можно потрогать? — спросил кевин, кивнув на пустую пробирку на столе. — осторожно, — разрешил аарон, потому что запретить вдруг не смог. кевин взял пробирку. его пальцы были тёплыми, широкими, совсем не похожими на аккуратные руки аарона. он держал стекло неумело, будто боялся раздавить. — холодное, — сказал он. — стекло всегда холодное. — а ты тёплый. аарон моргнул. кевин поставил пробирку на место — аккуратно, почти благоговейно — и посмотрел на аарона. — можно я приду завтра? — спросил он. — не на площадку. сюда. к тебе. аарон открыл рот, чтобы сказать «нет». что здесь нельзя. что это его личное пространство. что он не пускает сюда никого. но вместо этого вышло: — да. кевин улыбнулся. светло, открыто, без тени своей обычной насмешки. — тогда до завтра, — сказал он и вышел, оставив после себя запах мяты и лёгкое беспокойство в груди аарона. аарон постоял минуту. потом сел на стул, уронил голову на руки и прошептал в ладони: — что ты со мной делаешь. пробирки молчали. ромашка в колбе чуть покачивалась на воде — живая, назло всем законам природы и здравого смысла.