между пробирками и кроссовками.

кевин впервые пришёл к аарону в гости через неделю после того, как аарон остался у него. — можно? — спросил кевин у двери, смущаясь так, будто они виделись в первый раз. — это твоя идея, — ответил аарон, отступая в сторону. комната аарона была маленькой. даже меньше, чем кевин представлял. и совершенно другой. не похожей на его собственную пустую, аккуратную берлогу. здесь всего было… полно. стол завален бумагами. на подоконнике — крошечные горшочки с какими-то растениями. на стенах — выдернутые из журналов схемы и таблицы. на полу — стопки книг, такие высокие, что кажется, они вот-вот рухнут. кевин замер на пороге. — у тебя тут… — начал он и замолчал, подбирая слово. — бардак? — подсказал аарон, краснея. — нет. жизнь. у тебя тут жизнь. аарон не знал, что ответить. никто никогда не называл его беспорядок жизнью. кевин шагнул внутрь. осторожно, будто шёл по минному полю. обошёл стопку книг, присел на край кровати (единственное свободное место) и огляделся. — это что? — спросил он, кивнув на подоконник. — растения. комнатные. их немного. — их десять, — заметил кевин. — одиннадцать, — поправил аарон. — ромашка теперь тоже там. пересадил вчера. кевин посмотрел на маленький горшок в самом углу. ромашка действительно выглядела лучше — бледно-зелёная, ещё слабая, но живая. — ты вырастишь её? — спросил кевин. — попробую. аарон сел рядом на кровать, сжал руки в замок и уставился в пол. ему было неловко. странно показывать кому-то этот хаос, эти книги, эти схемы на стенах. всё это казалось слишком личным. слишком настоящим. кевин, кажется, чувствовал это. — знаешь, — сказал он, — у меня дома нет ничего, кроме кровати и мяча. — это грустно, — тихо ответил аарон. — не было грустно, пока я не увидел, как можно по-другому. аарон поднял глаза. кевин смотрел не на него — на подоконник, на ромашку, на этот уютный, живой беспорядок. и улыбался. не насмешливо. мягко. почти нежно. — я могу что-то сделать? — спросил кевин. — чай поставить? книги подвинуть? — зачем тебе двигать книги? — чтобы сесть рядом с тобой. сейчас я на краю, а ты в двух метрах. это слишком далеко. аарон покраснел. подвинулся. кевин сел вплотную, и их плечи соприкоснулись. — ты не боишься что-то сломать? — спросил аарон. — здесь всё хрупкое. — я умею быть осторожным. с важным. аарон молчал. внутри разливалось что-то тёплое, липкое, сладкое. он не умел с этим справляться, поэтому просто сидел и чувствовал. — покажешь? — попросил кевин. — что именно? — что ты делаешь. свои записи. исследования. всё. аарон колебался секунду. потом встал, подошёл к столу, взял толстую тетрадь в потрёпанной обложке. — это мои заметки, — сказал он, возвращаясь и кладя тетрадь на колени кевину. — за три года. кевин открыл тетрадь. там были схемы, формулы, рисунки пробирок, какие-то стрелки, пометки на полях. почерк аарона — мелкий, аккуратный, почти каллиграфический. — красиво, — сказал кевин. — это наука, — поправил аарон. — для тебя наука — это красиво. значит, и я так вижу. кевин листал страницы медленно, иногда задерживаясь на рисунках. аарон следил за его пальцами — широкими, грубыми, такими неуместными среди его тонких линий и формул. но они не портили. они как будто добавляли что-то новое. тёплое. живое. — а это ты? — спросил кевин, показывая на маленький портрет на последней странице — набросок человека, стоящего у окна. аарон выхватил тетрадь. — это… неважно, — сказал он слишком быстро. — это я? — догадался кевин. аарон не ответил. но его уши стали пунцовыми. — это я, — повторил кевин, и в голосе появилась улыбка. — ты рисовал меня. — я не рисую, я набрасываю. — ты набрасывал меня. — это было… для работы. я изучаю пропорции. — пропорции моего лица? — там не лицо.— аарон заметил его взгляд — не смотри на меня так. кевин рассмеялся. взял тетрадь обратно (аарон не сопротивлялся) и долго смотрел на рисунок. — я не знал, что ты умеешь рисовать, — сказал он тихо. — я не умею, — буркнул аарон. — врёшь. глаз у тебя не дёргается, но ты врёшь. аарон зарылся лицом в его плечо. — ты невыносим, — прошептал он. — знаю, — кевин поцеловал его в макушку. — покажешь остальное? — что остальное? — всё. твой мир. я хочу его знать. аарон поднял голову. посмотрел в глаза кевина. и увидел там что-то, от чего сердце сжалось и отпустило одновременно. — остальное — это пробирки, — сказал он. — и растения. и книги. и… — и ты, — закончил кевин. — самый важный экспонат. аарон не нашёлся, что ответить. поэтому просто взял кевина за руку и переплёл пальцы. они сидели в маленькой комнате, полной книг и зелени, и молчали. и это было то самое — то, что не нужно было прятать в пробирки или записывать в тетрадь. это было просто. быть рядом. кевин вдруг сказал: — знаешь, а я, кажется, начинаю понимать твою химию. — правда? — удивился аарон. — да. это когда два вещества встречаются и меняют цвет. или температуру. или становятся чем-то новым. — это алхимия, а не химия, — поправил аарон. — какая разница, — кевин улыбнулся. — главное — работает. аарон посмотрел на их переплетённые руки. на свою — тонкую, бледную, в чернилах. на кевинову — широкую, сбитую, тёплую. — работает, — тихо подтвердил он. и больше ни слова не сказал. потому что всё важное уже было сказано — без слов, через кожу, через тепло, через то, как кевин сжимает его пальцы. как будто никогда не отпустит.