между пробирками и кроссовками.

кевин привык, что еду приносит он. это было их ритуалом — контейнеры, пакеты, термосы, всё, что он успевал купить или приготовить между тренировками. аарон принимал, кивал, иногда говорил «спасибо», но никогда не готовил сам. поэтому, когда кевин зашёл в лабораторию в обычный вечер и увидел на столе не пробирки, а тарелки, он замер на пороге. — что это? — спросил он. — ужин, — ответил аарон, не поднимая головы. он что-то поправлял на тарелках — крошечные движения, почти нервные. — я вижу, что ужин. но... ты готовил? — да. — ты? готовил? еду? аарон наконец поднял глаза. — я умею, — сказал он с лёгкой обидой. — просто обычно некогда. кевин подошёл ближе. на столе стояли две тарелки с пастой, салат в миске, нарезанный хлеб и даже маленькая вазочка с какими-то цветами — не ромашками, полевыми, сорванными, наверное, у корпуса. — это... — кевин замолчал. он не находил слов. — я хотел тебя отблагодарить, — тихо сказал аарон. — за всё. за пасту. за завтраки. за то, что ты всегда думаешь о том, голодный ли я или нет. вот... теперь я. кевин сел на свой стул. смотрел на тарелки, на салат, на цветы. на аарона, который стоял напротив и кусал губу — волновался. — ты волнуешься, — заметил кевин. — нет. — врёшь. у тебя уши красные. — это от плиты. — ты готовил на плите? в общежитии? — у соседки. она разрешила. за реактив. кевин рассмеялся — негромко, удивлённо. — ты отдал реактив соседке за возможность приготовить мне ужин? — это был не важный реактив, — буркнул аарон. кевин взял вилку. попробовал пасту. — вкусно, — сказал он. — правда? — очень. ты не врёшь? — насчёт готовки? — аарон сел напротив. — нет. я честен. — тогда почему ты сомневался? — потому что я умею готовить только два блюда. пасту и яичницу. — я люблю пасту. — я знаю. поэтому приготовил её. кевин смотрел на него. на этого человека, который часами сидел в лаборатории, боялся чужих прикосновений, краснел от комплиментов — и который сейчас сидел напротив и смотрел, как кевин ест его стряпню, с таким напряжением, будто от этого зависела судьба мира. — иди сюда, — сказал кевин. — я ем. — иди сюда, — повторил он мягче. аарон встал, обошёл стол. кевин притянул его к себе, усадил на колени. — что ты делаешь? — спросил аарон, но не сопротивлялся. — ем ужин с парнем, который мне нравится. — я не помещаюсь у тебя на коленях. — помещаешься. ты маленький. — я не маленький. я нормального роста. — ты маленький, — кевин поцеловал его в плечо. — и очень милый. когда готовишь. — я не милый и не маленький — ты принёс цветы на стол. какие ещё доказательства нужны? аарон покраснел. он взял свою вилку и продолжил есть, сидя на коленях у кевина. это было неудобно, странно и совершенно неправильно с точки зрения этикета. и идеально. — знаешь, — сказал кевин с набитым ртом, — я мог бы привыкнуть. — к чему? — к ужинам. приготовленным тобой. — не привыкай. я готовлю раз в полгода. — тогда я буду ждать следующие полгода. аарон отложил вилку, повернулся к кевину лицом. — спасибо, — сказал он. — за что? — за то, что ешь. даже если невкусно. — вкусно, — кевин твёрдо посмотрел ему в глаза. — и я не вру. аарон наклонился и поцеловал его — быстро, легко, с маком на губах. — ты весь в соусе, — заметил кевин. — ты тоже. они сидели, обнявшись, посреди лаборатории, и ели пасту с одной тарелки — потому что вторая остыла, а им было лень её греть. ромашка на подоконнике качнулась. кевин уткнулся носом в волосы аарона и прошептал: — это лучший ужин в моей жизни. — ты говоришь так про всё, — ответил аарон. — потому что с тобой всё - лучшее. аарон вздохнул и положил голову ему на плечо. ужин давно остыл. но им было тепло.