Мальчик который был ошибкой.

Декабрь принёс в Хогвартс не только снег и холод, но и странное, непривычное оживление. После первого испытания атмосфера в замке изменилась: напряжение никуда не ушло, но теперь к нему примешивалось что-то вроде азарта. Студенты обсуждали Турнир, делали ставки, спорили о том, что ждёт чемпионов на втором испытании. И где-то в этом хаосе Итан Морган пытался найти тишину. В библиотеке было тепло. Мадам Пинс, как всегда, подозрительно косилась на любую группу студентов, которая собиралась вместе, но сегодня она, кажется, смирилась с неизбежным: за большим столом в дальнем углу сидела компания, которую ещё год назад невозможно было представить в одном помещении. Гарри Поттер, Рон Уизли и Гермиона Грейнджер с одной стороны. Итан, Теодор и Драко Малфой — с другой. Луна Лавгуд устроилась на подоконнике, скрестив ноги, и задумчиво смотрела на падающий за окном снег. Золотое яйцо, которое Гарри выиграл у дракона, лежало в центре стола. Оно было прекрасным — покрытое тонкой гравировкой, мерцающее в свете ламп, — но, когда Гарри неосторожно приоткрыл его, библиотеку наполнил пронзительный, режущий уши вой. — Закрой! Закрой немедленно! — зашипела Гермиона, и Гарри поспешно захлопнул яйцо. Мадам Пинс, уже готовая броситься к ним, остановилась на полпути и одарила их уничтожающим взглядом. — Это какой-то кошмар, — выдохнул Рон, потирая уши. — Как вообще можно понять, что это значит? Это просто визг! — Может, это плач мандрагоры? — неуверенно предположил Гарри. — Только очень большой? — Нет, — покачала головой Гермиона. — У мандрагоры крик смертелен, а тут просто… громко. Это что-то другое. Какой-то искажённый звук. Может быть, язык? Русалочий, например? — Я слышал, что русалки поют под водой, — заметил Теодор, не открывая глаз. — И их пение можно услышать только в воде. На воздухе оно превращается в какофонию. — Откуда ты… — начал Рон, но осёкся, вспомнив, с кем говорит. — Я читаю, Уизли, — сухо ответил Теодор. — Советую и тебе. Драко, сидевший рядом с Итаном, скрестил руки на груди. — Я до сих пор не понимаю, что я здесь делаю. Это гриффиндорское дело. Поттеру дали яйцо — пусть сам и разбирается. Поттер вечно сам справляется. — Ты здесь, потому что ты мой друг, Малфой, — спокойно произнёс Итан, не поворачивая головы. Драко осёкся. Рон уставился на него с открытым ртом. Гарри выглядел так, будто ему только что сообщили, что квиддич отменяется навсегда. Даже Гермиона, казалось, лишилась дара речи. — Напоминай мне об этом почаще, — пробормотал Драко после долгой паузы. Его щёки слегка порозовели, но он не отвёл взгляда. — А то могу забыть. Итан позволил уголкам своих губ чуть дрогнуть. — Ты не дашь мне забыть, Малфой. Ты никогда не даёшь. Драко фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность. — Ладно, — сказал он, подавшись вперёд. — Давайте думать. Итан уже сказал, что яйцо — это подсказка. Значит, вой — это не просто шум. Это что-то, что должно звучать иначе в других условиях. — В каких? — спросила Гермиона, которая, кажется, всё ещё не оправилась от того, что Драко Малфой ведёт себя как нормальный человек. — Вода, — тихо произнёс Итан. — Турнир связан со стихиями. Первое испытание — огонь, драконы. Второе, скорее всего, будет связано с водой — озеро, русалки, что-то в этом роде. Если открыть яйцо под водой, возможно, вой превратится во что-то осмысленное. — Но это только догадка, — заметил Теодор. — Догадка, которую легко проверить, — ответил Итан. — Наполните таз водой, суньте туда яйцо и послушайте. Если я прав, вой станет речью. Если нет — будем думать дальше. Но терять нам нечего. В конце концов, яйцо от этого не испортится — оно золотое. Гарри задумался, потом кивнул. В его глазах загорелась надежда. Вечером Итан спустился в подземелья, но не в гостиную Слизерина, а в кладовую Зелий. Снейп, как всегда, сидел за столом, делая записи. Когда Итан вошёл, он не поднял головы. — Морган. Ты опоздал на десять минут. — Простите, профессор. Задержался в библиотеке. Снейп отложил перо и посмотрел на него. В чёрных глазах не было ни холода, ни тепла — только терпеливое ожидание. Итан принялся за работу — сортировать ингредиенты, проверять сроки годности зелий. Он делал это механически, но мысли его были далеко. Он думал о Гарри, о яйце, о том, как странно было видеть Драко, сидящего за одним столом с гриффиндорцами. Он думал о Снейпе, который знал Джеймса Поттера, который знал Лили, который знал, возможно, больше, чем говорил. — Профессор, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — Можно задать вопрос? — Ты его уже задаёшь, — сухо ответил Снейп. Итан помолчал, собираясь с духом. — За что вы ненавидите Гарри Поттера? Снейп замер. Его рука, державшая перо, на мгновение напряглась. Когда он заговорил, его голос был ледяным — холоднее, чем когда-либо. — Мои чувства к Поттеру не являются предметом для обсуждения со студентами. — Я не просто студент, — спокойно ответил Итан. — Я тот, кому вы помогали. Тот, кого вы учили скрывать ауру. Тот, кому вы дали совет — не пить яд мести. Я не спрашиваю из праздного любопытства. Я спрашиваю, потому что хочу понять. Снейп долго молчал. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — тень старой боли, которую он обычно прятал глубоко. — Поттер, — произнёс он наконец, и это слово прозвучало как ругательство, — высокомерен, самонадеян и считает, что правила существуют не для него. Как и его отец. Он нарушает их при каждом удобном случае, полагаясь на свою славу и снисходительность директора. Он думает, что весь мир вращается вокруг него, что он может делать всё, что хочет, и ему ничего не будет. — Гарри не высокомерен, — спокойно возразил Итан. — Он просто пытается выжить. Каждый раз, когда он нарушал правила, это было чтобы спасти кого-то. В первый год — чтобы помешать Квирреллу украсть камень. Во второй — чтобы спасти Джинни Уизли. В третий — чтобы узнать правду о Блэке. И каждый раз он рисковал собой, а не кем-то другим. Это не высокомерие, профессор. Это глупость. Благородная, но глупость. Снейп прищурился, и Итан заметил, как его пальцы сжались в кулак под столом. — Ты защищаешь его. — Я констатирую факты, профессор. Вы сами учили меня наблюдать и делать выводы. Я наблюдал за Поттером четыре года. Он не его отец — он просто на него похож лицом. Вы же сами это знаете. Снейп молчал. Тишина в кладовой стала такой густой, что её можно было резать ножом. — А его отец? — вдруг спросил Итан, и его голос прозвучал тише, но твёрже. — Джеймс Поттер. Мой отец. Вы его ненавидели. Теперь вы будете ненавидеть и меня? Снейп замер. Его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение дрогнуло. В чёрных глазах промелькнуло что-то, чему Итан не мог дать названия, — не гнев, не боль, не удивление, а сложная, мучительная смесь всего сразу. Секунду он просто смотрел на Итана, словно видел его впервые. — Ты — не Джеймс Поттер, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала странная, почти неуловимая хрипотца. — Ты не твой отец. Я знаю это с тех пор, как ты создал Патронуса. У Джеймса был олень. У тебя — ворон. Этого достаточно. Он отвернулся и взял перо, но не писал — просто держал его, глядя в одну точку. — Ты невыносим, Морган. Как и твой отец. Но ты не он. И нет, я не буду тебя ненавидеть. Я уже слишком стар для новой ненависти. Продолжай работу. Итан кивнул. Он не улыбнулся, но внутри разлилось странное тепло. Он не знал, что именно Снейп испытывал к Джеймсу Поттеру. Но он знал, что только что перешёл невидимую черту. Поздно ночью, когда все в спальне уснули, Итан погрузился в беспокойный сон. Ему снился Святочный бал. Большой зал был украшен серебристым инеем, тысячи крошечных огней мерцали, как звёзды. В центре зала танцевали пары, и среди них — почему-то — был он, Итан. Он стоял у стены, глядя на танцующих, когда к нему подошёл Теодор. На нём была строгая мантия цвета тёмного серебра, а в волосах, обычно просто зачёсанных, сегодня блестели крошечные снежинки, которые не таяли. — Итан, — сказал Теодор, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Можно тебя пригласить? Итан почувствовал, как сердце пропустило удар. — Ты? — вырвалось у него. — Пригласить меня? — Да. — Теодор чуть улыбнулся — редкая, почти незаметная улыбка. — Я подумал, что будет справедливо, если я сделаю это первым. Ты всегда был впереди во всём остальном. Они вышли в центр зала, и вокруг них словно всё исчезло — не было ни музыки, ни толпы, ни свечей. Только снег, падающий откуда-то сверху, и тишина, в которой бились два сердца. — Я не умею танцевать, — признался Итан. — Я тоже, — ответил Теодор. — Но с тобой это неважно. Теодор положил руку на плечо Итана, Итан — на талию Теодору. Они двигались медленно, неуверенно, но не останавливались. Итан чувствовал тепло его ладони, слышал его дыхание, видел его глаза — тёмные, глубокие, полные того, что он так долго пытался игнорировать. — Итан, — тихо произнёс Теодор. — Я хочу тебе кое-что сказать. То, что я понял уже давно, но боялся произнести вслух. Я не умею говорить о таких вещах. Но я умею думать. И я думал об этом весь семестр. О том, что я чувствую, когда ты рядом. О том, почему мне важно, чтобы ты был в порядке. О том, почему я согласился пойти с тобой на этот бал. Я анализировал, как анализирую всё в своей жизни, и пришёл к выводу, который меня пугает. И одновременно — успокаивает. — Какой вывод? — прошептал Итан. Теодор поднял на него глаза. — Я люблю тебя, Итан. Не как друга. Не как союзника. Как человека, без которого я не хочу жить. Снег падал, беззвучный и мягкий, и мир замер. — Я тоже, — выдохнул Итан. — Я тоже тебя люблю. Я не знал, что это. Думал, это просто дружба. Но это не дружба. Это что-то большее. Я понял это… Он осёкся. Теодор протянул руку и коснулся его щеки — легко, почти невесомо. А затем наклонился вперёд, и их губы встретились. Поцелуй был коротким, почти неуверенным. Но в нём было больше, чем в тысяче слов. Итан проснулся. Он лежал в темноте, глядя в каменный потолок спальни, и сердце колотилось где-то в горле. Сон всё ещё держал его — тёплый, яркий, невероятно реальный. Он чувствовал прикосновение Теодора к своей щеке, слышал его голос, видел его глаза. «Я люблю тебя, Итан. Как человека, без которого я не хочу жить». Итан резко сел на кровати. Рядом, на соседней койке, мирно спал Теодор. Настоящий Теодор. Его друг. Его союзник. Его… «Нет. Это был просто сон. Глупый, бессмысленный сон». Но разочарование, которое он испытал, проснувшись, было таким острым, таким реальным, что Итан не мог его игнорировать. Он смотрел на спящего Теодора и чувствовал, как внутри всё переворачивается. «Что, если это не просто сон? Что, если я действительно…» Он не закончил мысль. Не позволил себе. Вместо этого он лёг обратно, уставился в потолок и пролежал так до самого рассвета, не сомкнув глаз. Сон был слишком ярким, слишком настоящим. И он не знал, что с этим делать. На следующее утро Итан был сам не свой. Он отвечал невпопад, избегал смотреть Теодору в глаза, а когда тот спросил, всё ли в порядке, слишком резко ответил: «Да. Всё нормально». Теодор прищурился, но ничего не сказал. Он не давил. Он умел ждать. К счастью, Итан знал себя: лучший способ отвлечься от беспокойных мыслей — это действие. И он направил всё своё внимание на то, что у него получалось лучше всего, — на магию. Занятия по Защите от Тёмных искусств, тренировки Патронуса и, конечно, его личный проект: беспалочковая магия. Тем же вечером, сидя в своей нише за гобеленом с морским змеем, он снова и снова пытался зажечь огонёк без палочки. Пальцы покалывало, воздух нагревался, но искра ускользала. Он не сдавался. Он знал, что ищет не просто новое заклинание, а другой способ взаимодействия с магией — такой же, каким пользовались древние волшебники. После очередной неудачи он полез в сумку за тетрадью, чтобы сделать запись о странностях Грюма, и наткнулся на книгу в потёртом переплёте, которую Теодор дал ему ещё в прошлом году. «Забытые обряды древних: кровь, слово и тишина». Он пролистнул её, и взгляд упал на главу, которую он раньше пропускал: «О языке, на котором говорит магия». «В древние времена, — говорилось в книге, — волшебники не использовали заклинаний в привычном нам смысле. Они не приказывали магии, а просили её. Они говорили с ней на языке, который был старше слов, старше рун, старше самой речи». Итан читал дальше, и каждое слово отзывалось в нём глухим эхом узнавания. Он всегда чувствовал, что магия — живая. Что она отвечает на намерение, а не на команду. Что палочка — это костыль, удобный, но не обязательный. И теперь, читая эти строки, он понимал: он не просто выдумывает что-то новое. Он возвращается к истокам. «Волшебник, желающий говорить с Магией без посредников, должен пройти три шага: Познать себя, Познать мир и Познать грань между ними. Только тот, кто понял свою суть, может надеяться, что Магия ответит ему напрямую». Три шага. Три сестры. Итан захлопнул книгу и уставился в темноту. «Познать себя. Познать мир. Познать грань. Это как три свечи — Магия, Смерть, Судьба. Всё связано. Всё ведёт к одному». Он закрыл книгу и долго сидел в тишине. Беспалочковая магия — это не просто навык. Это путь. Путь, который он уже начал. И он пройдёт его до конца. Ночью, после отбоя, в гостиной Слизерина было тихо. Итан сидел у окна, глядя на тёмную воду озера, когда рядом бесшумно появился Теодор. — Ты сегодня странный, — сказал он без предисловий, садясь в соседнее кресло. — Избегаешь меня. Не смотришь в глаза. Я что-то сделал не так? — Нет, — ответил Итан слишком быстро. — Ты ничего не делал. Просто… задумался. — О чём? Итан колебался. Он не мог рассказать правду. Не сейчас. Возможно, никогда. Но он мог рассказать о другом — о том, что тоже не давало ему покоя. — О книге, которую ты мне дал, — сказал он, доставая старый фолиант. — О магии без палочки. О том, что мы делали в каменном круге. Я читал главу «О языке, на котором говорит магия». Там говорится о трёх шагах. Познать себя. Познать мир. Познать грань между ними. Это похоже на то, что я и так делаю — просто не называл. Теодор взял книгу и пролистал несколько страниц. Его лицо, как всегда, было спокойным, но Итан видел, как загорелись его глаза — тот самый огонёк исследователя, который появлялся у него каждый раз, когда они находили что-то новое. — Три шага. Три сестры. Это не совпадение, Итан. Всё в магии связано. Ты это знаешь лучше меня. — Он поднял взгляд. — И ты идёшь по этому пути. Я вижу. Твоя аура снова меняется. Не так, как после ритуала — тогда она раскрылась. Сейчас она становится… глубже. — Я не колдовал без палочки, — признался Итан. — Пока не получается. Но я чувствую, что это возможно. Просто нужно время. И, может быть, ещё один ритуал. Теодор кивнул. — Мы сделаем это. Когда будешь готов. Они замолчали, глядя на звёзды. Итан думал о том, как странно устроена жизнь. Он сидит здесь, в гостиной Слизерина, с человеком, который стал ему ближе всех на свете, и говорит о древней магии, о трёх шагах, о языке, на котором говорит сама Вселенная. А между ними висит недосказанное — то, что он увидел во сне и не может забыть. «Познать себя», — повторил про себя Итан. «Может быть, это не только о магии. Может быть, это и обо мне. О том, кто я. И кого я…» Он не закончил мысль. Но впервые за долгое время ему показалось, что он на правильном пути.