étouffement. удушье

спать на одной кровати мы не стали. не обсуждали это. я молча уснул на диване, скорее, даже не из принципа, что не хочу спать с ноксом и точка, а вырубился от усталости и не заметил. мы работали вчера вместе. тоже практически молча, так как говорить нам было не о чем. странно, да? новые люди, а говорить уже не о чем. такова жизнь. он говорил мне что-то по поводу оружия и так далее, но я и без него многое знал. мы разбирали, чистили, смазывали и обратно собирали. такая же монотонная, даже медитативная работа, которая успокаивала мои нервы, в отличие от последующих бумажек. сначала нокс хотел меня научить, так как думал, что я новичок в этом. признаю, я бы также подумал. молча слушал его, кивал, редко говорил «угу, ага», а дальше монотонность. он молчал, я молчал. иногда к нам заходил джо — такой же, как и мы. оружие, все дела. проверял, что мы делаем и как скоро закончим. изредка я выходил покурить, так как долго без курения проработать не мог. зависимость та ещё. нокс же курил во время работы, не отвлекаясь и держа сигарету у уголка губ. лично я так не мог, курение для меня — отдельный ритуал. я, мои мысли и сигарета — всё. пепел сыпался ему на рукав свитера. я почти навязчиво хотел стряхнуть его, но не мог позволить. навязчивое состояние. обсессия. компульсия. да идёт оно всё нахуй! я просто хотел стряхнуть этот чёртов пепел, лишь бы глаза не мозолил. руки чесались, но я дальше занимался своим делом и пытался не кидать взгляды на этот ебучий рукав. да, настолько всё плохо у меня бывало временами. дома же обстояли дела то ли хуже, то ли интереснее. нокс поставил меня перед одним «замечательным» фактом — он не умеет готовить. совсем. прям вообще. я-то приготовил. мне лишь бы он не сдох, а то выберут напарника, который умеет готовить, но какой-нибудь суп с мышьяком или макароны, складывающие надпись «ты сегодня сдохнешь». этот хотя бы не будет в состоянии меня нормально отравить. может, разве что поджечь кухню, но я пока не знаю, как всё плохо, к плите он не вставал. не то чтобы я его не пустил — он сам не пошёл. лежал себе на диване, а потом пришёл и началось. «а почему ты так лук режешь?» «а как ты понимаешь, когда надо солить?» «а как ты понял, что макароны сварились?» и подобные расспросы в стиле «а как? а почему? а зачем?». мой тяжелый вздох, наверное, слышали все в чикаго, но я терпеливо отвечал. он же кивал головой. ещё у нокса есть привычка, которую я сразу невзлюбил — он слишком близко. я готовлю, он выглядывает через плечо, подбородок касается моего плеча. мы работали — он стоит со мной плечом к плечу, хотя я пытался отодвинуться. мои тяжелые вздохи он воспринимал за то, что я устал. да, устал стоять так, блять, близко с незнакомым человеком. это мы один день отработали, а я понял, что будет очень и очень сложно. надеюсь, что хотя бы не невыносимо. я попросту привык к крису, который понимал меня без слов, так как я мог уйти буквально в середине диалога, стоило ему сделать маленькую паузу. нокс не понимал молчания — ему нужен ответ, а если я не отвечаю, то начинает докапывать, чтобы ответил. ещё крис много говорил, так фоном, чтобы не было такой тишины, а нокс же поболтал, объяснил и замолчал. всё. возможно, новая специальность мне больше нравилась своей медитативностью и тем, что работал я уже без перчаток. ничего тут интересного нет. разборка, чистка, сборка, бумажки. всё также скучно, а думать о том, что я снова занимаюсь чем-то аморальным — я не хотел, поэтому сводил всё к человеческой скуке. но и ничем по-настоящему интересным мы никогда не занимались. бумажки — что-то типа бухгалтерии, но в сфере криминала. очень мило. наша «смена» подошла к концу. нокс хлопнул меня по плечу, а я слишком резко отстранился. он поправил очки и улыбнулся, сказав: — поехали. мне осталось устало кивнуть. всё, как и всегда, только с новой работой. я перепрыгивал через ступени, нокс сбегал по ним. надеюсь, что дорога пройдет в такой же тишине, так как голова у меня трещала по швам, а ещё какого-то пиздеца я уже не выдержу. мы сели, нокс тихо насвистывал неизвестную мне мелодию. я наблюдал за его профилем. ровный. прямой нос. лоб плавно переходит к носу, от носа к губам, от губ к подбородку. он такой бледный, что вены и капилляры видны на щеках. я некоторое время его рассматривал из любопытства. фотография — это одно, а он тут, рядом — другое. я уже хотел спокойно отвернуться, пока нокс не включил какой-то рёв из самой преисподней под визжание гитары. голова затрещала сильнее, он слегка покачивал головой, а я потер виски и закурил. — открой окно. — зачем? кури так, можешь пепел скидывать, я потом уберу. блять. — я задохнусь. открой окно. он вздохнул, но окно открыл, хотя его музыка вообще мешала мне думать, а насвистывание стало очень тихим, да, нокс до сих пор свистел — губы также сложены в трубочку. — ты знал, что напарник джо повесился на прошлой неделе? — спросил нокс так, будто обсуждать подобное — что-то обычное. для меня перестало быть диковинкой обсуждение наркотиков, но не самоубийств. тема для меня неприятная и довольно личная. — его кто-то пытался остановить? — никто и не знал! джо нашёл его в петле у них дома. повесился на ручке двери, — он перекрикивал меня. — сделай тише, нокс! — он ещё записку оставил! написал, что джо был хорошим напарником, но мысли о смерти оказались сильнее любви к нему! — нокс, сделай, чёрт возьми, тише! я чувствовал себя очень странно и совсем уж, блять, неуютно, хотя когда я вообще чувствовал какой-либо уют? он резко выключил музыку. мы ехали молча, ни одного слова больше не проронили вплоть до квартиры. мужчины умирают от своих рук больше, но женщины чаще пытаются. — тот напарник ничего джо не отдавал? — спросил я уже в квартире, когда нокс собирался завалиться на диван вместе с пепельницей. — у него ничего не было, чтобы отдать. я не хотел забивать этим голову. пошёл готовить. себе и ноксу. это в какой-то мере меня отвлекало, но как-то я сильно задумался и чуть не отрезал себе палец. а вот у него было, что отдать. почти все мои свитера и рубашки. я почувствовал, как нож коснулся моего пальца, и одёрнул руку. с тех пор я стараюсь быть аккуратнее. нокс себя долго ждать не заставил и уже стоял у меня над душой. я пытался это терпеть и прямо ему ничего не говорил, вы знаете, мы слишком мало знакомы, чтобы я его в лицо назвал кретином или мудаком. он видел, как я чуть не отрезал себе палец. — ты воняешь сигаретами, — сказал он мне в ухо, а когда я повернулся, у него была мина, будто целый лимон в рот засунул. я закатил глаза. — ты не лучше. — нет, ты куришь как паровоз. — ты тоже. — я — нет. — ты — да. — заткнись. я и заткнулся. — а что ты будешь готовить? — суп. — а мне он понравится? — а меня это волнует? — я приподнял бровь, а нокс тянулся к печенью, которое забрал с работы, тут же он получил шлепок по руке от меня. — кто сладкое ест перед супом вообще, нокс? он надулся, руку убрал, но не отошёл. упаси меня, господи, от этого человека. мне плевать, будет ли он есть или нет, понравится или нет. какая мне разница? в первую очередь, я сам голоден, но его дыхание у меня на плече буквально говорило о том, что нокс тоже ждёт и хочет. он тихо действовал мне на нервы. я заметил за ним маленькую привычку. да, живем вместе мы мало, но что-то я заметил, потому что не обращать на него внимание — тяжело. нокс первый есть не начинал, ждал, пока я сяду за стол с ним. не знаю, с чем это связано, возможно, так было в семье, кто его знает? — отойди, — говорю, а он стоит и смотрит на меня так, будто я говорил на языке, которого он не знал. ёбаный глухой полиглот. — отойди, нокс, что неясно? — почему? я вытаращился в ответ. в основном мои просьбы понимали с первого раза, никто не грел мне затылок своим дыханием и не сталкивался бёдрами. такой близкий контакт был непривычен, а сейчас и вовсе неприятен. нервно. — потому что мне не нравится, что ты так близко, — я максимально смягчил ответ. не хотел обижать так сходу. изначально, конечно, хотел сказать, чтобы отъебался и не трогал меня. нокс не смотрел мне в глаза, подумал и сел на стол. я вообще заметил, что долгого контакта глаз он держать не может. так уж и быть. пусть сидит хоть на столе, я не любил это, но не просил слезть. он будто не находил себе места. ходил по кухне, смотрел что-то, трогал или спрашивал, но я прослушал все вопросы и ответов не дал. надеюсь, там не было ничего из разряда: «а для чего на кухнях полотенца?». я не смотрел, как нокс ел, но иногда кидал взгляды, так как мы сидели напротив друг друга. он ощущался человеком, которому абсолютно плевать, что есть, и ел то, что готовил я. мы состоим в одной организации, он не умеет готовить и спокойно ест то, что готовлю я, хотя если бы у меня были проблемы с головой похуже нынешних, то я был бы в состоянии его отравить. кажется, он совсем не держит меня за человека, способного на отраву в супе. да блять! я тоже ел этот ёбаный суп, который пересолил, и сидел бесился. лучше бы отравил, чем пересолил. нокс не жаловался, а я уж молча думал, когда успел отвлечься и бахнул так много соли. даже аппетит пропал, но у меня привычка сидеть за столом и доедать. ненавижу эту привычку. физически жопу со стула оторвать не могу. нокс очень громко прихлёбывал. возможно, лично мне казалось очень громко, потому что в общем было тихо и после нашего маленького спора я чувствовал себя неловко. не мог я ему в лицо сказать, чтобы он жрал уже с закрытым ртом. ладно, я чувствовал себя не неловко, а последним слабаком. почти ничего не могу сказать в лицо чёртовому ноксу, будто боялся его обидеть. после он вязал, сидя в кресле. сам в шоке не меньше. я полулежал на диване, закинув ногу на спинку, а он вязал что-то похожее на игрушку. я от него вообще много чего ожидал, но не подобного хобби. видимо, нокс занимается этим уже очень давно, судя по тому, как ему ловко и быстро удавалось делать петли. интересно. меня снова клонило в сон. будучи в квартире с другим человеком, я никогда не ощущал подобной тишины, но мне одновременно с этим было дискомфортно. я прикрыл глаза. он щёлкал спицами в такт настенным часам.