étouffement. удушье

я соврал. насчёт алкоголизма. у нас с ноксом оказались общие интересы. какие? бухать по вечерам. мы после работы покупали чаще всего виски и пили на кухне в тишине. и под конец вечера, под ночь, я свои же слюны по столу чуть ли не размазывал, пока нокс уходил в комнату. ага, не алкоголик. то же самое, что сказать: «я пью каждый день, но алкогольной зависимости нет». я выпивал больше нокса, но он пьянел быстрее меня и уходил в спальню. мне надо было еще час точно проторчать на кухне, допить, понять, что жизнь — это сплошной пиздец, который я почему-то терплю. были бы у меня стальные нервы, я бы хвастался, но свои нервы я теряю, когда пью первый стакан виски. нокс несильно раскачивался на стуле, будто не мог усидеть на жопе смирно. хотя, по всей видимости, не мог. я бесился, но молчал. ну, указал бы я, он бы ответил, что слушать алкоголика себе дороже, и то это правда. пять лет назад я ничего бы не говорил и просто пил себе в удовольствие. двумя годами ранее я бы сказал, что не могу терпеть алкоголь. несколько дней назад нокс молча завёл меня в отдел с алкоголем и спросил: «возьмем?». возьмем. конечно, возьмем. по утрам я выглядел ужаснее, чем когда-либо. конченная жажда, кошмары, какой-то странный зеленоватый оттенок кожи, а кожа с губ отваливалась сухими кусками. нокс ходил такой же, еще и вялый с больной головой. я не меньше. запах ебучего виски у меня в носу уже засел. на работе я пытался делать то же самое, что и всегда. вы знаете. в голове была мысль, что мы приедем домой и снова засядем за бутылку. нокс молчал, но я чётко чувствовал его присутствие. он шмыгал, видимо, хроническое. его редкие фразы по типу: «налей ещё», — и всё. так я тебе, крис, и поверил. не пьёт нокс, конечно. бухает он, как чёрт, а я с ним за компанию. кажется, тот ещё скромник, блять, раз с коллегами ни разу не пил. когда пьёте, не курите. я так свалился перед диваном. на утро нокс подъебал меня, что я спал в очень милой позе. очень мило. ноги где-то на спинке дивана, а морда на полу. спина меня потом не благодарила, а проклинала — такую боль в пояснице я не испытывал уже давно. за эти пару дней мне даже надоело быть в этом подобии запоя. мы пили и ничего буквально не делали. нокс по виду, будучи пьяным, был всегда встревожен, я же чувствовал себя немощным овощем, который только курит и пускает слюни. меня корёжило от отвращения. дверь склада открылась. я подумал, что это нокс вернулся с перекура, но ощутил относительно маленькие ладони у себя на груди. на груди, блять. ноксу противно дышать в мою сторону, не говоря уже о том, чтобы коснуться меня так. это виктор прижался ко мне со спины, нагло пуская руки к моей груди и сжимая её. я тяжело вздохнул. от горечи происходящего. иногда я жалел, что большинство моих футболок обтягивают то, что его так привлекает. — виктор. — да, мистер де марсо? — промурлыкал он. и, да, это наёмный убийца. — ты мыл руки? — не-а. — тогда не трогай меня. удивительно, он правда отошёл, взял папку со стола, полистал и показал мне, указав на графу пальцем. — это надо подписать тебе, — виктор указал на место рядом, — а это ноксу. я позже заберу. — проблем нет. — а ещё надевай эту футболку чаще, — он подмигнул мне, а я глянул на свою футболку. ну да, надо было именно сегодня надеть то, что облегает всё, что так любит виктор и не только он. многие футболки обтягивали только мои плечи и грудь. тяжело. виктор из отдела наёмных убийц, где является главным. этот шкет старше меня на год, ходит по мужикам, пытается расклеить меня на трах — убийца, именно, прозвище, вроде «снайпер». в отличие от того же самого криса, он выглядел прилично, но я его отшивал. следом за ним зашёл нокс. я сразу почувствовал вонь его сигарет и парфюма, который меня раздражал, а ему нравился. — тут был виктор? — да, подпиши, — я подвинул ему папку и повернулся. нокс жмурился, водя пальцем по листу. я решил упростить его страдания и показал, где нужно подписать. он посмотрел на меня пару секунд. — не надевай эту футболку. блять. прицепились, как пчёлы к нектару. нокс выглядел не очень довольным. тут варианты: либо он встретил виктора, что менее вероятно, либо ему снова противно от меня, либо похмелье. мне без разницы. я просто хотел закончить с работой. не слушать виктора и нокса тем более. у него тон был какой-то... ревнивый, что ли. возможно, алкоголь чуть проплавил мои мозги, которых и так было немного, и я решил, что нокс ревнует. рожа недовольнее обычного. глупости. он мял край документа, смотря в одну точку. я не пытался смотреть туда же, потому что там нет места мне, и мне там вовсе неинтересно. — а он тебя трогал? — нокс посмотрел на меня и отвернулся. — трогал. ещё бы такому, как виктор, меня не трогать. он никогда не упустит возможности схватить меня. нокс покачал головой и продолжил работать. будем ли мы пить сегодня? меня правда интересовал этот вопрос. мне морально нужно подготовиться: пускать слюни на стол либо на трезвую находиться в собственной голове, что я не очень хотел на самом деле. выбор был, но мы помним, что выбор — иллюзия. по факту, его нет. я разглядывал свои руки и не увидел в них ничего нового или особенного. разве что пальцы, между которыми я держал сигарету, пожелтели. нокс, как понимаю, пытался не сойти с ума от головной боли. по нему это видно. заметил ненароком. он сильно хмурится, сжимает зубы, чтобы не чувствовать боли, хоть и усиливает её таким образом. я молчал. ему не до моих умозаключений. на его руках намного больше вздутых вен, они бледнее, ногти аккуратнее. дома нокс вяжет. уже не игрушку. какую-то одежду. видимо, свитер. да, свитер летом. я его логики не понимал и не пытался. сам готовил ужин зачем-то на двоих. попросту не хочу, чтобы нокс сдох от голода, и всё, а ещё, если пить, то на голодный желудок не очень. уже пробовал, не понравилось, кривился от боли большую часть ночи. мне нравилось, что когда нокс занят своим делом, то не трогает меня и не задаёт тупых вопросов. тишина. практически. он стучит спицами, шмыгает, тяжело вздыхает, словно для привлечения внимания. настенные часы тикают. все эти звуки почти усыпляют меня, но нет. пока я, блять, готовлю — меня ничего усыпить не должно. мне всё ещё непривычно находиться с кем-то в одном помещении, в одной квартире, видеть чужую невыспавшуюся рожу с утра. нокс спал дольше на час. я за это время успевал переделать всё и сидел в тревоге, что же мне сделать ещё. на балконе утром он наваливался на меня. иногда. в эти мгновения я испытывал пик дискомфорта. нокс утыкался мне в плечо лбом, а когда я пытался отодвинуться, он меня останавливал. холодно. утром отвратно холодно. laisse-moi tranquille, точнее рассвет красивый, да. ближе к полудню я выглядел приличнее. губы так не трескались, и я не сдирал корку на них. кожа снова становилась такой же розовой, как и всегда, а синяки под глазами будто слегка сходили. нокс не был уже таким мертвенно-бледным и не корёжил ебальник от боли. я вообще не знаю, пьёт ли он какие-то таблетки, если пьёт, то где хранит. мне только таблетки от похмелья подавайте, чтобы от злости не разрывало на части. свежий воздух. снова он. я забил на это ощущение свободы, которого вовсе и не было, просто дышал, пока снова не начал курить или чувствовать запах пороха, который ненавидел. руки и сами знали, где сигареты. минуты свежего воздуха хватило, чтобы я уже стоял смолил. нокс занимался бумажками внутри. отчасти я его заставил для профилактики против лени. солнце потихоньку садилось. мы снова засиделись до самого вечера. если нокс не справится с документацией, то домой попадём ночью, и я буду проклинать его всю оставшуюся неделю. я решил зайти внутрь, чтобы проверить нокса. да, с сигаретой, плевать. — ты всё? — я подошёл поближе и услышал тяжёлый вздох наряду с тем, что он, кажется, ударил кулаком по столу. — почти. — что значит «почти»? — то и значит, рыжий. допишу и домой поедем, — нокс снова посмотрел. я уже немного научился распознавать в его глазах злость, но тут не в глазах было дело. его тон говорил сам за себя. в принципе, это уже ясно. он не ел с утра и бунтовал от голода, а я просто заебался его ждать. осознание, что ему надо ещё и готовить, вводило меня в тихую злость, потому что если не я, то никто. он останется голодным и злым, как и я. блять. я сел на стул рядом с ним. нокс быстро писал, сгорбившись над листами бумаги. хотелось ему сказать, чтобы выровнялся, но, казалось, что он убил бы меня на месте за это. я устал ждать и не мог найти себе места. конечно, я сидел смирно и почти ничего не трогал, разве что какие-то бумажки в руках повертел, чтобы совсем от скуки не стухнуть. одна часть меня совсем не хотела доверять ноксу что-либо делать, а в остальном я забил. на разбирательства у меня не было сил, и лучше сделает он, чем у меня будет ехать крыша быстрее, чем сейчас. — ты можешь хотя бы минуту бумаги не дрочить и посидеть спокойно? — резко огрызнулся нокс, а я посмотрел на него так, словно вообще ничего не понял. — иди покури, невротик. кроме того, что я шокирован, сказать мне больше нечего. поэтому я курить не просто ушёл, я убежал на улицу, хоть и старался идти спокойно, но вышло никудышно. мне сложно не нервничать от усталости. нахуя я оправдываюсь? перед кем? осталось три сигареты. ясно, нервный срыв не за горами такими темпами. я до сих пор не научился брать с собой две пачки или хотя бы смотреть, сколько сигарет осталось. у меня снова разболелась голова. много думать не полезно. чрезмерные размышления ведут к головным болям. от свежего воздуха я, кажется, слегка опьянел даже и качнулся, прислонившись к стене. пусть чёртов нокс делает, что хочет, лишь бы не трогал меня хотя бы сегодня. сколько точно времени прошло — я не скажу. на улице значительно потемнело, а нокс вышел, толкая дверь бедром и закрывая на ключ. я посмотрел на него, он зыркнул на меня так злобно, что мне захотелось отвернуться или спросить, что случилось. я ничего не сделал, только пошёл за ним к машине. в ушах стоял гул от стука его ботинок по асфальту. у меня было чутьё, что если я скажу что-то не то, то нокс определённо мне врежет, и малым я не отделаюсь. последняя сигарета. ворчание нокса усиливалось. сначала это были просто слова, что он заебался. потом то, что я долго открываю дверь квартиры, потому что не попадал в замочную скважину из-за тремора. после он небрежно подтолкнул меня к кухне. — нахуй ты мне на мозги действуешь? — я слегка прикрикнул. нокс посмотрел на меня так, будто я в край ахуел. — я тебе не домработница. — я ничего не делал. если тебя раздражает то, что я даже дышу, то голову полечи, мудак рыжий. это было последней каплей этих дней. я разорался так, что себя же не слышал. видел, что нокс также шевелит губами, но не слышал его. он звучал как помехи у телевизора, и от того мне становилось страшнее в несколько раз. никакой страх не перебьёт гнев. нокс резко отошёл, взял пепельницу и кинул её в стену. осколки и пепел с окурками разлетелись по всему залу. изначально я не понял, что произошло вообще, пока не коснулся глаза, с которого активно шла кровь. на секунду я замер под слова нокса, что нам вообще нельзя жить вместе, я его заебал и вообще он бы убил меня. я сбежал. взял, блять, и резко сбежал в ванную, нокс же кричал мне в след, что мы не договорили, я его не слышу. мне и не хотелось его слышать. я потрогал верхнее веко. кровь залила мне большую часть лица, хоть и рана небольшая по моим меркам. тяжёлый вздох. всё тело трясло от злости. если бы я себя совсем не контролировал, то разбил бы зеркало, чтобы не видеть своего же злого лица. мне не нужно было ни своё лицо видеть, ни его. по крайней мере, не сейчас. рану я всё-таки обработал, и нокс в гостиной, судя по звукам, немного успокоился, хотя бы не было бормотания мата в мою сторону. разум-то прояснился, даже не знаю, что бы было, если бы эта стекляшка попала мне в глазницу. нокс бы потом питался супом из осколков стекла с приправами в виде разных летальных ядов. он голодный, я помню. его эту черту в виде неумения готовить я считаю крайне беспомощной. она вызывает у меня смешанные чувства: вроде ненависти, раздражения, мыслей по типу «тебе двадцать три года, что ты делал раньше?» и чего-то ещё, что я не хотел объяснять даже самому себе. я вышел из ванной. нокс сидел на диване и что-то вязал. пусть вяжет, лишь бы не орал, а я в сомнительной идиллии и гармонии что-нибудь приготовлю. тело всё равно подрагивало, а боль у века только начала ощущаться по-настоящему. я услышал, как нокс затих и куда-то пошёл. сначала хотел напрячься, но сразу же расслабился и забил вообще на то, куда он там ходит. хотел есть — пожрёт и спать ляжет. нокс резко и неожиданно развернул меня к себе, и я был близок к тому, чтобы оттолкнуть, но он плотно прижал меня к кухонному столу. — глаза закрой, блять, — шикнул нокс, а я послушался. он наклеил пластырь мне на веко, шлёпнул по щеке и отошёл. — жить будешь, к сожалению. — и тебе не сдохнуть. так, что я там говорил об отраве?